Шпион в доме любви. Дельта Венеры

В детстве у нас в доме работала служанка с Мартиники. Она носила широкие мятые юбки и подвязывала волосы цветастыми косынками. Она была мулатка, с очень светлой кожей и красивая. Она играла с нами в прятки. Когда наступала моя очередь прятаться, она садилась, а я забирался к ней под юбку. Там я сидел у нее между ног и едва дышал. До сих пор помню тот аромат, которых исходил из ее промежности и который уже тогда действовал на меня возбуждающе. Однажды я попытался потрогать ее, но она ударила меня по пальцам.

Я сохраняла позу и ничего не говорила. Он подошел и снял с меня мерку своим измерительным прибором. Внезапно я ощутила, что его ладонь легонько ласкает мои ляжки. Я продолжала стоять и все улыбалась ему, а он ласкал мои ноги так, словно лепил меня из глины. Он поцеловал мне ступни, погладил по ногам, еще и еще, и понежил ягодицы. Он обнял мои колени и поцеловал меня, после чего опустил на пол. Он крепко прижал меня к себе, лаская спину, плечи и шею. Я слабо трепетала. Руки у него были мягкие и сильные. Он ласкал все мое тело точно так же, как когда прикасался к моему скульптурному двойнику.

Мы подошла к дивану, он уложил меня на живот, разделся и лег сверху. Я почувствовала ягодицами его пенис. Он обнял меня сзади за талию и приподнял, готовясь к вторжению. Двигался он во мне ритмично. Я закрыла глаза, чтобы лучше его чувствовать и слышать, как член скользит взад-вперед в моем влажном влагалище. Он двигался так яростно, что производил звуки, которыми я упивалась.

Его пальцы впивались в меня с такой силой, что острые ногти причиняли боль. Эти отчаянные движения настолько меня возбуждали, что я открывала рот и кусала покрывало. Тут мы услышали звук. Мийар поспешно встал, схватил одежду и устремился по лестнице на балкон, где стояла скульптура, а я юркнула за ширму.

В дверь студии снова постучали, и вошла его жена. Меня била дрожь, но не потому, что мне было страшно, а потому, что нас прервали в самом интересном месте. Жена увидела, что в помещении никого нет, и удалилась. Мийар возвратился, уже в одежде.

— Подожди минутку, — сказала я и принялась одеваться.

Момент был упущен. Я по-прежнему была влажная и дрожала с головы до ног. Когда я натянула трусики, прикосновение шелка показалось мне прикосновением ладони. Я больше не могла выносить это состояние неудовлетворенной страсти. Я начала ласкать себя, как это делал Мийар, закрыв глаза и представляя, что это он. Я кончила, содрогаясь всем телом.

Мийару хотелось продолжить, но только не в студии, где нас могла застукать его супруга, и я согласилась на то, чтобы он подыскал другое место. Принадлежало оно одному из его друзей. Постель стояла в глубокой нише, над ней помещалось зеркало, а лампочки давали неяркое освещение. Мийар погасил весь свет и сказал, что когда мы вместе, должна царить тьма.

— Я видел твое тело и знаю его теперь настолько хорошо, что хочу чувствовать тебя с закрытыми глазами, просто чувствовать, какая у тебя нежная кожа. Ноги у тебя очень упругие и сильные, однако под моими руками они кажутся мягкими. Я обожаю твои ступни, потому что пальчики на них не согнутые, а такие же, как на руках, и эти красивые лакированные ноготки, и тонкий пушок на ногах.

Он медленно водил по всему моему телу, ощущая каждое углубление.

— Тебе нравится, как я ласкаю тебя между ног? Мне продолжать?

— Да, продолжай, — сказала я.

— Мне бы хотелось кое-чему тебя научить. Можно?

Он просунул палец между моими срамными губками.

— Сожми мой палец. У тебя там есть мускул, которым ты можешь обнимать член. Попробуй-ка.

Я попробовала. Палец в том месте очень меня возбуждал. Мийар держал его совершенно неподвижно, а я пыталась двигаться внутри и, когда сдавливала палец, чувствовала тот мускул, о котором он говорил, правда, довольно слабо.

— Да, вот так ты и должна делать, но только посильнее, — сказал он.

Я продолжала, у меня было такое ощущение, как будто на пальце смыкается маленький внутренний рот. Я хотела, чтобы он вошел в меня полностью, хотела сосать его своим влагалищем и потому делала так, как говорил Мийар.

Вскоре Мийар сказал, что хочет войти в меня и замереть, и чтобы я продолжала свои внутренние сокращения. Я попыталась проделать это с еще большей силой. Я очень возбудилась и чувствовала, что могу достичь оргазма в любой момент. Однако после того как я много раз сдавила член, Мийар вдруг застонал от возбуждения и быстро заходил взад-вперед, поскольку больше не мог сдерживаться. Я же просто продолжала делать одно и то же движение, и кончила вместе с ним, глубоко и очень сильно.

— Джон учил тебя когда-нибудь этому? — спросил Мийар.

— Нет.

— Чему же он учил?

— А вот чему, — ответила я. — Встань надо мной на колени и входи выходи.

Он сделал как я попросила. Член его был недостаточно тверд после недавнего оргазма, однако Мийар ввел его в меня рукой. Одной ладонью я ласкала ему яички, а двум пальцами другой руки держала за ствол член, двигавшийся взад-вперед. В конце концов он очень возбудился и член снова напрягся, так что помощи пальцев уже не требовалось. Через мгновение Мийар остановился.

Так не пойдет, я чересчур требователен, — сказал он странным тоном. — Иначе ты слишком устанешь перед встречей с Джоном.

Мы полежали, отдохнули и покурили. Я размышляла о том, ощущает ли Мийар по отношению ко мне что-нибудь, кроме эротического влечения, и задевает ли его моя любовь к Джону. И хотя он все время выглядел несколько уязвленным, он продолжал задавать мне вопросы.

— Ты сегодня спала с Джоном? У вас это получается больше одного раза? Как вы это делаете?

На протяжении последующих недель Мийар научил меня многому, чего я никогда не делала с Джоном и что испытывала на нем сразу же по мере обучения. В конце концов мое знание такого количества новых поз вызвало у него подозрение. Он знал, что был моим первым мужчиной. Когда я впервые сомкнула мускулы на его члене, он был поражен.

Со временем мне стало трудно поддерживать отношения с обоими любовниками, однако я получала наслаждение от сопряженных с этим опасностей и напряжения.

Лилит

Лилит была фригидна, на счет чего у ее супруга имелись некоторые подозрения, хотя сама она ломала комедию. Это привело к следующему событию.

Лилит никогда не употребляла сахар, поскольку боялась располнеть, а пользовалась вместо него специальными сладкими таблетками, которые всегда держала под рукой в сумочке. В один прекрасный день, когда они у нее закончились, она попросила мужа купить ей еще по пути домой. Он принес ей коробочку, похожую на ту, которая была у нее раньше, и после обеда Лилит бросила в кофе две таблетки.

Муж сидел и смотрел на нее с выражением нежной терпимости, которое часто возникало на его лице, когда с ней происходил очередной нервный припадок, кризис, когда она думала только о себе, начинала себя ругать и впадала в панику. Подобное драматическое поведение супруги не могло поколебать его терпения и душевного равновесия. Она всегда бесилась в одиночестве, злилась в одиночестве и переживала огромные чувственные потрясения, в которых ее супруг не принимал ни малейшего участия.

Это было несомненно символом нехватки эротического напряжения между ними. Муж отметал все ее примитивные требования и угрозы и отказывался переходить на ту область чувств, где царствовали ревность, страх и борьба.

Если бы он ответил на ее требования и согласился на роль в этих драмах, она бы наверняка привязалась к нему физически гораздо сильнее. Однако муж Лилит понятия не имел о том, как нужно пробуждать страсть в женщине и не знал ничего о тех прологах, которые необходимы некоторым примитивным натурам. Вместо того, чтобы идти ей навстречу, как только волосы ее электризовались, лицо оживало, глаза начинали метать молнии, а тело становилось беспокойным и нервным, как у рысака, он ретировался за стену объективного понимания, дружеского подтрунивания и приятия ее поведения, словно речь шла о каком-то животном в зоопарке, над которым смеешься, но настроение которого не понимаешь. Именно из-за этого Лилит и чувствовала себя в изоляции — все равно что дикий зверь в безжизненной пустыне.

Когда бы она ни приходила в лихорадочное бешенство, мужа никогда не оказывалось поблизости. Он был как некое высшее анонимное существо, которое выжидало, пока она снова не придет в себя. Если бы он вел себя как такое же примитивное животное и ждал ее на другом конце пустыни, если бы он встречал ее с таким же возбуждением в волосах, в коже и в глазах, если бы он явил перед ней то же примитивное поведение и только ждал повода, чтобы броситься в ее бешеные объятия и ощутить тепло и силу противницы, тогда бы они, быть может, и нашли друг друга. Их враждебность могла бы развиться в страсть, их губы могли бы встретиться, и они почувствовали бы зубы и языки друг друга. В ярости их половые органы соединились бы, а тела обрели бы одновременную разрядку этого жестокого напряжения.

В тот вечер он точно так же сидел и рассматривал ее с этим выражением в глазах, а она устроилась под лампой и яростными мазками воплощала замысел, так словно потом собиралась его поглотить.

Вдруг муж заговорил:

— Кстати, то, что я привез тебе и что ты растворила в кофе, было вовсе не сахаром. Это была «испанская муха», порошок, который вызывает эротическое возбуждение.

Лилит была потрясена.

— И ты мне это дал?

— Да, я хочу взглянуть, какое он окажет на тебя воздействие. Я посчитал, что нам обоим будет от этого хорошо.

— Ах, Вилли, — сказала она, — ну и шутку ты сыграл со мной! А я-то обещала Мабель сходить с ней в кино. Мне необходимо это сделать, она просидела дома всю неделю. Что если это начнет действовать во время фильма?

— Если ты ей пообещала, то, естественно, должна идти. Но я тебя дождусь.

Отправляясь за Мабель, Лилит находилась в состоянии острейшего возбуждения. Она не решилась признаться в том, что с ней сделал муж. У нее были свежи в памяти те истории, которые она слышала об испанской мухе. В восемнадцатом веке ею много пользовались во Франции. Лилит вспомнилась история об одном сорокалетием дворянине, который, устав от любовных связей с самыми красивыми женщинами, так сильно влюбился в танцовщицу, которой было всего двадцать лет, что провел в ее постели трое суток — и совершил этот подвиг с помощью испанской мухи. Лилит пыталась представить себе, как это произойдет, как она внезапно и без предупреждения ощутит воздействие и будет вынуждена поспешить домой к мужу и признаться перед ним в том, что возбуждена.

Она не могла заставить себя сосредоточиться на фильме. Мысли смешивались у нее в голове. Она напряженно сидела на краешке стула и старалась не пропустить того момента, когда порошок начнет действовать. Она вздрогнула, когда поняла, что сидит с раздвинутыми ногами в задравшейся выше колен юбке.

Она решила, что это знак, и что она уже возбуждена. Она попыталась вспомнить, приходилось ли ей когда-либо прежде вот так же сидеть в кинотеатре. Она восприняла эту позу с широко раздвинутыми ногами как наиболее вызывающую из всех, какие только можно придумать, и поняла, что мужчина, сидящий перед ней в следующем ряду, который располагался пониже уровнем, может заглянуть ей под юбку и насладиться зрелищем ее новых трусиков и подвязок, которые она купила в тот же день. Все, казалось, говорило о том, что вечером ее ждет настоящая оргия. Должно быть, она инстинктивно предчувствовала это, когда покупала кружевные трусики и подвязки кораллового цвета, так замечательно дополнявшие ее стройные ноги танцовщицы.

Она сердито сдвинула ноги. Если это дикое возбуждение овладеет ею сейчас, она не будет знать, что делать. Просто сослаться на головную боль и уйти? Или воспользоваться Мабель — Мабель, которая всегда была от нее в восторге. Хватит ли у нее смелости дотронуться до Мабель? Она слышала о женщинах, которые приходят в кино, чтобы поласкать друг дружку. Одна из ее подруг таким же вот образом сидела в темноте кинозала, пока ее спутница медленно расстегивала у нее на боку юбку, просовывала между ног руку и так долго ее ласкала, что в конце концов подруга кончила. Впоследствии она неоднократно повторяла это переживание, оставаясь неподвижной верхней частью тела, в то время как рука неотступно ласкала ее в темноте. Произойдет ли с ней сейчас то же самое? Она никогда еще не пробовала прикасаться к женщине, однако несколько раз представляла себе, как было бы восхитительно почувствовать округлые женские ягодицы, нежный живот и особенно эту гладкую кожу между ног. Иногда, ложась вечером в постель она пыталась ласкать себя сама просто для того, чтобы почувствовать, что значит трогать другую женщину. Она часто ласкала свои груди и воображала, что это груди посторонней женщины.

Она прикрыла глаза и постаралась представить себе тело Мабель, Мабель, обладавшую очень круглыми грудями, вот-вот готовыми выпрыгнуть из чашечек купальника, и полными смешливыми губами. Как бы это было замечательно! Однако между ее ног не было того теплого возбуждения, которое могло бы побудить ее потерять самообладание и потянуться к Мабель. Таблетки еще не начали действовать. Между ног было холодно и неподвижно. Она ощутила напряжение и не смогла расслабиться. Если она сейчас притронется к Мабель, то не сумеет продолжить и стать более интимной. Надета ли на Мабель юбка, открывающаяся сбоку, и понравится ли ей эта ласка? Лилит теряла покой. Забываясь, она всякий раз вызывающе раздвигала ноги, как балийские танцовщицы, которых ей довелось повидать и половые органы которых оказывались таким образом совершенно беззащитными.

Фильм закончился. Лилит медленно ехала по темным улицам. Неожиданно свет фар упал на автомобиль, припаркованный у тротуара. В нем сидела пара, ласкавшая друг друга так, что это даже близко не походило на обычные сентиментальные игры. Женщина сидела на коленях у мужчины спиной к нему, и по его телу было видно, что сейчас у него будет оргазм. Он был уже настолько близок, что мужчина не смог сдержаться, когда луч фар упал на него. Он вытянулся, чтобы ощущать все движения партнерши, а та, казалось, готова была от возбуждения лишиться чувств.

При виде этой сцены Лилит глотнула воздух, а Мабель, посмеиваясь, заметила:

— Застукали мы их.

Выходит, Мабель пробовала кончить, получить то, чего так неистово желала Лилит и чего она никогда не испытывала. Лилит захотелось спросить ее:

— Ну как?

Но ведь скоро она сама должна была это узнать. Ей придется пережить все то, что она знала только из грез, которым посвящала все время, пока находилась одна дома. Делая мазки, она размышляла: Ну вот сейчас ко мне придет тот мужчина, в которого я влюблена. Войдет он в комнату и скажет: «Разреши мне раздеть тебя». Мой муж всегда меня раздевает — он раздевается сам, ложится в постель и если хочет быть со мной, то гасит свет. Но этот мужчина снимает с меня одежду медленно. Благодаря этому у меня оказывается много времени для того, чтобы почувствовать его, ощутить телом его руки. Сначала он расстегивает мой пояс, обнимает меня за талию и говорит: «Какая же у тебя красивая талия, какие красивые и изящные линии!». Потом он медленно расстегивает блузку, так что я чувствую, как его пальцы высвобождают каждую пуговку и постепенно переходят на мои груди, пока те не оказываются изъятыми из-под блузки, а он любит их и сосет, как младенец, слегка покусывая зубами, отчего по всему телу пробегают мурашки и каждое нервное окончание трепещет. Добравшись до юбки, он становится нетерпеливым и срывает ее. Он очень возбужден. Он не гасит свет, но смотрит на меня страстно, и я читаю в его глазах восторг. Он боготворит меня, согревает руками мое тело и ждет, пока я не познаю такое же возбуждение.

Уж не испанская ли муха так ее распалила? Отнюдь, то были, как всегда, ее собственные фантазии — и только. И все-таки ей захотелось испытать то же, что переживала эта пара в автомобиле.

Когда она возвратилась домой, муж читал. Он поднял на нее взгляд и лукаво улыбнулся. Ей не хотелось сознаваться в том, что таблетки не подействовали. Она сама себе удивлялась. Какая же она холодная женщина, если ничто не может ее возбудить — даже таблетки, которые помогли дворянину восемнадцатого века заниматься любовью три ночи и три дня подряд! Да она просто выродок какой-то! Даже ее муж не должен об этом знать. Он поднимет ее на смех и, в конце концов, подыщет себе более теплокровную женщину.

Она стала раздеваться и полуголой прохаживаться по комнате и расчесывать перед зеркалом волосы. Ничего подобного она никогда прежде не делала. Ей было безразлично, хочет ли ее муж, да и сама она ничего с этого не имела. Через это нужно было просто пройти, и она согласилась только ради него. Это была ее жертва. Его возбуждение и удовлетворение, познать которые вместе с ним она не могла, были ей отвратительны. Она чувствовала себя проституткой, которая занимается этим за деньги. Она была проституткой, лишенной чувств, которая отдает ему свое пустое бесчувственное тело взамен его любви и преданности. Она стеснялась того, что тело ее настолько мертво.

Однако когда она наконец легла в постель, он сказал:

— По-моему, испанская муха пока не произвела на тебя должного действия. Я хочу спать, так что ты уж меня разбуди, если что…

Лилит попыталась заснуть, но только лежала и ждала того мгновения, когда озвереет от страсти. Когда минул час, она пошла в ванную. Она прихватила с собой коробочку и приняла десять таблеток, думая: «Уж это-то должно подействовать». И стала ждать. В ту же ночь муж пришел к ней в постель. Она оказалась настолько сухой, что ей пришлось смазывать мужнин член слюной.

Проснувшись на следующее утро, она разрыдалась. Она ответила на расспросы мужа и открыла правду. Он рассмеялся и сказал:

— Но, Лилит, послушай, я ведь просто пошутил. Это не имело никакого отношения к испанской мухе. Я пошутил.

Однако с этого мгновения она была одержима мыслью о том, что должно же существовать какое-нибудь средство, которое может искусственно возбудить ее. Она использовала все способы, о которых слышала. Она пила огромные чашки какао, добавляя в него уйму ванили. Ела лук. Алкоголь действовал на нее вовсе не так, как на других, потому что она все время оставалась настороже вместо того, чтобы обо всем забывать.

Она слышала о каких-то шариках, которые используются как любовное средство на Востоке. Но как их раздобыть? Где их можно купить? Восточные женщины вставляли их во влагалище. Они делались из мягкой резины и имели поверхность, нежную, как кожа. Оказываясь во влагалище, они принимали ту же форму и подчинялись движениям мускулов, что действовало гораздо более возбуждающе, чем пальцы или член. Лилит хотелось приобрести такие шарики и ходить с ними днем и ночью.

Марианна

Я называла себя «содержательницей литературного борделя», в котором жила группа голодных писателей, строчивших эротические рассказы для «коллекционера». Я первая начала их писать и каждое утро отправлялась к одной молодой женщине, которая переписывала мои творения набело.

Звали ее Марианна, она была художницей, а по вечерам зарабатывала на жизнь переписыванием чужих манускриптов. У нее были пышные светлые волосы, округлое лицо и большие упругие груди, однако она была склонна скрывать свою внешность вместо того, чтобы подчеркивать ее, и ходила в кургузой художественной одежде, широких пиджаках, школьных юбках и плащах. Выросла она в маленьком городке и прочла Пруста, Краффта-Эбинга[20], Маркса и Фрейда.

Пережила она и немало сексуальных приключении, но только все они были такого порядка, при котором в действительности тело остается незадействованным. Она дурачила сама себя, поскольку полагала, что, переспав со множеством мужчин, обласкав их и предприняв все, что полагается, приобрела эротический опыт.

Все это, однако, было лишь внешним. Тело ее по-прежнему оставалось неразбуженным, и ничто не трогало ее особенно глубоко. Она была своего рода девственницей. Я почувствовала это сразу, стоило ей переступить порог гостиной. Как солдат, не желающий сознаваться в том, что ему страшно, Марианна не хотела признавать, что холодна. И тем не менее на психоанализ она пошла.

Мне было интересно знать, какова будет ее реакция, когда я вручила ей для переписывания мои эротические рассказы. Хотя в интеллектуальном плане она была смелой и любопытной, вместе с тем в ней сидела физическая стыдливость, которую она всячески старалась не обнаруживать и о которой я узнала благодаря одному случаю, когда выяснилось, что она в жизни не принимала солнечных ванн нагишом и дрожит при одной только мысли об этом.

Она отчетливо помнила, как однажды вечером была с мужчиной, к которому поначалу ничего не испытывала и который, перед тем, как уйти, притиснул ее к стене, поднял ей одну ногу и отымел. Странным было то, что пока это происходило, она ничего не чувствовала, но зато всякий раз, когда она потом мысленно возвращалась к случившемуся, ей делалось жарко и беспокойно. Тело ее размякало, и она была готова отдать все за то, чтобы снова почувствовать на себе давление его большого тела, почувствовать, как он прижимает ее к стене, не оставляя возможности ускользнуть, и берет.

Однажды она не пришла к назначенному времени. Я пошла к ней в студию и постучала в дверь, однако никого дома не оказалось. Я открыла дверь, думая, что Марианна ушла в город.

Я приблизилась к пишущей машинке, чтобы проверить, как продвигается переписывание, однако не узнала текста, выбитого на листе. Мне подумалось, уж не забыла ли я того, о чем сама же написала. Но нет, просто это был не мой текст. Я стала читать и тогда только поняла, в чем дело.

Прямо посреди переписывания у нее возникло желание записать некоторые из своих собственных опытов. Вот что она писала:

«Иногда можно прочесть такое, после чего понимаешь, что до сих пор ты не жила, не испытала настоящих чувств. Теперь я вижу, что большая часть моих переживаний была скорее клинического и анатомического характера. Я была с мужчиной, я трогала его, но без искры, без ярости, без страсти. Как мне пережить это, почувствовать по-настоящему? Я хочу познать влюбленность, такую сильную, чтобы один вид этого мужчины, даже с расстояния в несколько домов, заставлял меня трепетать всем телом, делал меня слабой, мягкой и влажной между ног. Я хочу влюбиться с такой страстью, чтобы испытывать оргазм от одной только мысли о нем.

Сегодня утром, когда я стояла у мольберта и писала, в дверь тихо постучали. Я пошла открывать и увидела довольно симпатичного юношу, правда, очень стеснительного, который мне с первого же взгляда понравился.

Он проскользнул в студию, не оглядываясь, и сказал, не отрывая от меня глаз:

— Один мой друг дал мне ваш адрес. Вы ведь художница, не правда ли? У меня есть одно дело, которое я бы хотел, чтобы вы для меня сделали. Что вы на это скажете?

Говорил он бессвязно, краснел и больше походил на женщину.

— Да вы проходите, садитесь, — предложила я и подумала, что это его успокоит.

Тут он обратил внимание на мои абстрактные полотна.

— А натуралистично рисовать вы тоже умеете? — спросил он.

— Разумеется, — ответила я и показала ему свои эскизы.

— Очень сильные вещи, — сказал он и чуть не впал в транс над одним из моих набросков, на котором был запечатлен мускулистый атлет.

— Вы хотели бы заказать собственный портрет?

— О да, в некотором роде. Это должен быть портрет, но только весьма необычный, и потому я не знаю, согласитесь ли вы.

— Соглашусь на что?

— Нарисовать портрет вот вроде этого, — объяснил он, заикаясь и кладя передо мной картинку с голым атлетом.

Он ожидал от меня какой-нибудь реакции. Я настолько привыкла видеть обнаженных мужчин в школе живописи, что его смущение заставило меня улыбнуться. Я вовсе не считала, будто в его желании есть что-то странное, хотя было довольно необычно встретить натурщика, который платит деньги за то, чтобы его нарисовали. Так я ему и ответила. Между тем я изучала его темно-синие глаза, золотистый пушок на руках и ушах, изучала с внимательностью, свойственной художникам. Было в нем что-то от фавна, соединявшееся с женской сдержанностью, что восхитило меня.

Несмотря на свою робость, выглядел он вполне здоровым и даже аристократично. Руки у него были нежные, но мускулистые, осанка — прямая. Казалось, мое профессиональное восхищение подбадривает и радует его.

— Вы согласитесь приступить к делу сразу же? — спросил он. — Я захватил с собой немного денег, а остаток мог бы донести завтра.

Я указала в сторону ширмы, за которой скрывалась моя одежда и умывальник. Однако юноша посмотрел на меня своими невинными синими глазами и спросил:

— Можно мне раздеться здесь?

Меня эта просьба несколько смутила, но я ответила положительно. Я достала уголь и бумагу, установила стул и принялась точить карандаш. Мне показалось, что юноша раздевается невероятно долго и все ждет, что я на него посмотрю. Я взглянула на него, как будто уже приступила к работе.

Раздевался он с почти ритуальной тщательностью. На какое-то мгновение он заглянул мне прямо в глаза и улыбнулся, так что я смогла увидеть его правильные зубы. Кожа у него была такой красивой и прозрачной, что при свете, падавшем из большого окна, казалась шелковой.

Я тотчас же начала рисовать и почувствовала, что очень вдохновлена этим юношей. Он был так красив, что я словно прикасалась к нему. Он снял куртку, рубашку, туфли и носки и теперь оставался в одних брюках. Он придерживал их так, как придерживает свое платье стриптизерша, и все время смотрел на меня. Я по-прежнему не могла понять это не сходившее с его лица выражение восторга.

Вскоре он наклонился, расстегнул ремень и позволил брюкам соскользнуть на пол. Теперь он стоял передо мной совершенно голый и пребывал в явном сексуальном возбуждении. На мгновение возникло напряжение. Если бы я отказалась, то потеряла бы деньги, в которых так нуждалась.

Я попыталась понять выражение его глаз. Казалось, они говорили: „Не сердись. Прости меня“.