Экипаж пустился в путь. Ох, зачем я напала на этого зверя? Теперь его не умилостивишь — я поняла, но слишком поздно, что тем самым лишь возбудила его и подстрекнула.

3

Тритарка звали Драхрис. Между его семьей и самим императором — не генералом — существовала родственная связь, впрочем, не прямая. Он был непопулярен и слишком молод для занимаемого поста, но окружающие ни на миг не забывали о его положении в обществе. Даже Длант не стал бы портить с ним отношения. Неуемная дерзость отличала его в бою, он прославился своей отвагой, но вечное стремление лезть на рожон уже стоило жизни трем батальонам. Сам же он мог кинуться очертя голову прямо на стоящих стеной кавалеристов, на жерла заряженных пушек. Он ни разу не получал тяжелых ранений, будто заговоренный. Об успехе, которым он пользовался у женщин, ходили легенды. Говорили, впрочем, что при всей своей галантности он грубо обращается с любовницами. Одни не стеснялись своих синяков, другие стыдливо их прятали. В столице Кронии он сражался на шестнадцати дуэлях и во всех одержал победу, а его противники — мужья, братья или отцы дам — погибли. Однажды он заявил, будто несет освобождение от цепей всем женщинам на свете. Он говорил, что иной раз сражается на дуэли лишь затем, чтобы избавить даму от тупицы-мужа. (Это напомнило мне о его угрозе «проделать дырку» в теле Гурца, если тот вмешается.)

Его светловолосая дама, принцесса из моей страны, слывшая когда-то фавориткой короля, нашла невыносимой саму мысль о разлуке с любовником. Она умолила взять ее с собой, заверив, что ее удобный экипаж, ее великолепная кровать, следовавшая за ней в фургоне, и ее повар, знаток сказочной Восточной кухни, полюбившейся многим кронианцам за время предыдущих военных кампаний, всегда к его услугам.

Вот каков был тритарк Драхрис.

Возможно, будь я старше, знай я получше дороги в этих таинственных краях взрослых, мне удалось бы распознать его намерения, справиться с ним, использовать его или по крайней мере избежать каких-либо столкновений. Разумеется, мне ни на минуту не приходило в голову, что он вожделеет меня. С чего бы — ведь светловолосая лилия так и вьется вокруг него. Он считает меня отвратительной, он сам так сказал, а Гурц вызывает у него презрение.

После удивительной стычки, в которой фигурировал медный поднос, я начала воспринимать все неприятное с мучительной остротой. В тот день вечерние разговоры Гурца раздражали меня чуть ли не до слез, а когда Мельм наконец неожиданно посмотрел на меня с отвращением, я забилась в истерике. Заливаясь слезами, я кричала, что Мельм ненавидит меня, что я больше не могу выносить его неприязни и злобных взглядов. Я оплакивала город. Все смешалось в моей голове, я сама не понимала, что говорю. Гурц неловко и безуспешно успокаивал меня; он говорил, что выбранит Мельма, что Мельм обязан заботиться обо мне. Мельм стоял рядом, уставясь не то вдаль, не то в бесконечность. Естественно, после вялых увещеваний Гурца, питавшего привязанность к Мельму, в ответ на просьбу о снисхождении к моим слабостям, Мельм станет еще хуже относиться ко мне и затаит против меня злобу. Все они против меня.

Оказавшись среди потушенных огней в палатке, на стены которой лагерные костры роняли красные отблески, я отказала своему любовнику в его притязаниях. У меня имелось извинение, и он принял его, проявив неуклюжую тактичность. Я говорила правду. Приближалось время месячных кровотечений, и это повергло меня в крайнюю растерянность, я с ужасом ожидала, когда они начнутся. На этот раз, в отличие от прошлых, меня ожидали трудности, ведь при мне не было ни одной служанки, ни одной женщины, которая могла бы мне помочь или что-то посоветовать. Мне оставалось лишь молиться о том, чтобы мы поскорей достигли какого-нибудь цивилизованного поселения, где нашлось бы все необходимое.

Мне всегда казалось, что Вульмартис, возложившая на женщин это бремя, сыграла с ними злую шутку. А в старинных небылицах говорилось, будто богиня таким образом принимает жертвенную кровь женщин, в то время как мужчины проливают свою кровь в честь Оригоса на полях сражений.

На следующее утро мы поднялись вместе с жаворонками, не ведавшими ни менструаций, ни связанных с ними огорчений, ни необходимости бороться с садистами; они носились в непрозрачном небе, оглашая окрестности жалобными погребальными песнями осени. Близилась кончина года. Дней через сорок, а может и раньше, мы должны добраться до границы, как раз вовремя.

4

Мы собирались отправиться на пикник. Дни вдруг стали солнечными, утра — яркими, вокруг появились лесистые долины, обещавшие славную охоту, — за четыре дня отступление превратилось в экскурсию. Очевидно, боги кронианцев не оставили их. Север моей страны не был густо заселен, и спустя неделю кронианцы покинули Великий Северный Путь; тем самым им удалось обойти наши города стороной, на пути встречались лишь разрозненные деревушки, многие из которых к моменту появления армии оказывались пусты и безлюдны. Все это казалось неважным. Идея пикника не вызвала у меня восторга: в моей душе зазвучали удивительные струны, но я не смогла найти имени тому, что они говорили.

И Драхрис не мучил меня своими появлениями в эти четыре дня. Но я выслушала кучу сплетен о нем; узнала, как его зовут и чем он известен, со слов кучера, который разговаривал с конюхами, с солдатами, отбившимися от своего отряда, с гражданскими, сопровождавшими войска, мимо чьих костров мы проезжали в сумерках. Драхрис на мгновение оказался близко, и все тут же распустили языки. Время от времени люди подталкивали друг друга локтем, указывая на меня или на экипаж Гурца.

Я пребывала в таком расстройстве, что не могла ни на что решиться. И передышка — вместе со своими солдатами он ускакал на запад: видимо, охотился и занимался добычей продовольствия — показалась мне слабым утешением. Я даже подумала: уж не по его ли наущению окружающие то и дело заговаривают о нем, зная, что я услышу их. Впрочем, его интерес ко мне вызвал у меня одно лишь недоумение, и казалось, мне никак не ускользнуть от его чудовищной злобы. Я даже представить себе не могла, что он пожелает надо мной сотворить, какая кара, какие пытки уготованы мне. Наверное, он меня изобьет. Мучаясь страхом и безнадежностью, я решила во что бы то ни стало не выходить из экипажа и все время держаться на виду. Хотя никто не мог и не захотел бы прийти мне на помощь, я заметила, что при свидетелях он держит себя в руках.

Я до сих пор не понимаю толком, как мне удалось пережить тот первый настоящий страх за себя. Но по прошествии времени, будь то даже ужас, и он становится привычным, утрачивая если не остроту, то способность напугать или вызвать потрясение.

Для выезда на пикник в маленькую колесницу впрягли двух пегих кобылок; в нее и усадил меня Гурц. Колесницей правил толстоватый субалтерн-офицер, приставленный к Гурцу в качестве адъютанта. Мне доводилось пару раз видеть его в черном доме (он принимал участие в захоронении тетушки в саду). Мое общество пришлось ему по душе, он обращался со мной с веселой почтительностью и забавлял меня длинными запутанными шутками; когда он смеялся, я вежливо вторила ему, хотя нить рассказа всякий раз ускользала от меня несколькими минутами раньше, чем он успевал добраться до сути.

Позади нас и ниже по склону устало шагали легионы, иногда часть их оказывалась впереди нас, мы же с громыханием катили наискось. Впереди скакал на коне Гурц, останавливаясь, чтобы разглядеть какую-нибудь веточку или сидящего на сучке жука, а в это время с деревьев пониже лошадь поедала буковые орешки или желуди. Вдали звучал смех, мелькали яркие плащи: дамы, высыпавшие пестрой гурьбой из экипажей, скакали верхом среди офицеров по дорогам, окаймленным голыми деревьями. Светловолосая принцесса отправилась на охоту вместе с отрядом тритарка. Младший офицер со вздохом сообщил, что мы их не увидим, а жаль, ведь она так хороша собой, эта принцесса.

От его слов леса стали спокойнее, мягче, ярче. Я точно не разобрала. Но солнце пробудилось и очистило от шелухи стебли диких желтых роз, загубленных морозом, которые еще секунду назад висели, как мятые бумажки, и я увидела, что они все еще горят огнем. Среди скинувших листву берез, среди похожих на оперенные стрелы вечнозеленых деревьев голосили птицы. И тогда мне вспомнился молодой человек в измазанной грязью рубашке, пристально глядевший на птицу, стоя на прогалине — я вдруг поняла, что пугающее звучание возникло во мне не из страха перед тритарком. Кто же тому причиной? Фенсер… нет, не Фенсер. Даже лицо его не сохранилось в моей памяти. Будто его и не было никогда.

Причиной тому сон, приснившийся мне еще в городе, давным-давно…

Гурц подъехал к нам, желая показать мне обезумевшую от солнечного света ветку, на которой совсем не по сезону начали распускаться цветы. Как бы там ни было, он отломил ее. Вот и вся награда за цветы. Как вишне, которую срубили потому, что ее поленья ароматны.

Примерно в полумиле от нас, ниже по склону лесистого ущелья, устало продвигалось вперед кронианское войско. Люди шагали где строем, где вразброд; знамена свалены в телеги; вот выбираются из канавы повозки; вот лежит мул, и его то лаской, то пинками пытаются поднять на ноги; вот боевая колесница, а на ней четыре просевших мешка с мукой. Разрозненные виньетки, говорящие о многом.

Сжимая в руке ветку с увядающими цветами, я рассмеялась над очередной непонятной шуткой младшего офицера.

Вскоре мы оказались на предназначенном для пикника месте.

Хеттон Тус Длант не присоединился к нам. На пикник выехали несколько офицеров штаба и группа полковников; они лазали по деревьям, словно школьники, и сбрасывали вниз сосновые шишки; учтивые майоры ловили их в подставленные шлемы, а любовницы полковников в подолы юбок. Там оказались женщины, которых не было за обедом в честь медведя. Я заметила, что многие из них крайне молоды и принадлежат к тому слою общества, в который я попала, и на мгновение мне до боли захотелось подружиться с кем-нибудь. Но они только и думали, что о своих повелителях, а я… я успела приобрести определенную репутацию — выбившаяся в господа прислуга, маленькая шлюшка. Кроме того, я оказалась самой юной среди них, а Гурц — самым старым. Раньше я как-то не до конца сознавала это. Среди нынешнего сборища ему выпала роль скучного учителя. Они лишь терпели его присутствие. Он ни разу не сражался в бою.

Слуги расстелили скатерти, разложили еду. Собственно говоря, угощение оказалось довольно скудным и не шло ни в какое сравнение с тем, что подавали за обедом, но меня это ничуть не огорчило. Зная о моем пристрастии, Гурц принес бокал с соком красной смородины, но в нем не хватало сахара. Посмеиваясь за спиной Гурца, младший офицер (и он туда же) предложил подлить в него светло-желтого бренди. Я отказалась.

В отдалении все с тем же грохотом, словно река в ущелье, текли вперед легионы.

Ничто не предвещало звуков, донесшихся в следующее мгновение.

Внезапно что-то негромко бухнуло, приглушенно, казалось бы ничего не означая, но мне показалось, что земля дрогнула у меня под ногами. На всех деревьях все птицы до единой перестали петь.

И тогда воцарилась тишина. Затем одна из благородных дам взвизгнула, тоненько, еле слышно; послышался отрывистый звон бокала, выскользнувшего у нее из рук и разбившегося о камень.

Мужчины, вскочив на ноги, пристегивали к поясу отброшенные было шпаги. По коврам к корням деревьев покатились фрукты. Все пришло в движение, заржали лошади. Гурц стоял, возвышаясь надо мной.

— Я говорил, что так и произойдет, — объявил он — Их король, этот Альянс Чавро…

Прогремел пушечный залп. Нестройные ряды бойцов охватит и уже охватило смятение; вялое беспорядочное передвижение прекратилось, все кинулись по своим местам, дозорные помчались добывать сведения о западне, о ловушке, в которую уже угодила какая-то часть передовых отрядов, — а Гурц собирается читать мне лекцию по истории. Но нет, он передумал.

— Оставайся на месте, — сказал он, — всем дамам здесь будет безопасней.

Он отошел, намереваясь помочь остальным советами. Но все уже сидели на конях или в маленьких колесницах. Мой субалтерн-офицер побежал за Гурцем, жалобно крича, что должен вернуться в свой батальон…

Я сидела на ковре, не трогаясь с места, прислушиваясь к крикам солдат, к резким голосам труб, к другим звукам. Я ждала следующего пушечного залпа. Он прогремел. Что-то задрожало у меня в животе. За те месяцы, пока кронианцы вели обстрел города, я так привыкла к ним. Но… На этот раз стреляли пушки союзников короля, а может быть, и артиллерия армии моего отца, его полка, Белых Львов… Я заметила, что стою в полном замешательстве. Гурц уже сидел верхом на коне, он подскакал ко мне:

— Милая, оставайся здесь. Слуги не уйдут, тебе ничто не угрожает. Генерал наверняка захочет видеть меня рядом с собой. — И он помчался прочь, как будто собирался в одиночку вступить в бой со всеми врагами сразу.

И снова пушки, раз, два… три. Я почувствовала запах смолы и дыма, селитры. Они приближаются или просто земля сползает прямо в глотку войны? Мне захотелось увидеть. На этот раз вправду захотелось.

Слуги сбились в кучку под каким-то хвойным деревом, словно укрываясь от проливного дождя. Никто не остановил меня, когда я отправилась через лес к передовым позициям, придерживаясь покатых склонов холма, уходивших вниз от площадки, отведенной под пикник.

С каждым шагом день изменялся. Он сгущался — свет и воздух приобрели мясистую плотность. Что-то не смолкая ревело, будто ветер. Все птицы улетели. Из задымленного убежища выскочил олень и стрелой промчался мимо. С верхних склонов, поросших лесом, донесся грохот кавалерии, крушившей молодые деревца, словно злобная буря под знаменем, походившим на вымпел из огня и крови. Волосы у меня встали дыбом. На мгновение я замерла в ужасе, а потом бегом кинулась на звук.

Они разместили пушку на холме возле покрытой трещинами башни, чтобы держать под обстрелом пути к выходу из долины. Теперь вдали над башней в клубах дыма реял флаг, блеклый флаг, какого я не видывала прежде. Внизу на склонах холмов, как бурное море, кипело сражение. Тлеющий огонь скрывало густое облако, но время от времени сквозь него прорывались вспышки разорвавшихся снарядов и брызги пламени, вылетавшие из кронианских пушек, застрявших у дороги в том месте, где долина сужалась. (В лесу горели деревья — вертикальные столбы искр и дыма.) Среди взбаламученного моря пушечного марева, всплывая на поверхность, появлялись предметы. То прорезавшие завесу знамена, то тонущий в ней фургон, словно идущий ко дну корабль.

Неподалеку от меня из глубин дыма вырвались трое солдат сазо. Двое поддерживали под руки стоявшего в середине, он истекал кровью, лицо его посерело, и он глупо смеялся, а может быть рыдал. Они проковыляли мимо меня, и тут один из шедших с краю крикнул мне что-то непонятное на чужом языке. Тогда я вспомнила, что немного говорю по-крониански. Он кричал: «Ложись, ложись». Я так и сделала, и поползла на животе, задевая подбородком за бородатое лицо земли.

Снова заговорили пушки на холме. Они не так глубоко увязли в дымовой трясине, и их фейерверк оказался ярче. Я не могла оторвать завороженного взгляда от ядра, от шлейфа бесцельной черноты, прочертившего полнеба и опустившегося, как нечто невесомое, в долину. Там ядро взорвалось — прилив света, странные синие и оранжевые тени.

Я видела атаку, завершившуюся взятием холма. Она не походила на событие большого значения — поток людей и лошадей, черно-белые отблески стали, будто в зеркале, а потом мешанина, путаница, словно кишащий муравейник. У подножия склона разорвался последний кронианский снаряд. Затем флаг повалился вниз с башни. Я и вдруг с удивлением подумала: что же я здесь делаю? Дикое возбуждение, швырнувшее меня вперед, улеглось, ведь увиденное мною совсем не походило на то, что мне рассказывали о войне.

В задымленной долине еще наносили последние удары, еще умирали и убивали друг друга люди. Мои спутники не станут брать пленных. Альянс Чавро, в который вступила и моя страна, доставил неприятность, не более того — блоха укусила мощное тело за бок.

Башня являлась частью монастыря или какого-то церковного строения. Когда очистились верхние слои воздуха, я разглядела сводчатый проход, колонны крытой аркады и одну из безмолвных пушек, стоявших там, — длинная шея без головы, а из горла еще вырываются последние струйки дыхания.

Среди дыма возникли всадники. Черная пыль на лицах, кое-кто в крови, и у каждого кровь на копье или на шпаге. И тогда я услышала вдали в тумане пронзительно-громкие хриплые крики. Лошади вращали покрасневшими глазами, изрыгая изо рта пар, словно пушечный дым. И надо всеми витал мерзкий запах, жуткая вонь сражения.

Неторопливо ехавший через лес всадник повернул, направляясь ко мне; шлем из железа и золота, скрещенная с кровью и серебром чернота, черное лицо, почерневшие от крови руки, красная шпага.

Перспективы опять замкнулись. Затмение — солнце захлебнулось в дыму. Кавалерийский взвод скрылся.

У его стремени висел предмет, в существование которого я не поверила. Даже когда я приняла его как нечто реальное, он не произвел впечатления, уж слишком он был страшен. В одной из безрассудных своих атак он отсек человеку голову. Длинные волосы пришлись кстати, и вот безделушка уже привязана. Мне доводилось слышать, что кронианцы так поступают. Кто мне об этом рассказывал? Лой? Еще какая-нибудь девушка…

— Если мужчина встречается с женщиной, — сказал он, — Випарвет тому причиной. Мне следовало догадаться, что ты явишься сюда и примешься лакать кровь.

Я поднялась на ноги. Я не почувствовала страха. Я не поверила в происходящее, как и в отрубленную голову.

Я неторопливо направилась обратно через лес, тем же путем, которым пришла. Он вел лошадь под уздцы, ступая рядом со мной; она фыркала, вращая ярко-красными глазами, от нее несло такой же вонью, как от других.

Драхрис негромко заговорил со мной. Он стал рассказывать, что он со мной сделает. В полном умопомрачении я выслушала все. Даже Лой ни разу не говорила шепотом о таких непотребных невероятных вещах. Еще он сказал, что будет бить меня, только это и дошло до моего понимания. Он говорил, что мое уродство обернется красотой благодаря следам его трудов — синякам и шрамам. И он позволит мне драться с ним.

Внезапно я бросилась бежать. Действие почти беспричинное, ведь его обещания казались несбыточными.

Тяжело дыша, разгоряченная лошадь рысила следом за мной, я чувствовала за спиной ее жар, опаляющее дыхание.

Среди деревьев мелькнула извилистая тропка, и я прыгнула на нее сквозь клочья тумана. У меня возникло ощущение, будто некая связь между этим человеком и мной вдруг порвалась, словно распоролась сеть или лопнула свора. Я неловко скакнула вперед и наткнулась на борт телеги. Вокруг на земле сидели солдаты, грязные, окровавленные, буйные, а женщина нацеживала каждому пива из початой бочки.

— Эй, девушка, не хочешь выпить? Отметим победу?

Но я протолкалась через них, и они пропустили меня; уступить безоружной женщине после того, как они разнесли чавро в клочья, показалось им забавным.

Я пробиралась вперед среди бойцов, пивных бочек, опрокинутых повозок, мимо того места, куда несли раненых, оглашавших лес криками, воем и ругательствами; сквозь кучку женщин, препиравшихся над телом издохшего осла. А щупальца лопнувшей своры, разорванной сети постепенно исчезали на протяжении всего этого времени. Наконец я увидела несколько экипажей, стоявших близко друг к другу, а среди них карету Гурца, и даже кучер стоял рядом и чистил кремневое ружье полой мундира. Он тоже был в крови. Все припорошило красным и черным. Все испускало вонь.

Меня отчаянно мучила жажда. Сейчас я выпила бы сок красной смородины. Я попросила у кучера воды, и он рассмеялся мне в лицо.

Я забралась в экипаж и стала думать, что же со мной станется.

Но несколько часов спустя, когда появился Гурц, рассерженный донельзя моим непослушанием и опасным безрассудством, с покрасневшими глазами, разглагольствовавший о чем-то в таком же помешательстве, как и все мы, я не смогла рассказать ему ни о том, что видела, ни о преследователе и его обещаниях.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Как гласит древняя песнь, зимний холод, порождение Севера, пробуждается от тягостного забытья среди остроконечных горных вершин. Набросив на ледяные латы сотканный стихиями плащ, отправляется он в путь по небесам на исхудалом своем жеребце. Вниз устремляются стрелы дождя, затем ледяная крупа, затем снег. В камень одевает он голову дрожащей земли.

После сражения в долине все переменилось. С того самого дня враждебные императору войска принялись изводить нас, несмотря на потери, понесенные ими в ходе наступления, не имевшего большого значения в масштабе всей войны. Словно злобные собаки, они кидались под колеса отступающей кронианской армии, хватали ее за пятки, за края подола. Стало неблагоразумным отставать от основной части войск. Небольшие отряды, задержавшиеся в пути, чтобы поджарить тощего цыпленка или напоить у пруда лошадей, подвергались нападениям и уничтожению, и лишь те, кому повезло, сумели спастись и сообщить о случившемся. Везде, где позволял ландшафт, среди густых лесов и нависающих выступами склонов, раздавался треск и щелканье кремневых ружей, косивших рослых солдат. Впереди на нашем пути стоял город, название которого, Золи, стало привычным слуху. Во время наступления на юг кронианцы опустошили его и оставили среди развалин гарнизон из полутора тысяч человек для усмирения приграничных районов. Теперь же, согласно некоторым слухам, этот гарнизон в свою очередь также подвергся разгрому. Чаврийцы внезапно оживились. Они заполонили город Золи, намереваясь перекрыть границу и поймать завоевателей в их же собственную западню. Это предвещало сражение куда более крупное и важное, чем всякие стычки в долине. Мрачноватый подъем духа, возврат к строжайшей дисциплине, лихорадочное приведение в порядок оружия, строевые занятия, тренировочные атаки, смотры и построения, неумолчное мяуканье рожков в лагерях при свете сумерек — таков был ответ кронианцев.

Но зимний холод — противник совсем иного калибра; с ним не разделаешься, как ни готовься к битве заранее. Сверкающие дни сложены в сундук. Ночи закованы в железо. Налетели Белые Ветра и задули, не стихая, а земля начала покрываться белой крупой.

Каждый день на заходе солнца генерал, его штабные и большинство офицеров пробирались по проторенным дорогам в опустевшие деревни или на хутора, чтобы заночевать где-нибудь за стенами, имея крышу над головой. Если не удавалось отыскать ни хижины, ни сарая, — никакого помещения, несчастные солдаты ютились подле обветшалых стен загонов для овец, свинарников, отхожих мест. Когда не находилось даже этого, они переворачивали телеги, чтобы отгородиться от визгливого напористого ветра. Едко-желтое пламя костров стлалось по земле.

Опустошение деревень также нанесло войскам тяжелый урон. Продовольственные припасы сильно истощились. Те самые люди, которым приходилось укрываться под перевернутыми телегами, довольствовались теперь пригоршней сухарей и изюма на день; дичью, которую удавалось подстрелить бойцам их отряда; полусгнившей капустой и подмороженными плодами, собранными по крохам на полях и в садах. Гурцу и ему подобным жилось полегче, что правда то правда.

После сражения в долине прошла неделя, выпал снег.

В то утро, выйдя на порог домика, состоявшего из одной-единственной комнаты, где мы ночевали с Гурцем, я увидела в первых лучах света покрытый сахарной глазурью мир; белизну нарушали лишь редкие тусклые лоскуты огня, топтавшиеся люди, похожие на черных медведей, да темные стволы сосен, растущих на склоне. На крыше домика сидели солдаты, они забрались туда ночью погреться у трубы очага, в котором теплилось пламя, но их тоже припорошило снегом, побелили их шлемы, а ранцы за плечами стали похожи на горбы. Где-то подвывали кронианские волко-собаки, но все рожки смолкли. Ветер стих. Я никогда еще не сталкивалась с подобной тишиной. Она вбирала в себя все звуки, превращая их в ничто. Стоял такой ужасный холод, что у меня перехватило дыхание.

Я по-прежнему терзалась страхом перед преследователем и все так же не смела раскрыть рта. Строевые занятия и мародерские набеги мешали ему подобраться ко мне. Лачуги, служившие нам прибежищем, и ветры как бы пролегли заградительной линией между ним и мной. Но я знала: он все еще там, за тонкой перегородкой, созданной погодой, действиями, временем. И казалось, снега проложили ему дорогу ко мне. Я не могла этого объяснить.

Я снова забралась в дом, и Гурц закутал меня в шубу, которую подарил мне несколько ночей назад. Она оказалась велика мне, но от этого ее ценность лишь возрастала.

Мы принялись за скудный завтрак, нам прислуживал Мельм с посиневшим носом и лиловыми руками. Гнет уныния давил на нас и на весь окружающий мир. Не слышно стало ни людей, ни лошадей, лишь вой собак доносился время от времени. Быть может, безжалостные стальные пальцы снега выпустили из-под замка глубокий непередаваемый ужас, превосходящий силой простые, вполне заурядные опасения, как бы смерть не принялась отныне шагать нога в ногу с нами.

Вначале ощущалось противодействие, чуть ли не гнев. Его излучали фигуры людей, пробивавшихся с опущенной головой вперед навстречу скалящему зубы ветру, откапывавших друг друга из сугробов, сидевших по ночам у костра, переставших мрачно резаться в кости, выпивать и чистить пряжки. Лишь стойкость осталась в них по прошествии времени. На нас обрушились снега, ветры и бессердечные льды, прятавшиеся под крылом тьмы. Возле очагов стали обнаруживать умерших людей. Окаменевшие, словно опутанные злыми чарами, часовые валились на землю, как подрубленные деревья, стоило кому-то из товарищей дотронуться до них. Я видела, как их несли к костру: живые глаза на умерших лицах. А потом душа покидала и глаза. Скоро я увижу трупы, лежащие по обочинам, а иногда и посреди дороги. Снегу намело много, он затвердел, а промерзшая дорога стала неровной. Кто станет разбирать, что перед ним за препятствие — снежный сугроб, упавшая с дерева ветка или мертвое тело. А кучки отставших солдат, человек по десять-двенадцать, ждала среди белого безлюдья и занесенных снегом лесов, стоявших на пути, более жаркая гибель от чаврийских клинков.

Экипаж продвигался медленно. Лошади тянули изо всех сил. Миля в час, а то и меньше. Экипаж заливали волны холода, как будто стены в нем были из стекла. Отчаявшись, я выбиралась наружу и шла пешком, но холод, лезвия его белого пламени причиняли боль и вскоре загоняли меня обратно. Зрелище, которое представляли собой эти бескровные бесконечные края и похожие на вьючных животных сосны и тсуги*1, нагруженные снегом, и вязкое, как алебастр, заснеженное небо — все это тоже гнало меня обратно.

Холод въедался в легкие. Стало больно дышать, и непрестанно слышался хриплый кашель людей и животных, но снежное безмолвие проглатывало эти звуки, а вместе с ними и бульканье неуклюжих колес, треск сломавшейся вдалеке ветки, звон ударившегося о щит клинка.

Я все чаще стала ловить себя на мысли: скорей бы все это кончилось.

Войти с промерзшей улицы в дом, бегом подняться по ступенькам к маме, ее руки вернут тепло моим рукам, засунуть онемевшие ноги под терпеливую кошку, и они согреются; скачущие языки пламени, горячий подслащенный чай из трав. Но нет здесь скончания ни холоду, ни страху.

2

— У нас ничего нет. Можешь убираться.

У входа в палатку Гурца, расставленную тем вечером под прикрытием полуразрушенной стены, раздался гневный решительный голос Мельма. На мгновение меня охватило пламя ужаса. Я решила, что злодей, на которого нет управы, этот дьявол, Драхрис, явился сюда, а Мельм почему-то оказался в состоянии прогнать его. Но это не мог быть Драхрис, ох, нет, кто же станет разговаривать с ним в подобном тоне.

Сквозь зубы снежной глотки, приглушавшей звуки, ко мне пробился робкий голос:

— Это Джильза.

— Ну и, — сказал Мельм.

— Но.. это же Джильза.

Мельм ничего не ответил. Его молчание само служило ответом. Затем послышался голос другой женщины, контральто:

— Я хочу кое-что рассказать ей, его любовнице.

— Уходи отсюда, — сказал Мельм.

Послышался звон, словно кто-то тряхнул упряжью, — не то колокольчики, не то монеты.

— Полковник Гурц впустил бы меня, — сказала она. В ее голосе прозвучала не просьба, а скорей приказание.

Странная ее музыка повлекла меня к себе; желая посмотреть на нее, я откинула полог палатки и сама оказалась на виду.

Мельм обернулся и, глядя, разумеется, сквозь меня, сказал:

— Эти женщины просто попрошайки. У вас нет ничего лишнего. Я попросил их уйти.

С недавнего времени женщины нижнего сословия в лагере, женщины из фургонов, жены и подружки солдат, с наступлением темноты стали пробираться к жилью офицеров и выпрашивать объедки. Они рассказывали жалобные истории. У них голодают дети, муж лежит раненый после сражения, или он отморозил ногу и передвигается только с помощью друзей. Не найдется ли у нас лишней корочки, немножко пива — все выданные солдатам бочки уже пусты — или чего-нибудь покрепче, оно еще лучше разгоняет по жилам кровь, и Гурц вполне мог отдать собственный ужин из жилистой дичи, горшочек масла, налить вина, пока оно еще оставалось, любому, кто просил его об этом. В городе он каждый вечер осушал по графину вина, а теперь утолял жажду одними льдинками, растопленными Мельмом в чайнике.

Что касается меня, мой неизменно дурной аппетит оказался весьма кстати. Я привыкла обходиться без еды, и настоящий голод еще не взялся за меня как следует.

В тот вечер, однако, от крайне скудного ужина не осталось ничего. А после еды Гурц отправился в палатку генерала.

Бескрайняя белая, уставленная биваками скатерть из снега уходила вверх, вниз, вдаль к чернильно-пасмурной линии горизонта. У входа в палатку стояли три женщины, две из них жались, кутаясь в обмотанное раз по двенадцать тряпье, которое уродовало их и уподобляло пугалам. Третья выпрямилась во весь рост. Словно гора возвышалась она под блестящей шкурой черного медведя, а над вершиной, будто луна, — окаймленное мехом капюшона лицо. Кронианка, одна из женщин, проделавших вместе с армией путешествие на юг и теперь возвращавшихся обратно. Густые черные брови на лице, окрашенном в белое и красное, яркие цвета, данные ей природой.

Из-под капюшона выглядывал головной убор в восточном духе: вдоль щек и лба бахромой тянулись ряды переливчатых золотых бляшек. Бросив на меня взгляд, она кивнула; монисто опять отозвалось звоном, как упряжь с колокольчиками. В ее речи ощущался акцент провинций, хотя кронианский был ее родным языком.

— Ты — любовница полковника Гурца. Я Джильза. Они меня знают, даже этот вот, — небрежный кивок в сторону Мельма, — я предсказываю судьбу. У меня хранится ключ к премудростям из краев Тарас Инда, к тайнам Змеиных Королей. Я могу кое-что тебе рассказать. А ты могла бы подарить мне за это вещи, которые я на твой взгляд заслужила. — Я не сводила с нее глаз, и длинная белая рука, прикрытая лишь браслетами из крашеного дерева и слоновой кости, взметнулась вверх, словно змея, указывая в небо. — Видишь круг?