— Полковник… несравненный мой Кир, — неискренне, без тени правды в голосе проговорил Длант, однако задушевные слова звучали лестно и вызвали отклик со стороны Гурца и всех, кто находился в комнате, — не при даме будет сказано — я уверен, она простит меня — но… вы окончательно решились?

— Генерал, — ответил Гурц, — я впутал ее в эту историю и обещал позаботиться о ней. Мое нынешнее предложение — что еще я могу сделать?

— А она? — Длант бросил на меня взгляд и увидел существо, которое мне никогда не удалось бы узнать, даже в посеребренном зеркале.

— Она не станет противиться моему решению. Я никогда не причинял ей зла.

— Весьма вероятно, что не станет.

Блеклые глаза снова обратились на Гурца и увидели смерть.

Генерал попытался встать, и офицеры поспешили помочь ему. Гурцу тоже не удалось бы удержаться на ногах, если бы он не опирался на Мельма. Вот так они и стояли друг напротив друга, а рядом с одним из них замерла я, белое лицо, запоздалая мысль, причина всему этому.

Пожалуй, я догадалась раньше, еще у нас в комнате. Но догадка моя оставалась бесформенной, лишенной словесного выражения. Оказавшись в дикой местности, видя, как изменяют ему силы, что еще мог он сделать для меня, как не превратить из потаскухи в супругу? Мой покровитель собрался на мне жениться.

— Она говорит по-крониански? Говорит, по-видимому.

— Блестяще. Я сам ее учил.

— Аара, — сказал генерал, обращаясь ко мне, — вас ведь так зовут?

— Аара, — сказала я. К чему отягощать их нюансами?

— Согласно нашим обычаям, — объяснил Длант — он не пожалел времени, чтобы я почувствовала себя увереннее, — в ходе военных кампаний офицеры высшего ранга могут выступать в роли священнослужителей. Данной мне властью я имею право поженить вас.

— Разумеется, — сказала я. Он заморгал, глядя на меня, мои слова, несомненно, показались ему дерзкими, и он не стал больше ничего объяснять. Мой возраст его тоже не интересовал.

— И вы согласны, чтобы эти господа выступили свидетелями? — сказал Длант, обращаясь к Гурцу.

Гурц ответил, что будет им благодарен. Голос его зазвучал слабее. Неужели он позабыл, как низко они его ставили, как насмехались и глумились над ним? А теперь они — друзья в трудную минуту, на свадьбе и у смертного одра.

— К сожалению, у нас нет статуи Випарвета, — сказал Длант, — но мы находимся на его территории. Не только потому, что мы в лесу. Этот старинный форт выстроен в честь волка. И этого должно быть достаточно.

Невесомое прикосновение тайны: что-то пробежало по шее, волосы у меня на затылке встали дыбом. Переносной киот Гурца пропал, но волк так и остался у меня в мозгу. Глаза его оживали при свете лампы. Если услышать его песню, это принесет безумие и гибель. А след его лапы предвещает удачу и счастье… Кто прислал мне Драхриса, Випарвет? Кто вершил пир среди заросшего бузиной леса над телом человека, убитого целомудренной женщиной, Випарвет?

Длант заговорил, перечисляя условия брачного договора, которые, согласно их законам, по-видимому, подлежат предварительному оглашению.

Мои глаза в зеркале стали черными, как у самого Випарвета.

— И вы согласны взять эту женщину в жены?

— Я беру ее в жены с радостью.

— И вы, Аара, останетесь верны супругу перед лицом богов и людей, храня честь имени его и дома до скончания жизни его? Вам нужно сказать одно слово «да». Это служит обязательством. Только говорите четко.

Гурц не умрет. Он останется жить, и никогда мне от него не освободиться… Ох, ну что же мне теперь делать?

Но Гурц повернулся ко мне и неотрывно глядел на меня. Он отдал мне всего себя, я не имею права на колебания. Не будет он жить.

— Да, — произнесла ч четко, как мне велели.

Меня вдруг опалило жаром, затем бросило в холод. От прилива крови потемнело в глазах, а когда зрение прояснилось, на столе возле кресла из черного дерева лежала бумага, Длант что-то написал, а офицеры поставили подпись, и Гурц тоже, а потом они позвали меня, и тогда я подписалась, обозначив на бумаге лишь кусочек имени, который они мне оставили. Один из офицеров разогрел немного воску. Они залили им верхний уголок бумаги, и Длант прижал к нему кольцо с печатью.

— Мы сможем даже пустить чашу по кругу, — сказал Длант, и второй офицер извлек бурдюк с вином, они стали пить по очереди, отлив немного в чашу для меня и на пол для бога.

— Ну что ж, в Крейз Хольне вы сможете, если угодно, пожениться еще раз, со всеми положенными церемониями. А мне кажется, вам здорово повезло, что вы так легко отделались.

Странный мягкий переливчатый вой заполнил ночь, раскинувшуюся за бойницами самой высокой башни. Звук из совершенно иного мира. Никогда я не слышала ничего подобного. Он пронесся по краям неба, дотронулся до звезд и утонул за горизонтом. Мы испугались, все до единого. Даже Уртка Тус вздрогнул и обернулся к окну.

— Ветер, — сказал он. — Неужели мы так быстро позабыли голос собственной страны?

— Глас, вопиющий о поражении, — сказал Гурц. Длант принялся грубовато распекать его:

— Придержи язык. Разве пристало жениху вести подобные разговоры? Идите. Отдыхайте. Полагаю, с прочими обязанностями вы уже справились.

Мы с Мельмом препроводили своего господина, будто какой-нибудь неодушевленный предмет, за дверь. Он молчал, пока мы шли по лестнице. Но внизу, в коридоре, ему захотелось постоять минутку, прислонившись к стене.

— Это был крик волка, — сказал он тогда.

— Нет, господин, — тут же возразил Мельм, — в этой провинции нет волков. Разве что одна из черных собак, сбежавших из Золи.

— Песня Випарвета. Всякий, кто услышит…

— Пойдемте, господин. Вам будет уютно в постели. Зачем вы пугаете вашу госпожу?

— Ара, жена моя, — сказал он перед самым восходом солнца. Он пристально глядел на меня, как те люди, лежавшие на равнине. Чего он хочет? Что я могу дать ему? — Я любил тебя. Ты знаешь, — говорил он, — с самой первой минуты, когда я открыл дверь и увидел тебя, милое забавное маленькое существо, похожее на дикого котенка среди пыли, и с такими красивыми глазами. Ты очень добра, моя малышка Ара. И когда ты пришла ко мне, когда отдала мне себя. Я уже никогда не увижу этого озера, лебединого озера. Но ты увидишь мое озеро. И дом. Ты пересчитаешь всех птичек. Милая Ара. Я любил тебя.

Последний след жизни в осунувшемся лице, неровный свет затухающей лампы.

Я очень-очень сильно любила маму. Как я любила ее!

— Ты веришь мне, моя Ара, веришь, что я любил тебя?

Слезы подступили мне к глазам и хлынули по лицу. Я взяла его за руку, поцеловала иссушенную кожу.

— Я люблю тебя, — сказала я, плача. — Не покидай меня, пожалуйста. — Он услышал меня. Я успела. Успела дать ему это. Больше у меня ничего не было, только эта ложь. Хорошая и своевременная ложь. Глубокая, извращенная правда.

8

Как и предсказывала гадалка, он так и не заметил пропажи золотого браслета с кораллами. Заметил Мельм, после того, как несколько солдат похоронили моего супруга в белой земле у стены.

— Как жаль. — Он не спросил, куда подевался браслет, ведь мы потеряли столько вещей. — У вас совсем ничего не осталось в память о нем. Это был фамильный браслет. Он никогда не носил кольца. — И я заплакала при мысли о том, что Джильза отобрала у меня семейное наследие, которое я считала всего лишь побрякушкой из какой-нибудь лавки в моем городе, безделушкой, которую я никогда не ценила. — Мадам, я сберегу для вас брачное свидетельство, — сказал Мельм.

Но я только плакала, и он почтительно удалился. Я явно заслужила его глубокое одобрение. Может быть, я лицемерно лью слезы, чтобы сохранить за собой его покровительство и сочувствие? Да разве поймешь? Все так запуталось и перемешалось, так много причин для горя.

Длант не присутствовал на похоронах и не передал мне соболезнований. Естественно, я и не рассчитывала на это, благо не страдала самонадеянностью.

На следующее утро, утро третьего дня, проведенного в форте, он обратился к нам с речью, стоя на выходящей во двор террасе. В нашем полку прибыло: пять сотен душ. Мы снова отправляемся в путь. Он пытался вдохновить нас, обещая скорое возвращение в города Саз-Кронии, в столицу, к императору; воздаяние за все муки.

Не знаю, поверили ему бойцы или нет. Пятно позора лежало теперь и на нем, и на них.

А огромные леса, пустыня из лесов, все стояли у нас на пути, и не было им ни начала ни конца. Выпал снег.

Неустойчивой, разбитой на осколки волной мы текли по снегу, потом начали терять друг друга из виду. Отдельные группы людей перекликались среди деревьев. Ответ на оклик приходил не всякий раз.

В какое-то утро мы с Мельмом остались одни у прогоревшего до золы костра. Если не считать человека, который умер рядом с нами ночью.

— Мы отправляемся дальше, — сказал Мельм. — Вы — умная девушка, вы можете ходить пешком.

У него обмотаны шерстью и мехом обе руки, они похожи на палки. На испещренных крапинками щеках иной раз появлялись белые пятна, но тогда он принимался растирать лицо снегом, и оно снова становилось лиловым или почти лиловым. В остальном он не изменился. Он все шел и шел, и я тоже. Но и теперь мне иной раз приходила в голову мысль: а если бы он по-прежнему презирал меня, что тогда? Бросил бы меня? Я совершенно не сомневалась в том, что ему известен какой-то тайный путь через леса. По всему было видно, что это так. Без малейших колебаний он выбирал дорогу среди белизны, лежавшей под белым сводом. Он разводил костер по ночам, а иногда и днем. Мы ели припасенные им обрезки мяса, сосали снег, и у нас оказалась при себе капелька бренди. По всей вероятности, это продолжалось два-три дня, а показалось такой же вечностью, как сами леса.

Я уже не чувствовала ни рук, ни ног. Но теперь это не имело значения.

— Ты знаешь какие-нибудь песни? — спросил он. Я спела про яблоньку.

— А как это звучало бы по-крониански?

Я перевела песенку. И горько заплакала.

Допускала ли я мысль о то, что умру? Ну да, конечно. Только смерть стала чем-то банальным, возможно, она утратила подобающее ей место и величие.

Он не давал мне заснуть. Я помню — или это привиделось мне в бреду, — как мы плясали под деревьями, крича и топоча ногами, будто сумасшедшие.

— Идите посмотрите, — донесся до меня сквозь белую дымку его настойчивый голос. — Взгляните на дорогу, а не то она пропадет непременно.

И он потащил меня из леса на широкую просеку, пролегавшую прямо посреди него, и над головой раскинулось небо, а вдаль простерлась бесконечная полоса пространства, помеченная высокими столбами, вероятно, из сосновых стволов, очищенных от ветвей.

— Она ведет в город, не иначе. Быть может, ее проложили войска, когда продвигались на юг. Вот только здесь, вблизи города, могут встречаться волки. Но пока мы держимся на ногах, это не страшно.

Он дал мне еще немного бренди. Жидкость в бутылке, как по волшебству, не иссякала.

Через некоторое время у дороги показался белый холмик, из которого торчала черная труба.

Мельм сказал: «Благодарение Уртке», подбежал к холмику, постучал по нему и скрылся внутри. Я стояла и смотрела. Мельм вылез наружу и повел меня за собой. Оказалось, что это — домик, брошенный хозяевами, а может, боги поставили его для нас среди снегов. У очага лежали заготовленные ветки и сосновые шишки. В стенном шкафу нашелся ломоть хлеба — тверже, чем кирпич, — кучка луковиц, мед, перец, соль, травы и три банки из коричневого стекла с вином. В шкафу обнаружился котелок, и все съестное отправилось в него — чайник Мельма давно потерялся; получилось восхитительное варево, мы прихлебывали его, прикасаясь больными губами к глиняным плошкам. За занавеской стояла кровать, правда, из постельных принадлежностей остался только покрытый плесенью матрас. Свершилось чудо, и Мельм стал уделять приличиям еще больше внимания. Он взял метлу на длинной палке, смел паутину и сосульки со стропил и с пола. Он предоставил мне кровать, и теперь, по прошествии многих лет, от сырого белья и гусиного пера на меня все еще веет ароматом ничем не омраченного уюта.

Мы не знали, почему этот дом остался без жильцов. Никто не принимал нас как гостей, но мы не обиделись.

— Я немного передохну, а потом попробую добраться до города. А вы укройтесь здесь и ждите меня.

В ту ночь я услыхала волчьи песни, они не походили ни на мои собственные, ни на песнь Випарвета. Возможно, они учуяли поднимавшийся из трубы дым. Они не подходили очень близко.

Очень близко подошли четверо чаврийцев.

Вероятно, они сбились с пути, как и мы, забравшись вопреки приказам слишком далеко в Сазрат, враждебную им страну. Впрочем, отсутствие обитателей домика говорило о том, что подобные скитальцы появлялись здесь не в первый раз.

Они вломились в дом на рассвете. Мы вскочили среди сна; казалось, наши тела так и остались лежать на кровати и на полу. Четыре исхлестанных ветром, холодом и снегом человека; двое остались на лошадях, еще двое заслонили собой дверной проем. На форме еще сохранились следы рисунка и цвета. Таких знаков отличия нет ни в войсках императора, ни в армии моего короля.

— Ах, и гляди-ка, — сказал один из них, как мне показалось, по-крониански, — тут есть даже юбчонка нам на радость.

Мельм извлек шпагу, о существовании которой я позабыла; он орудовал ею при помощи обмотанной мехом палки; каким образом, непонятно.

Он бросился вперед и пронзил шпагой человека, произнесшего эти слова. Тот едва успел умолкнуть; я думаю, Мельм даже не проснулся до конца. Убитый чавриец упал, а второй попытался проткнуть Мельма клинком или ударить его кулаком в челюсть, но Мельм сразил его маленьким ножом, скрытым в меху второй палки. Он ведь говорил, что ловко обращается с такого рода оружием.

Оба всадника соскочили с коней. Мельм остановился, тяжело дыша, и я подбежала к нему. Я схватила стоявшую в углу кухни метлу на длинной ручке. Как и Мельм, не мешкая ни секунды, я ткнула метлой, из которой торчали острые сучки и шипы, в лицо человеку, стоявшему поближе. Он с воплем повалился на спину, сбив с ног товарища, оказавшегося позади него.

Они покатились по снегу, а лошади вдруг помчались прочь. С горестным криком один из чаврийцев кинулся за ними, бросив нас. Второй неуклюже поднялся на ноги и окинул взглядом убитых собратьев, вооруженного шпагой и ножом Мельма, меня и метлу, которая чуть не оставила его без глаз, беспорядочные следы сбежавших лошадей и скрывшегося товарища, зиму, собственные мысли.

Затем он заговорил, обращаясь к нам. Язык чавро не походил на язык моей страны, о чем я прежде как-то не задумывалась. Я не поняла ни слова. Мельм, если и понял, никак этого не выказал.

Спустя некоторое время чавриец глупо пожал плечами и вприпрыжку побежал по следу, оставленному лошадьми.

Мельм оттащил трупы за домик. Мы забаррикадировали вход и сели у костра, чтобы еще раз насладиться пищей.

Спустя час мы услышали, как шлепает губами лошадь, облизывая у дверей подтаявший снег.

Мы предвидели возможность повторного визита и, хотя лошадь явилась без всадника, поняли, что это неприятельский конь, ведь на нем была чаврийская сбруя. Мы сочли лошадь нейтральным лицом, впустили ее в дом и накормили из котелка. Она — тоже подарок богов.

Под прикрытием темноты мы рысью помчались на ней по дороге. В небе сверкали созвездия, ветер и снег забылись сном. Ни чаврийцы, ни волки ни разу не преградили нам путь.

Поднявшись на холм, мы увидели внизу отблески света, тысячи обнесенных стеной фонарей. Мы проскакали еще с милю и повстречали патрульных кронианцев из городского ополчения.

Часть третья

Крейз Хольн

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Лишь с наступлением весны мы с Мельмом отправились в Крейз Хольн. К тому времени на окраинах города появились бледно-сиреневые фиалки и дикие гиацинты, опоясавшие его гирляндой. На протяжении нескольких месяцев мне доводилось видеть только цветы из плотной бумаги, с помощью которых домоправительницы пытались оживить те комнаты, где мы останавливались. За зиму мы побывали в трех городах Сазрата и центральной Кронии, пробираясь дальше на север всякий раз, когда погода и транспортные средства предоставляли такую возможность. Мельм сохранил двадцать золотых империалов, зашитых когда-то в пояс, да мешочек с деньгами, которые оставил ему Кир Гурц. Мне никто ничего не давал: считалось, что в этом нет необходимости, поскольку Мельм заботился обо всем. Оказалось, что и документы у него в полном порядке; стоило ему объяснить, что я — вдова его господина, погибшего во время отступления армии с юга, в ходе которого мы утратили все, что имели, как люди начинали проявлять ко мне участие, и передо мной открывались двери учреждений. И довольно часто меня даже принимали за кронианку, что еще более все упрощало. Блондинки вошли в моду в северных краях, а погрешности вскоре почти исчезли из моей речи.

В разгар зимы, когда снег лежал толстым слоем, мы остановились в доме на улице под названием Канатный канал, и Мельм поднялся ко мне в комнату; он принес пирожное и свечу, которой мне хватило до глубокой ночи. Случилось это, впрочем, против обыкновения, и в остальное время все происходило иначе.

Теперь я, наконец, спала одна, и это показалось мне странным.

Мельм стал моим опекуном, но при этом являл собой образец почтительности и пристойности. И сама экстравагантность моих тайн: убийство, изнасилование, экзотическое вдовство, наша совместная яростная борьба за выживание — послужила к тому, что в конечном счете он стал еще молчаливей и корректней. Находясь рядом с ним, я неизменно ощущала глубокую признательность и некоторую неловкость. Его расположение ко мне возникло в силу ошибочных представлений и к тому же по чистой случайности.

Мы редко заводили беседу; казалось, он считает, что нам «не пристало» этого делать, хотя он никогда не высказывался по этому поводу. Да и в любом случае, о чем нам было говорить? Я не смогла заставить себя спросить о детстве Кира Гурца, хотя Мельм, вероятно, с удовольствием многое бы мне порассказал. А он никогда не обсуждал со мной своих намерений утвердить меня в правах как супругу Гурца.

Впрочем, мне удалось кое-что узнать о бывшей столице, Крейз Хольне, и о делах, которыми нам предстояло там заняться.

Столетие назад, с возникновением империи, правитель с семейством перебрался на восток, в новую столицу. И тогда для города Крейза наступила нескончаемая, богатая плодами осень. Кроме зимнего дворца императора, расположенного у искусственного озера, которое замерзало зимой и его можно было перейти прямо по льду, в этом городе находилось множество памятников и зданий. Гладкую как стекло реку, безотказно дававшую в солнечные времена года хороший улов огромных лососей, окаймлял зеленый фарфор и мрамор храмов и усыпальниц.

В нескольких милях на запад от города начинались поместья Гурца. «Там ваш дом», — заверял меня Мельм, как будто поспешная женитьба вложила мне в душу кусочек той земли.

Ему пришлось расстаться с мизинцем и безымянным пальцем левой руки, хотя он посетил врача в первом же из саз-кронианских городов. Он не делал из этого трагедии, также как из смерти Кира Гурца. А впрочем, может быть, я стала выражением его душевной печали и венком, который Мельм решил возложить на могилу господина.

По мере продвижения на север известия о войне становились все менее точными и приобретали все более анекдотический характер. В подобной близости от живого воплощения империи, восседавшего на золотом троне, отступление войск или смертельный бой казались блошиным укусом, а гибель каких-то двух легионов, усеявших мертвыми телами заснеженную землю, — пустяком.

Последнюю часть пути от города Джермина до Крейз Хольна мы проделали на парусных санях. На исходе зимы на эти края с восточных гор обрушивались сильные ветры. По широкой дороге с причудливыми изгибами, проложенной так, чтобы ветер все время наполнял паруса, и до сих пор покрытой плотным слоем льда, до Крейза можно было добраться за два дня, а если ветер принимался буянить, еще быстрее.