Мне отчасти хотелось переговорить с ним с глазу на глаз. Этого не произошло. Я уже не ребенок, чтобы просить совета у собственных слуг.

Я удалила от себя Розу, поручив ей заниматься только шитьем и уходом за моими скудными драгоценностями (если в семействе Гурцев и остались вещи помимо браслета, который я променяла неизвестно на что, госпожа хранила их при себе). Я повысила в должности одну из служанок и сделала ее своей личной горничной. Девушка была моложе меня, неловкая и неопытная. Я стала сама мыть голову и завивать волосы, боясь, как бы она не напустила мыла мне в глаза или не обожгла меня щипцами. Я обходилась без причесок. Недавно, перед визитом Воллюс, мне выбелили волосы. Конечно, я никогда не смогу доверить процедуру осветления волос этой служанке, которая вечно дергается. Доверие. Вот к каким пустякам свелось оно для меня теперь.

В тот, седьмой по счету вечер, я рано легла в постель, камнем провалилась в нервный сон и через несколько часов проснулась; беспощадная вялость бессонницы охватила меня.

В коридоре крохотные часы со звоном отсчитывали вместе со мной минуты ночи.

Годы отделяли меня от зимнего рассвета.

Потом я задремала, и мне приснился странный сон из тех, что кажутся реальностью.

Я лежала, но не в постели, а на крышке черной мраморной гробницы возле дома. Негромко шумел ветер, шевеливший подол ночной рубашки и пряди волос. Я не замерзла, просто горе и… смерть пригвоздили меня к мрамору. Ведь, наверное, я мертва, раз лежу здесь?

Затем ветер улетел, а на небесном архитраве заиграли отсветы синих красок утра. В проеме меж стоявших вокруг озера сосен я увидела, как низко повисла похожая на белый светящийся цветок звезда Веспаль. Она взошла как раз над тем местом, где должен находиться храм.

Голова моего живого, зрячего трупа повернулась, и моему взгляду открылся раскрашенный дом — бедный! Крыша с дымоходами провалилась, от него остались одни руины. Устояли лишь Волчья Башня да бастион в западной части фасада, сложенный из прочных камней и покрытый штукатуркой. А впрочем, исчезла и его коническая верхушка, потоки сумеречного света струились сквозь окна с выбитыми стеклами, проникая в дом и вытекая наружу, подобно океаническим течениям.

Неужели это значит, что я здесь умру? Подло воспользовавшись мною, они добьются блестящего положения, которого так жаждут, а я стану частью императорского имущества и скончаюсь здесь, всеми позабытая, проведу остаток жизни, отдавшись на милость времени и места, ведь я вечно зависела от всего на свете.

Я опять повернула голову, как раньше, когда металась в жару, и увидела, что по разрушенной дороге скачет батальон призраков. Каждый из солдат, бескровных, как те зимние костры на снегу, склонился к удилам, а от лошадей остались одни скелеты, я уже встречала таких коняг. И потемневшие лохмотья — склоненные знамена. Свет беспрепятственно проникал сквозь клочья и пустоты этого войска, как сквозь полураспавшуюся башню Випарвета.

Добравшись до самого конца дороги, они останавливались, шеренга за шеренгой. Их командир глядел прямо перед собой. Черты его лица проступали очень смутно, и мне не удалось их разглядеть. Он во всем походил на своих солдат, только какой-то нереальный источник придавал цвет его волосам, и от них исходило свечение.

Он наклонился, не сходя с коня, и пять раз ударил обнаженным мечом по колонне гробницы.

С шестым ударом я проснулась.

Часы в коридоре отзванивали шесть утра.

Я до смерти замерзла, волокна сна еще опутывали меня, но я выбралась из постели и побрела сначала к западному окну, потом к северному, словно обезумевшая женщина, не смыслящая в сторонах света. Затем я вспомнила, что мне показывали, как можно выйти по узенькой лесенке на крышу, только мне ни разу не пришло в голову это сделать. Двигаясь как в трансе, я во что-то оделась и накинула шубу, которую мне положили поверх одеял. Какая-то сила понуждала меня к действию. Я никого не встретила в коридоре. Я пошла наугад, отыскала лестницу, поднялась, с трудом вставила в скважину не желавший слушаться ключ — и выплыла на поверхность; меня окутал безмолвный, будто камень, льдисто-синий воздух.

Парапет доходил мне только до колена. А за ним широко раскинулись земли, скованные ледяным дыханием предрассветных сумерек.

Но далеко внизу, под куполом на крышке гробницы никто не лежал. А вот Веспаль и вправду поднялась над соснами, словно сотканный из серебристого пламени воздушный змей. И над деревьями, среди которых стоял загадочный храм, скользили, мерцая, и другие звезды.

Сердце мое замерло, отчаянно забилось. Я зажмурила глаза, вновь их открыла и увидела, как гаснут последние из звезд, но я успела их заметить.

Это не колдовство. Какой-то зимний ритуал в честь богини. Или они благодарят ее за то, что им удалось заманить меня в ловушку и подцепить на крючок будущего императора?

Я затряслась от охватившего меня гнева. Всем телом, с головы до ног, как отпущенная пружина. Я отошла от парапета, вернулась в дом, пробежала по комнатам и вниз по лестнице. По дороге я не встретила ни души. Как правило, в такое время служанки уже бродили повсюду. Но не сегодня.

В зале стоял увенчанный свежей гирляндой из вечнозеленых растений Випарвет, а мое появление повергло в ужас мальчишку-истопника, застывшего возле корзины с дровами.

— Что они делают? — спросила я.

— Кто, хозяйка?

— В храме.

Он опустил голову и потупился.

— Мне нельзя говорить. Я мужчина, мне туда нельзя.

— Болван, — бросила я. (Мужчина. Он совсем еще мальчишка.)

Скользнув мимо него, я отворила створку двери и вышла на веранду.

За те недолгие минуты, пока я спускалась, стало совсем светло. Но птицы не пели. Птиц не стало, петь некому. Холод ранил как клинок. Ах, мне знаком этот холод. Старинный враг мой, мы уже примирились друг с другом.

Вон там остановилось призрачное войско. Вот там привидение со львиной гривой, похожей на шевелюру Фенсера, нанесло удар по колонне. Предатель. И предатель вдвойне. Смердеть твоему имени почище всякого трупа — как на Юге, так и на Севере.

Я подвернула ногу. Фенсер остался позади.

На том месте, где сосны сменялись липовой рощей, кого-то убили. Маленькую черную водяную курочку. Меня затошнило, слезы подступили к глазам, но холод уже впился в них зубами. Увы, не может тот, кто видел гибель людей, оплакивать кончину маленькой черной водоплавающей птички. А впрочем, пташка, я бы не стала убивать тебя, потому что мне ведомо владычество Смерти.

Стоявшие дозором кусты сирени припорошило белыми цветами, нерастаявшим снегом. А дальше, в храме — толпа женщин. Снаружи остались те, кому не удалось втиснуться внутрь.

Они обернулись, глядя на меня. Все мои служанки, все женщины усадьбы Гурц. Посудомойки, младшие горничные. Старшая горничная. Моя нескладная служанка. Моя экономка. И Роза, вон она, ее круглое, как луна, окрашенное в цвет зари лицо обращено ко мне.

А вдруг они накинутся на меня и раздерут на клочки, как собачья свора? Это древний ритуал с кровавыми жертвоприношениями. Как знать, что они сделают?

Но тут заговорила экономка.

— Послушайте, хозяйка тоже должна предстать перед нею.

Они расступились, и я увидела алтарь, а возле него бабушку, госпожу в белом платье, перехваченном кушаком цвета индиго с золотом, с распущенными, разметавшимися по сторонам волосами, жидкими, словно серый дымок, но длинными, до колен.

Она поманила меня к себе. И улыбнулась.

Она сумасшедшая, и ритуал этот грязный, варварский. Меня разорвут на части, растерзают, повытаскают волосы и выколют глаза…

— Иди сюда, Аара, — проворковала бабушка, — иди, милая девушка. Богиня позвала тебя.

Нет, они ни за что меня не убьют, даже в религиозном исступлении. Ведь я служу зароком того, что сюда явится император.

Я онемела от такой бессердечности, все мышцы как-то странно размякли, и я могла бы упасть, но почему-то устояла и пошла дальше. Мимо женщин, вверх по лестнице, в святилище.

Давление. Силы. Они сомкнулись вокруг меня. Я очутилась внутри сферы, подобной бледно-золотистому тюльпану. В ней все пело и звенело, и сладко пахло — это не аромат благовоний, которые они разбрызгали повсюду, а запах меда. Каждый волосок у меня на теле встал дыбом. Набухла грудь, интимные части тела ожили. Но ничего чувственного в этом не было. Это — молния в форме чаши. Она удерживает меня в себе.

— На-ка, возьми, бери же.

Бабушка пыталась что-то сунуть мне в руки. Голос ее доносился издалека. Я смутно видела ее, фигура ее исказилась, будто скрылась под водой — а может, потому, что она стояла вне сферы сил? Я взяла предмет, который она мне совала. И поглядела на него. Желтая роза в полном расцвете. Из теплицы, откуда же еще.

Только в усадьбе Гурц не растили роз за стеклами, потому что такие цветы ничем не пахнут, а аромат этой розы походил на вино, на вино под названием топаз.

Я осторожно положила розу на алтарь. Она рассыпалась. И превратилась в кучку золотых монет. Потом в росу из золотистой крови. Это слезы золотой статуи. Это граненый топаз. Это ковер с рисунком — я подалась вперед, склонилась, пытаясь разглядеть с вершины горы раскинувшийся по дну долины ковер, быть может, его узоры о чем-нибудь мне поведают, но не успела. Узоры уже сложились в картину: золотое поле с зерном.

Зрение мое прояснилось, на алтаре лежала роза из раскрашенной охрой бумаги, женщины что-то бормотали нараспев. Я не сумела разобрать слова. И тихонько запела ей песню на родном языке, стишок про яблоньку, который, говорят, когда-то был гимном в честь Вульмартис.

Когда женщины потянулись вереницей из храма на улицу и ступили на траву, солнце почти уже встало, небо расчертили полосы кирпично-красного цвета. Внезапно они снова превратились в служанок. И поспешили уйти.

Бабушка взяла меня под руку. Кто-то набросил на нее огромную шубу из чернобурки. Сколько же лис из династии, к которой принадлежала и та, что повстречалась мне однажды среди покрытого инеем леса, пошло на то, чтобы согреть ее?

Звезда Веспаль побледнела, растворилась в небе. Поющие силы и сфера полностью исчезли.

Мы медленно продвигались по лесистому берегу к дому, и тут за тающей вереницей женщин, среди дальних сосен на дороге показались всадники.

Заметив направляющуюся к дому процессию, скакавший впереди резко натянул поводья. Поворотив коней, они мигом скрылись за деревьями.

Послышался похожий на кудахтанье смех госпожи.

— Он знает, — сказала она. — Он знает.

Принц Карулан нечаянно увидел часть ритуала, совершаемого женщинами, и удалился, проявив такую же осмотрительность, как и мальчишка-истопник.

2

Когда мы встретились за полдником, он ни разу не упомянул о религии. Он рассказал, что прошлой ночью провел пару часов вместе со слугой в придорожной гостинице, расположенной к западу отсюда, а в четыре часа утра продолжил путь в поместье.

— Гостиница далеко не из уютных, — поведал он мне, — но видя близость вознаграждения, всякий готов бороться и переносить лишения.

Что он имел в виду, мой дом или меня самое, — по-видимому, считалось, что я вольна предполагать на сей счет что угодно. И Карулан представлял собой очередное предположение — либо да, либо нет. И отсюда полнейшая целеустремленность, внимание ко мне одной.

Я не стала его встречать и препоручила слугам заботу о нем, как будто он не имел ко мне никакого отношения, как будто мысли о нем не преследовали меня всю неделю. Я ушла к себе в спальню и погрузилась в сладостные струи меда, золота и сна.

Когда я проснулась, мысли о нем меня почти не тревожили. Я позвала Розу, велела нарядить меня, подкрасить и припудрить лицо, а волосы только завить щипцами. Пусть Карулан думает, будто такой непринужденный стиль — последний крик моды. (Ведь в подобном виде посещают храмы.) Роза тоже не касалась вопросов религии. Вернувшись на прежнюю должность, она вела себя смирно, скорее всего потому, что не знала наверняка, надолго ли это.

Когда я сошла вниз в гостиную, сидевший на диване у камина Карулан поднялся на ноги. У меня выветрилось из памяти мощное воздействие, которое оказывала его самонадеянность, и я ощутила прилив угрызений совести. Пусть золото и призраки виделись мне во сне, пусть мне довелось присутствовать на столь же древней, как леса, церемонии, теперь передо мной реальность. И насколько же сильна и ясна она. И реальность возвещала, что любые увертки в конечном счете ни к чему не приведут.

— А когда вам придется снова отправиться в дорогу? — осведомилась я. Как раз в эту минуту он принялся за блюдо из запеченной озерной рыбы.

Но Карулан лишь вскинул на меня глаза и не раскрыл рта, хотя губы его растянулись; по-видимому, ему стало смешно.

Все время, что мы провели за едой, он вел непринужденную беседу. И под его эгидой оказалось совсем нетрудно вести себя как принято в свете.

— По правде говоря, в ответ на заданный вами ранее вопрос должен сообщить, — сказал он, попивая бренди и закусывая марципанами, — что время не терпит. Я попрошу вас приютить нас на сегодняшнюю ночь, а завтра перед восходом солнца мы уедем.

Он рассказал, что Воллюс благополучно поселилась в Ясте. В Оксиде имеются теплые течения, и гавань почти никогда не замерзает — прекрасное место для зимовки. Если он и знал об истинных ее намерениях и о возможном бегстве, то ни словом о них не обмолвился.

— А вам придется в одиночку переносить континентальные холода. Здешние зимы весьма суровы.

— Мне уже довелось однажды пережить северную зиму. И тогда меня не окружал уют.

— И вправду не окружал. — Он опустил глаза, служившие украшением его лица, а впрочем, мне кажется, многие женщины не отказались бы лишний раз взглянуть на него украдкой. — Принцесса Аара, давайте перейдем к делу. Вам ведь, кажется, семнадцать лет? И вы — юная вдова благородного человека, ученого, который невольно навлек на вас страшные унижения и страдания. Теперь это поместье принадлежит вам. Настолько я понимаю, — он приумолк якобы из деликатности, не требуя, однако, чтобы я верила в показную тактичность, не оскорбляя меня, — госпожа Воллюс передала вам определенное предложение?

Я посмотрела ему в глаза, чувствуя, как запылали мои щеки, как потемнели глаза.

— Мне пятнадцать лет. Я южанка. Я вышла замуж за Гурца, потому что он этого хотел. Я стала владелицей поместья, поскольку считалось, будто мне это должно казаться привлекательным. Теперь предполагается, что я сочту привлекательным вас и какое-то мошенничество, которое поможет избежать открытого позора, и стану… — Я запнулась, так как не нашла подходящего выражения, затем припомнила отменное словцо из армейского лексикона, — продажной курвой.

Карулан приподнял брови.

— Вы не совсем правы, — сказал он. — Союз такого рода называется супружеством сердечного преподношения. Некоторые из самых высокопоставленных дам Кронии охотно заключали подобные браки.

— По любви, — язвительно заметила я.

— В ряде случаев. А чаще по тем же соображениям, которыми руководствуемся мы с вами. Ради безопасности или выгоды, но, надеюсь, при взаимном уважении.

— А в один прекрасный день какая-то другая женщина станет императрицей.

— В вас говорит зависть? — спросил он. — Потому что она завладеет короной или оттого, что она приобретет права на меня?

— Ни по той, ни по иной причине, сэр, ведь мне не нужно ни первое, ни второе. Ни ваша корона, ни вы сами.

— Откровенное замечание. И, подобно всякой откровенности, действует на собеседника как пощечина. Я получил оплеуху. Но может, вы еще поразмыслите?

Я поднялась из-за стола, прошлась по залу и прислонилась к стойке камина.

— Всего пятнадцать лет, — проговорил он. — Принцесса, не подумайте, будто рассудок не позволяет мне видеть вашу красоту. Или я настолько вам неприятен, что и это вас не трогает?

И тут он тоже встал и направился прямо ко мне, как Вильс когда-то. Он обхватил меня за талию и чуть ли не за горло, а затем развернул меня кругом. При этом руки его превратились в своего рода опору, на которую я смогла откинуться и позволить ему овладеть мною. Что он и сделал. Так целовал меня Гурц. Но кровь моя не откликалась на его ласки. Драхрис — быть может, то же самое случилось или чуть не случилось тогда, под влиянием силы, неумолимой судьбы, увлекавшей меня вперед, помешавшей мне остаться самой собой… Или в этих мужчинах на самом деле живет Север, какое-то железное начало, уничтожившее девушку, которой я была прежде, сделавшее меня такой, какая я есть теперь. Их вторжение, хотя сейчас это лишь объятия, губы — истина, ставшая реальной…

Я вырвалась, он отпустил меня, и я ухватилась за край каминной полки, чтобы не упасть.

— Прекрасно, — сказала я и, не останавливаясь, заговорила дальше, — как вам будет угодно. Это самое супружество сердечного преподношения. Имение — заберите его себе — а теперь я должна лечь с вами в постель?

— Разумеется, нет, — сказал он. (Так, значит, он умеет смеяться.) — Если только… Нет, к сожалению, случай не из тех. — Он улыбнулся, снова сел за стол и поднял рюмку, намереваясь смешать привкус моих губ с бренди. — Могу ли я тешить себя мыслью о том, что вас убедил необузданный порыв моей страсти?

— У меня нет выхода, — ответила я, — мне остается только уступить.

Он долгое время молчал, и, обернувшись, я увидела, что он внимательно разглядывает бренди, к которому так и не притронулся. В конце концов он проговорил:

— Могу сказать вам лишь одно, Аара. Я не зверь и не лишен благоразумия. Если цель, к которой устремлены мои надежды, ускользнет от меня, я позабочусь, чтобы вам не пришлось за это расплачиваться. Если я добьюсь своего, вас ждет благополучие. Да-да, понимаю, сейчас оно не кажется вам привлекательным, но… пятнадцать лет. Милая девушка, возможно, лет через пять или через десять вы посмотрите на это иначе. Что касается детей, нам лучше бы их не иметь. Но если они появятся на свет, им не грозит бесчестие. Как только я вступлю в брак с будущей императрицей, что так или иначе вам претит, вы получите полную свободу во всем и будете связаны лишь номинально. Любой мужчина, на которого падет ваш выбор, — я вовсе не жду, что вы станете монахиней. И может быть, в этом неясном, далеком и маловероятном будущем, картину которого я набросал, мы с вами даже останемся друзьями.

Я присела на диван и взяла какое-то рукоделие, начатую раньше вышивку. Попытка оказалась неудачной во всех отношениях. Ни рукодельницы, ни дипломата из меня не получится.

Спустя некоторое время он снова встал.

— Поскольку я ограничен во времени, мне кажется, разумнее всего будет… пойти и лечь спать прямо сейчас. Отправлюсь в путь еще до захода солнца. Может пойти снег, и чем быстрее я поеду… — Он остановился возле меня, поднес к губам мою руку. Отклик во мне вызывали лишь его губы, а ласки — никакого. — Если хотите отказаться от принятого решения, сделайте это немедля, теперь же. Я не стану вас неволить. По крайней мере сегодня. Но если вы не сообщите мне об отказе, пока я не уехал, я буду считать, что мы окончательно обо всем условились. Вы слышите меня?

— Да.

— Скажите «нет» сейчас же. Или соглашайтесь. Если вы не отвергнете меня сегодня, я уже не отступлюсь. Серенад не будет. Мне необходимы звонкая монета и недвижимость. То же самое я могу получить и из других рук, но не так легко и, с позволения сказать, не так красива. Мне бы очень хотелось… — он тоже выбрал слова из армейского жаргона, намного крепче моих. — Но при этом я хочу, чтобы вы были счастливы. Итак?

— Да, — сказала я, не сводя глаз со своих неровных стежков.

— Посмотрите на меня, — велел он. Я послушалась. — Да, вы не из тех, кто станет лгать. Значит, на том и порешим. Встаньте, поцелуйте меня на прощание. До весны мы больше не увидимся.

Второй поцелуй оказался куда более страстным. Я отдалась на волю Карулана и собственных чувств. А в это время какая-то часть моей души стояла в стороне, бессмысленно и глупо заламывая руки и горюя. Но о чем? О чем?