Танец паука

– Как Лола восприняла его смерть?

– Теперь, когда я об этом думаю, то мне кажется, что после его гибели Лола перестала появляться в свете. В конце концов она наняла французского шеф-повара и стала устраивать званые приемы у себя в доме, наполненном ее европейскими сокровищами. Винный погреб доктора Адлера, в котором бутылки остужались подземными потоками, использовался постоянно. Должно быть, он был умный человек.

Лотта нахмурилась, медленно затягиваясь. Как дико было видеть темную сигару на фоне ангельского личика. Она покачала головой.

– Лола в те дни много размышляла, хотела побыть одна, хотя была очень щедра ко всем попрошайкам, что приходили к ее порогу. О ее характере ходили легенды. Как-то раз редактор «Грасс-Валли телеграф» грубо отпихнул слугу, мальчика-индейца, и обозвал его «чертовым негром», так Лола схватила свой хлыст и отправилась в лавку, где все произошло. Редактор трусливо ретировался, а Лола охраняла мальчика, стоя рядом, с хлыстом под мышкой, пока тот делал покупки. Вот тогда-то я и решила с ней познакомиться, поскольку моя мать никогда не могла постоять за себя перед отцом. Лоле нравилось смотреть, как мы ходим в школу подле ее дома. Мне было всего семь, но в один прекрасный день я нанесла ей визит. Ей ужасно понравилось, как я передразниваю местных жителей, и она начала меня учить. Это было здорово, поскольку в ее доме останавливались известные артисты: Эдвин Бут, скрипач Оле Булл, знаменитая актриса того времени Лора Кин.

Какой это был дом! Просто набит всякими ценностями. Перед тем как уехать из Грасс-Валли, она распродала большую часть восхитительной мебели. Я была ребенком, но многое повидала со сцены, включая и дикую жизнь на приисках. Мне показалось, что Лола избавляется от вещей как от обузы. Я чувствовала в ней перемену, словно бы она таяла, исчезала, а не просто уезжала. Я знала, что больше мы не увидимся и она уже не будет танцевать, а я буду, и еще довольно долго.

– Что вы делаете и поныне, – ввернула Ирен. – Самая популярная и высокооплачиваемая звезда Бродвея.

– Но я не останусь умирать в Нью-Йорке, – заявила Лотта, потушив маленькую уродливую сигару. – У меня есть дома в Нью-Джерси и Бостоне. Я построила на свои деньги фонтан в Сан-Франциско. Я намерена прожить еще долго и не собираюсь угасать, как Лола. – Она потянулась за внушительной пуховкой и снова припудрила золотистые кудри, пока они не заблестели красным цветом.

Ирен затушила тлеющую сигару в пепельнице:

– Благодарю за ваш последний портрет Лолы, только вы могли бы его нарисовать.

– Вы и впрямь считаете, что она ваша мать?

– А вы что думаете?

Лотта стала вдруг необычайно серьезной:

– Лоле нравилось учить меня. Она даже уговаривала маму отпустить меня с ней в Париж. В ней не чувствовалось зависти к моей юности или таланту. Она была мне второй матерью. – Лотта встала и казалась совсем ребенком в этих своих коротких юбочках. – Но была ли она матерью вам, я не знаю.

Я смотрела на них. По ошибке можно было принять Ирен за мать, а Лотту за вечное дитя.

– Уверена, – сказала моя подруга, обводя взглядом гримерную, заваленную цветами, – она бы очень вами гордилась.

Мы покинули эту маленькую комнатку, полную раскрывшихся бутонов и сигарного дыма, и присоединились к Квентину, который ожидал снаружи.

Мемуары опасной женщины. Грасс-Валли

Помню, как мадам Лола… проезжала много миль по холмам, чтобы доставить продукты и медикаменты бедным старателям, и не раз проводила бессонную ночь у постели какого-нибудь больного ребенка, мать которого не могла себе позволить няню.

Руфус Шумейкер, редактор «Грасс-Валли нэшнл»

Для начала признаюсь в худшем. Когда я приехала в Калифорнию, то всего лишь отхлестала плетью одного редактора газеты, второго вызвала на дуэль, а за третьего вышла замуж, а потом раскаялась в собственной поспешности, поняв, что совершила прискорбную ошибку, и развелась. Кто-то может сказать, что мне не стоило выходить замуж, поскольку мой первый муж был все еще жив и наш брак не был официально расторгнут. Но я могу поклясться, что я вступила в брак и развелась с этим обворожительным, но несносным ирландцем Патриком Халлом в соответствии с местными законами.

Итак, все это произошло со мной в Сан-Франциско, где пять тысяч ликующих людей приветствовали меня и тащили мой багаж прямо на спинах. А я танцевала. Я спорила с теми газетчиками, которые печатали обо мне ложь, приехавшую за мной из Старого Света, хотя иезуиты пока еще не проникли в Америку настолько далеко, в самую западную оконечность континента.

Я отправилась в глубь материка, чтобы жить в любимом Грасс-Валли, где провела самые счастливые дни и годы в жизни. Уединившись в этом глухом уголке невыразимо большой страны, в возрасте… скажем, чуть за тридцать… я вдруг обнаружила, что становлюсь учителем и наставником многим прелестным ребятишкам, выступавшим перед старателями, и давно уже хочу стать матерью.

Что вызвало такую перемену в некогда неистовой Лоле? Начнем с того, что маленькие артисты в Калифорнии на вес золота. В этом грубоватом краю живут в основном мужчины, а из женщин разве что китайские белошвейки да шлюхи.

Поэтому поразительные карапузы, гарцующие на сцене, вызывали в грубых сердцах старателей нежные воспоминания о семье и домашнем очаге, и они кидали на сцену золотые монеты и самородки с таким же жаром, с каким Сан-Франциско принимал и чествовал саму Лолу. Каждый год я устраивала в Грасс-Валли рождественскую вечеринку для маленьких девочек, которых было очень мало, а потому их очень ценили. Я никогда не чувствовала, что мной дорожат в семье, напротив, была обузой, которую отослала куда подальше собственная мать.

Среди девочек была Матильда Уфофф, трехлетняя крошка, чьи родители держали пекарню, и Сьюзан Робинсон – маленькая Сьюзан, или Калифорнийская Звездочка, из семьи бродячих артистов, как и я, поселившейся в Грасс-Валли. Ах, ей было всего-то восемь лет, а она уже умела кружиться и играть на банджо, танцевала клог[68], пела «Черноглазую Сьюзан», не говоря уж о восточном танце с шалью, хотя моей тарантелле он и в подметки не годился. Стоило ее маленьким ножкам коснуться сцены, как девочку осыпали фонтаном долларов, даже в самых захолустных районах вдали от Сан-Франциско.

Ах, моя одаренная малышка, моя черноглазая Сьюзан! Ужасным июньским днем в 1854 году ее юбочка загорелась от рампы в Эльдорадо. Фонтан золота иссяк: девочка выжила, хоть и сильно пострадала от огня, однако так и не нашла тропинку к славе.

Помню те времена, когда я флиртовала с рампой, топтала цветы, что бросали на сцену, словно они были пауками, нападавшими на меня, а юбки мои пузырились, как прибрежные волны… Я за свою жизнь стала причиной многих пожаров, но никогда не горела.

А еще была Лотта, шестилетняя шалунья с ярко-рыжими волосами. Прирожденная кокетка! Я, конечно, сразу взяла ее под свое крыло и учила танцевать фанданго и ирландские танцы.

Хорошо помню тот день, когда эта малышка пошла со мной в кузницу по соседству. Лошадь нужно было подковать, а потому мы заглянули в мастерскую мистера Флиппенса. Этот огромный детина решил очаровать рыжего чертенка, показывая, как молотком можно сыграть мелодию на наковальне. А потом я поставила на наковальню Лотту и она отбивала ту же мелодию своими ножками, пока не собралась целая толпа и не начала аплодировать. Позже вся долина говорила о рыжеволосой малютке, отплясывающей на наковальне.

Ах, если бы кто-то руководил мной, когда я делала первые шаги на сцене, чтобы хоть как-то прокормить себя!

Лотта. Фамилия ее была Крабтри. Из всех девочек в Грасс-Валли только эта заслуживала величия. Я уговаривала мать отвезти ее в Париж, но Калифорния находится на другом конце света от Европы, а потому идея показалась Мэри Энн Крабтри слишком безрассудной. Вместо этого она увезла Лотту подальше от меня гастролировать по приискам.

В итоге она вывела дочь на сцену Бродвея, и там прелестная Лотта взрослела, оставаясь все такой же маленькой, и царила в Нью-Йорке, пока не я взяла этот город штурмом со своими лекциями, а потом… теперь я уже не выхожу на сцену, огни рампы погасли для меня, но не для милой Лотты, которая, возможно, будет блистать там еще долго.

Я наткнулась на письмо от Людвига, короля Баварии, датированное 1853 годом. Он писал по-английски и говорил, пусть и не слишком бегло. Когда я вновь прочла его слова, то мыслями вернулась в страну, которую любила даже больше Индии:

Моя Лолита, я рад, что тебе пришелся по вкусу золотой гребень в виде короны, хотя ты в Калифорнии, где золото залегает прямо в земле и на ее поверхности. Я счастлив, что у тебя есть кровать с шелковым балдахином и мебель из эбенового дерева с перламутром, а еще зеркала высотой в девять футов с позолотой, столик из груши, украшенный позолоченной бронзой, и маленькие диванчики, на которых ты так прелестно смотришься. Я мысленно вижу все эти вещи, которые хранил для тебя, когда ты их покинула, и вижу тебя саму. Теперь все они перебрались в захолустье в Калифорнии, где ты держишь ручных медвежат, и я уверен, что ты с легкостью их укротишь.

Мне было грустно, когда я выполнял твою просьбу: паковал твои любимые вещи из дворца в Мюнхене, который я обставил, как если бы ты была королевой. Но я очень счастлив узнать, что наконец ты обрела покой в этом городке в Калифорнии. Я помню горы своей страны и простой народ, что их населяет.

Я представляю тебя там, в твоем белом шелковом платье и рубинах, символизирующих твое большое любящее сердце, среди этих медвежат и старателей, на острове красоты и величавости.

А потом мне приносят новость из замка в Ашаффенбурге, которым заправляет королева Тереза. Два моих племянника видели леди, всю в черном, и лицо ее было скрыто вуалью. Они заговорили с ней, но незнакомка не ответила. Она прошла мимо них в людскую. Принцы последовали за ней, заинтригованные. Но слуги никого не видели. Тогда и слуги, и принцы отправились к королеве Терезе и спросили, видела ли она эту даму в черном.

Говорят, лицо Терезы побледнело, словно бы ей явился призрак. Она сказала, что Женщина в черном появляется тут, предсказывая смерть кого-то из членов королевской семьи.

Услышав эту историю, я подумал о тебе, моя Лолита. Пока я трудился, чтобы погрузить на корабль все приметы твоего пребывания в Баварии, по которым ты тосковала, я вспомнил легенду о Женщине в черном, принцессе из нашего рода, которая умерла лет сто назад. Она, как и ты, танцевала на балу, и после смерти, много лет спустя, ее часто видели танцующей среди живых. И после каждого ее появления умирал один из членов королевского дома Виттельсбахов.

Она сулит дурное, эта Женщина в черном? Я взглянул на те вещи, которые мы когда-то делили с тобой, и подумал о смерти. Моей? Твоей? Максимилиана, который занял мой трон?

Нет, моя Лолита, это было два месяца назад. Теперь я могу сказать, кого тогда искала Женщина в черном. Не меня и не тебя, а Терезу. Она умерла от холеры. Теперь я «свободный человек», как ты это называла, насколько может быть свободен король.

Печальные дни настали в Грасс-Валли. Мы с Халлом расстались. Он застрелил Майора, медвежонка. Лотта уехала. Ее мать, Мэри Энн, последовала за своим мужем, бывшим торговцем книгами, в Рэббит-Крик, где стала управлять пансионом, пока Лотта трудилась на сцене, набивая сундуки папаши. Даже моя горничная, Василек, несчастлива здесь. Она говорит всем, что хочет вернуться в Новый Орлеан. Я обнаружила ее в задумчивости на крыльце, а когда спросила, в чем дело, она ответила, что кое о чем размышляет.

Я сказала ей, что ребенком, живя в Индии, узнала, что, когда человек умирает, его душа становится звездой. Василек подняла глаза к небесам, как я и думала.

Я рассказала ей о Париже и Александре Дюжарье, блестящем литературном критике и редакторе «Ля пресс», либеральной республиканской газеты. О том, какой чудесной парой мы были в юности. Я рассказала о том, что он был, наверное, моей единственной настоящей любовью и погиб молодым на дуэли. Я указала на небо, усыпанное звездами, со словами:

– Вон он. Если я заблужусь в лесу, надо просто подождать, чтобы он за мной пришел, и он приходит.

– Но кто придет за мной? – тихо спросила Василек. – Нельзя же жить только с мертвыми.

– Нельзя, – согласилась я. – Мы снова наполним этот дом радостью, будем пить шампанское и лакомиться пирожными. Возможно, скоро и мы сами отправимся к звездам, в далекий и чудный край.

Я скучала по сцене. Слишком много времени я провела в горах. Мой агент устроил мне тур по еще одному захолустью, которого я прежде не видела. Речь об Австралии. Я могла взять с собой кого угодно. Сначала мы должны были выступать в Сан-Франциско два месяца, а потом сели бы на корабль и поплыли на другой, надеюсь, более милостивый континент. В Австралию!

Я оседлала лошадь и поскакала в Рэббит-Крик. У миссис Крабтри появился второй пансион и второй ребенок. Мужа нигде не было видно. Мне сказали, что он отправился на прииски.

Я объяснила, что собираюсь в мировое турне, и предложила отпустить со мной Лотту. Мэри Энн Крабтри сообщила, что продает пансионы. Отсутствующий муж якобы пел дифирамбы Лотте, и они отправились в турне по приискам, где девочка выступала в прокуренных комнатенках на наскоро сколоченных сценах, а рампой ей служили зажженные свечи.

Вряд ли у меня было право возражать против прокуренных комнат, но я хотела, чтобы Лотта выступала на знаменитых мировых сценах. Мэри Энн не стала меня и слушать. Скрыв разочарование, я в последний раз обнялась с убитой горем девочкой и покинула Грасс-Валли навсегда.

Позднее я узнала, что когда дочь Джека Крабтри плясала на приисках, ей под ноги кидали тысячи золотых монет, а однажды ночью ее папаша, неудавшийся старатель, забрал все, что она заработала, и бросил жену и дочь.

Но я тогда уже съездила в Австралию и вернулась, и моя собственная жизнь изменилась так… безвозвратно.

Глава тридцатая

Тени Лолы

Однажды Лола сидела и курила сигару. Василек [ее новая горничная] никогда ее такой не видела. «Мамзель, – запротестовала она, – сигары – это кончик хвоста сатаны». Лола ничего не ответила и продолжила курить.

Хелен Холдбедж. Женщина в черном: Жизнь легендарной Лолы Монтес

– Какая дерзкая штучка, – сказала Ирен в коридоре, когда мы снова собрались втроем.

– Кто? Лотта? – спросила я, не веря своим ушам. Она показалась мне таким милым ребенком… сорока двух лет.

– Я, конечно, в курсе, – продолжала примадонна, провожая нас по коридору к широкой лестнице, ведущей на улицу, – какими скороспелыми могут быть юные актрисы. Ум и тело в пять-шесть лет очень восприимчивы, ребенок быстро всему учится. В таком возрасте я с детской спесью все могла попробовать и все могла освоить: танцевальные шаги, песни, стрельбу по мишеням. Ничто меня не сдерживало. Все казалось возможным. – Она остановилась и преградила нам с Квентином дорогу. – С другой стороны, Лола давно уже вышла из возраста невинности, когда поняла, что ей ничего не остается, как связать свое будущее со сценой. Ей было почти четырнадцать. Как смеет эта лилипутка высмеивать способности Лолы, которой было уже за тридцать, когда она пыталась передать свои знания подающей надежды ученице? Не всякий опытный артист будет вдохновлять молодого конкурента. Тем, что я стала такой, какая есть, я обязана прожженным артистам варьете, взявшим меня под свое крыло.

Мы с Квентином переглянулись, чувствуя себя на минном поле.

– Хочешь сказать, – уточнила я у Ирен, – что у Лотты были причины очернить память Лолы Монтес?

– А разве все не этим занимаются?! – рявкнула подруга. – Вы же читали все эти обличительные речи и дифирамбы. В такой ситуации правду узнать невозможно. Обо мне самой неверно судили, в приватных беседах и публично. Зависти нет конца. Ты же знаешь, Нелл.

Я и правда знала.

Квентин вмешался в разговор, взяв нас обеих под локоть.

– Могу я предложить поужинать… – он посмотрел на меня, и во взгляде читались извинение и увещевание, – в «Дельмонико»?

Даже я понимала, что самое шикарное место в Нью-Йорке, куда можно отправиться после театра, – это ресторан «Дельмонико».

Казалось, для Ирен происходящее приобрело личный характер. Я понимала, что критика Лолы Монтес не приветствуется. Она отождествляла себя с этой женщиной, почти на сорок лет ее старше, которая, похоже, шла исключительно по пути бесчестья и разрушения. Является ли это создание матерью Ирен – неизвестно, но примадонна видела в ней одну из тех, против кого сама судьба плела заговоры, и это затронуло как душу оперной певицы, так и инстинктивное желание защищать обездоленных.

В «Дельмонико» мы заказали устриц и шампанское… Ну то есть Ирен и Квентин заказали. Мне не нравится ни то ни другое, но поскольку я пеклась о своих дорогих друзьях, то не стала возражать.

– Итак, она покинула Калифорнию, – подытожила Ирен за устрицами. – Лишилась своих вложений, вещей, поклонников, друзей, юной протеже, распорядилась позаботиться о животных и о последнем из оставшихся медвежат.

Мы кивнули.

– Она отправилась из Сан-Франциско в турне по Австралии. На обратном пути очередная «настоящая любовь» закончилась трагически, когда возлюбленный упал за борт.

Я снова кивнула. Квентину нечего было сказать, ведь он не изучал три дня кряду перипетии жизни и любовные приключения Лолы Монтес.

Однако он положил свою руку без перчатки поверх моей, словно бы понимал, что мы должны следить за Ирен, как дежурят у постели больного.

Я подумала о своей матери, умершей при родах, о которой не знала ровным счетом ничего. Какой она была? Хорошей? Плохой? Ни то ни другое? Я не знала. Мама умерла раньше, чем у меня успело сформироваться о ней какое-то мнение. Я впервые подумала об этом как о потере. Ирен тем временем продолжала:

– Читая лекции, она, наверное, произвела еще больший фурор, чем когда-либо в жизни. Затем двенадцатого декабря она внезапно отплывает в Англию, снова чтобы выйти замуж, на этот раз за представителя боковой ветви европейской королевской фамилии, хотя первый брак так и не был официально расторгнут. Этот германский князек оказался – какое прилагательное употребляли в середине века? – презренным трусом. Мошенником, у которого в Америке уже были жена и пятеро детей. Но ведь и Лола была мошенницей, правда бездетной, зато с четырьмя «мужьями».

Ирен схватилась за голову, а Квентин заказал нам всем мороженое с фруктами.

– Такое впечатление, – сказала подруга, когда оправилась от удивления, вызванного любовными похождениями Монтес, – что Лола понимала: она и в последний раз бросила кости неудачно. Она вернулась в Нью-Йорк, возобновила лекции, и… ее ждал триумф. Вопрос остается открытым: последняя прихоть с этим замужеством – это действительно была любовь или же случилось из-за меня?

Реплика подруги на мгновение меня ошарашила. Меня так увлек драматизм рассказа Ирен, что я не сообразила, куда ведет история. Однако Квентин схватил на лету:

– То есть ты имеешь в виду, что она покидала Нью-Йорк на достаточно долгое время, чтобы разрешиться от бремени, а потом вернуться и возобновить свою обычную жизнь?

Ирен выразительно пожала плечами – скорее всего, этому она научилась еще в миланском «Ла Скала».

– И что она сделала с… ребенком? – спросила я.

– Допустим, какая-нибудь няня привезла его обратно на пароходе, а потом младенца отдали мадам Рестелл, чтобы пристроить в семью.

– Или в труппу странствующих артистов? Мне это кажется маловероятным, Ирен.

– Лола и сама была странствующей артисткой. Возможно, она хотела, чтобы ребенок находился там, куда она сможет с легкостью прийти, не вызвав подозрений. Это лучше, чем отдать младенца в респектабельную семью, которая станет недоумевать, зачем какой-то леди понадобилось навещать их отпрыска.

– Но… – я искала хоть какое-то возражение, которое раз и навсегда похоронило бы невероятную версию примадонны, – она тебе ничего не оставила. По завещанию. У нее были средства, но она тебе ничего не завещала.

Квентин решил вмешаться и возразить мне:

– Она могла оставить деньги на воспитание артистам еще до того, как заболела и умерла.

– А вдруг, – произнесла Ирен таинственным голосом, зажигая папиросу, вставленную в перламутровый мундштук, – она мне все-таки что-то оставила, просто мы не знаем, что это и где сейчас находится?

– Ах! – Я пребывала в прекрасном расположении духа. – То есть теперь мы охотимся за пропавшими сокровищами Лолы Монтес? Так и вижу наши имена в заголовках таблоидов!

Ирен слегка повела плечом:

– Она коллекционировала сказочные драгоценности, трофеи и сокровища, которые приобретала во время путешествий. Ты же сама читала о них, Нелл. Такие вещи не растворяются в лондонском тумане. Их тяжело продать в дебрях Калифорнии и даже в Нью-Йорке. Да, остатки денег на счете Монтес завещала приюту Магдалины, дому для падших женщин. Но где рубины, где золото и бриллианты от индийского принца, где бриллиантовое ожерелье за двадцать тысяч долларов и другие подарки от Людвига Первого?

– Заложены, проданы, украдены, потеряны, – предположил Квентин, а я энергично закивала в знак одобрения.

– Возможно. – Ирен улыбнулась и выпустила струйку дыма в сторону светильника, висящего над головами, а вторую – в противные яркие электрические лампочки. – Или же они спрятаны где-то и ждут, когда их найдет тот, кому они предназначены.

Глава тридцать первая

В доке

Лола – неукротимая женщина, к которой побоялся бы приласкаться даже лев.

Некий парижский остряк о том, как Лола Монтес остановилась на улице погладить дрессированного льва

Из заметок Шерлока Холмса

Человек в темном пальто, который наблюдал за черным входом в дом Вандербильтов, может быть монахом ордена нищенствующих, предположил я.

Я почти ничего не знал о них, но то, как было совершено убийство, заставляло вопреки всему думать именно о религиозной подоплеке этого дела.

К Вандербильтам наверняка часто обращаются за пожертвованиями. Возможно, церковные попрошайки изучают привычки Вандербильтов, чтобы понять, смогут ли обратиться за помощью, например, к обесчещенной горничной или потерявшему работу кучеру, если в последнее время Вандербильты выгоняли кого-то из слуг.