Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, ведь он мог наставить ей подобных на путь истинный.
Ирен прошлась по комнате, запивая американское печенье холодным чаем. Хорошо, хоть она пока еще не закурила.
Примадонна замерла у окна, глядя на улицу, а потом резко повернулась ко мне:
– А что если бумаги спрятала вовсе не Лола Монтес?
Я подняла голову, оторвавшись от записей:
– А кто еще это мог быть?
– Отец Хокс. Он приходил туда последним. Во время поспешных приготовлений к похоронам он вполне мог вытащить пару кирпичей и спрятать бумаги. А в промасленную ткань обернул, чтобы сохранить их, поскольку предчувствовал, что лежать им еще ох как долго.
– А если бы записи уничтожил огонь?
– Тайник довольно далеко от очага, кроме того, бумаги защищали кирпичи. Вот чего он точно не ожидал, так это того, что камин окажется не нужен.
– Хокс мог приберечь их до подходящего момента.
– Возможно.
– Он хотел сохранить доказательство обращения Лолы к Богу, чтобы канонизировать ее.
– Вероятно. Поскольку он умер, Нелл, то мы уже этого не узнаем. Но мы должны задуматься, не выдал ли он перед смертью место, где сокрыты эти самые бумаги.
– О нет! – Я подняла руки над потрепанными страницами. – Что в этих бумагах такого, чтобы принять мученическую смерть, защищая их?
– Мы не узнаем, пока не изучим их или не выясним, кто же так страстно хотел заполучить дневник Лолы Монтес.
– Или этот человек сам найдет нас. – Я содрогнулась при мысли, что придется столкнуться лицом к лицу с извергами, которые так жестоко обошлись со святым отцом. Затем я нахмурилась. – А кто, интересно, тот фальшивый отец Хокс, который обыскивал комнату до нас?
– Фальшивый отец. Интересное сочетание, Нелл. Мне тут подумалось, что, взявшись за поиски давно потерянной матери, стоило бы поискать заодно и неведомого отца.
А я даже не подумала об этом и не предвидела, что поиски матери Ирен приведут в итоге к ее отцу… Если Лола стала таким неприятным сюрпризом для нас обеих, то чего ждать от потенциального папаши?
Я взглянула на журнал мадам Рестелл: он мог содержать кучу сведений о неизвестных родителях. А что если отец Ирен, хоть это и невероятно, был фигурой куда более известной, чем ее печально знаменитая мать? Например, королем Баварии, что сделало бы мою подругу принцессой, пусть и незаконнорожденной. Боже мой, надеюсь, у нее нет никаких претензий на королевскую власть – она уже заигрывала с этой самой властью в прошлом.
– Сколько времени тебе понадобится, чтобы раскрыть тайны двух этих таких разных, но одинаково интересных документов, Нелл? – спросила Ирен, стоя у окна.
Она закурила-таки маленькую сигару. Дым поднимался над ее плечами в проеме окна, как пар над булочками, которые только что вытащили из печи.
– Понятия не имею, Ирен. Журнал требует размышлений над интерпретацией записей, а дневник находится в таком прискорбном состоянии, что текст почти нечитаем.
– Хорошо, тогда я предлагаю поискать источник в более сохранном состоянии и легко читаемый. Возможно, тогда необходимость дешифровки отпадет.
– Источник?
– Кого-то, кто знал Лолу.
– Миссис Бьюкенен, но ее, наверное, будет трудно найти, а может, ее уже и в живых-то нет.
– Предлагаю пока что обратиться к другому источнику, который очень даже жив…
– Ради всего святого, кто…
Примадонна ринулась к дивану и схватила сегодняшнюю газету «Таймс», сложенную так, чтобы продемонстрировать определенную часть страницы.
– Ирен, это же раздел театральных афиш.
– Да, и в одной из пьес в главной роли значится Лотта Крабтри[65].
– Лотта Крабтри? Почему это имя мне знакомо?
– Помнишь, в пятидесятых Лола жила близ калифорнийских золотых приисков в Грасс-Валли?
– Да, как ни странно, ничего особенного там не случилось, разве что свадьба с человеком, за которого она не имела права выходить замуж. Грасс-Валли стал для Монтес тихой гаванью. Она устроила салон, насколько это было возможно на неспокойном Западе, держала ручного медведя… ох, и еще обучала девочку, которая уже выступала на сцене.
– Именно. Лотту Крабтри, которая теперь сияет на американской сцене. Ей сорок два, по моим подсчетам.
– Но что ребенок мог знать о Лоле Монтес?
– Интересно послушать, что она думала о Лоле времен очень странного и спокойного периода ее жизни.
– Да уж, сверкнув на трех континентах, Лола предпочла похоронить себя на несколько лет в этом городишке.
– Она делала много нетипичных для нее вещей в Грасс-Валли, например играла с детьми и медвежатами, и взяла малышку Лотту Крабтри под свое довольно запятнанное крыло.
– Ха! Ты наконец признала, что она изрядно запятнала свою честь.
– Какая женщина, добившись чего-то в те мрачные времена, могла не запятнать себя, Нелл?
– Скажи мне лучше, в какие времена женщина, не запятнавшая себя, могла добиться чего-то? – попыталась парировать я, но осеклась.
– Именно, дорогая Нелл, – засмеялась подруга. – Ты у нас еще станешь суфражисткой!
– Только через… труп мангуста. Да ты и сама вряд ли сойдешь за суфражистку.
– Да уж. Возможно, меня отвращает от этой роли необходимость страдать. Не думаю, что Лола сама верила в страдания, по крайней мере, почти до конца жизни, но к тому моменту она, наверное, очень устала, бедняжка.
– Ты сомневаешься в искренности ее преображения?
– Вовсе нет. Я сомневаюсь в его необходимости. – Затем примадонна прибавила к своему поразительному утверждению: – Итак, как же нам подобраться к самой высокооплачиваемой звезде бродвейской сцены?
Я пожала плечами.
Ирен принялась ходить по комнате, выдыхая дым и стряхивая пепел в хрустальные пепельницы, расставленные в нескольких местах, и продолжала при этом рассказывать:
– Найти ее резиденцию будет сложно, поскольку ее воздыхатели так ретивы, что сами готовы впрячься в экипаж и везти ее в театр. Определенно место ее жительства держится в строгом секрете. – Она вздохнула. – Если бы я задержалась на сцене подольше, то и у меня был бы табун поклонников.
– И тебе бы это нравилось, я полагаю.
– Нет. Это довольно глупо, хотя и здорово помогает поднять самооценку артиста, и Сара Бернар обожает своих почитателей. Однако я не думаю, что Годфри одобрил бы такое.
– С каких пор тебе нужно одобрение Годфри?
– С тех пор как я замужем, дорогая Нелл. К счастью, – она улыбнулась и вставила еще одну тонкую папиросу в мундштук, – мой дорогой супруг позволяет мне куда больше, чем ты можешь вообразить. – Она выдула тонкую струйку голубого дома. – Боюсь, ради такого случая придется воскресить примадонну Ирен Адлер. Даже популярные американские комедиантки относятся с уважением к оперным певицам. Так что мне потребуется очень элегантный наряд, как и тебе.
– Зачем? – спросила я.
– А еще, разумеется, мы возьмем с собой Квентина
– Квентина?
– Ничто не открывает американские двери лучше, чем презентабельный англичанин, а Стенхоуп очень даже презентабелен, разве нет?
Невероятная дерзость! Я лишь пролепетала что-то невнятное.
– Хорошо, – хлопнула в ладоши подруга. – Рада, что ты согласна. Тогда прямо завтра вечером и займемся этим. Я напишу мисс Крабтри в ее театр, а Квентину – в отель. Надеюсь, наш дорогой друг прихватил с собой в поездку фрак. Это сэкономит нам время. Как ты думаешь, Нелл?
– Мне ничего не известно о состоянии гардероба Квентина, – буркнула я.
– Ах, но ты все узнаешь. И очень скоро. Разве это не здорово?
Глава двадцать восьмая
Выросшая без гувернантки
Я нашел милую Лолу в садике на заднем дворе, где она играла с парой ручных медвежат, с которыми вела себя по-свойски, весело и шаловливо. Она была без головного убора, кожа загорела почти как у мексиканки, а густые волосы струились по изящным плечам. Ее платье было самым простым по крою и из самого простого материала, совершенно непритязательное…
Лола, Лотта. Я начала даже искренне сожалеть, что раньше не слышала ни об одной из них.
Ирен написала записки и отправила их с посыльным из отеля, дав ему на чай столько денег, что хватило бы на покупку императорского паланкина, и мы снова отправились в книжный Дом Брентано, источник всевозможных изданий о театре.
Биографии Лотты Крабтри продавались по десять центов за дюжину и, похоже, были популярны, как бульварные романы. И снова мы ушли, нагруженные стопками книг, включая сценарий последней пьесы, в которой играла Ля Лотта.
Молодой клерк, которому придал храбрости наш второй визит, теперь абсурдным образом проявлял интерес ко мне.
– Увы, – притворно недовольным тоном сказала Ирен, когда мы вышли из магазина, – я теперь настоящая матрона, замужняя дама, которая должна прилично вести себя на публике, так что все юные поклонники достаются тебе. Так и проходит век примадонны.
– Чушь! – отрезала я, хотя не могла отрицать, что клерк уделял мне чрезвычайно много внимания.
Мы вернулись в отель, чтобы подготовиться. Я притворялась, что мне уже претит все это безнравственное чтиво, но в душе тайно ликовала. Мы с подругой снова, как школьницы, устроились рядышком, чтобы читать до потери пульса и грызть при этом конфеты, пока у нас не заболели зубы и головы.
Головы заболели особенно после того, как Ирен выставила графин шерри на наш столик для пикника и настояла, чтобы я выпила чуть-чуть «для желудка».
Сцена напомнила мне о самом первом подобном «пикнике», в котором приняли участие Ирен, Годфри, Квентин и я. Мы собрались в Лондоне вскоре после нашей с Квентином неожиданной встречи перед собором Парижской Богоматери. В итоге я не смогла противиться Ирен. Не смогла и не стала.
Мы одновременно листали целую кучу книг в обложках из тонкого картона, пока я не узнала о детстве не по годам развитой малышки по имени Лотта Крабтри, жившей сорок лет назад в Сан-Франциско, столько же причудливой информации, сколько знаю о странном детстве Ирен в Нью-Йорке четверть века назад.
Имя Лотта было сокращением от более общепринятого Шарлотта. А ее второе имя, как выяснилось, Миньон.
– Боже, – простонала я, читая, – ее мать была англичанкой, как и мадам Рестелл, и даже Лола практически англичанка, хотя она и считала своей родиной Ирландию, мрачную страну, принадлежащую Англии, о чем мы все теперь жалеем. Неужели все американцы британского происхождения?
– Так вы и тут когда-то господствовали, ты же знаешь.
– Американцы – это бунтующие англичане и англичанки, но ведь и у вас разразилась кровавая гражданская война. Я бы сказала, что Америка доросла до собственных главных ролей.
– Ах, Нелл, мы можем отдаляться друг от друга, но никогда не потеряем английские корни.
Я удержалась от комментариев. Признаюсь, что начинала завидовать истинно американской энергии и отваге, с которыми ныне слишком часто сталкиваюсь. Как ни странно, я задумалась: а как Шерлок Холмс переживает подобные встречи?
Лотта Крабтри начала выступать в возрасте шести лет, и на золотых приисках ее окрестили Маленькая Лотта. Девочки-актрисы были в моде в городах золотоискателей, где почти не наблюдалось женщин. Так что обе, Лотта и Лола, по-разному, но с равным успехом завоевывали публику. Лотта была примерно на двадцать шесть лет моложе Лолы, то есть годилась ей в дочери. Хм.
Я прочла пассажи об уроках, которые давала Монтес Лотте с интересом и знанием дела, как подобает бывшей гувернантке. Хоть я и не хотела считать Лолу Монтес возможной матерью Ирен, но, признаюсь, глаза у меня увлажнились, когда я читала об этом.
Нигде и никогда женщина, которая вылепила из себя Лолу Монтес, не чувствовала себя такой счастливой и полезной людям, как в калифорнийском городке Грасс-Валли в 1853–1856 годах.
Это безыскусное поселение, вдали от грубой вседозволенности золотой лихорадки в Сан-Франциско, было девственным уголком природы, где мирно сосуществовали цветы, собаки и медведи, авантюристки, слуги и дети.
Свобода, равенство, братство?
Маленькая Лотта, дитя отважной англичанки и своекорыстного американца, с которым ее мать встретилась в Нью-Йорке (где же еще?), начала танцевать на сцене в столь же юном возрасте, как и сама Ирен.
Девочка в прямом смысле слов пошла по следам крошечных ножек Лолы Монтес.
Теперь она считалась ведущей комедианткой Нью-Йорка: кокетливая инженю с шапкой рыжих кудрей, которая, как выразилась Ирен, выработала «стратегически возбуждающую походку».
– Эта игра, – подытожила примадонна, – продлилась недолго, поскольку, перешагнув сорокалетний рубеж, Лотта выросла из этого образа, как и из коротких мальчишеских брючек, которые позволяли заработать на хлеб с маслом и… икрой.
(Последнее замечание оказалось пророческим, добавлю я как цензор… вернее, редактор этих дневников. Через три года после нашей последней встречи с Лоттой Крабтри она ушла на покой и стала вести тихую жизнь во спасение артистической души: занималась благотворительностью и защитой животных в Нью-Джерси. Такова расплата за толпы поклонников, готовых впрячься в экипаж. Интересно, была бы она к ним так же добра, как к рабочим лошадкам, которых навещала и наряжала в шляпы? Лично мне шляпы кажутся достаточным унижением для людей, чтобы водружать их еще и на лошадей.)
Рано утром следующего дня вылазка в универмаг Олтмана принесла нам готовые вечерние туалеты пастельных тонов, отделанные шнуровкой, оборками и искусственными бриллиантами. Этого Ирен показалось недостаточно, и она отправилась на блошиный рынок на 26-й улице, где скупила огромное количество перьев и бусин из гагата.
– Этому трюку меня научил месье Ворт[66], – объяснила Ирен. – Темные вкрапления в вечернем туалете придают богатство и утонченность.
Мы уселись пришивать украшения к платьям. К тому моменту, как Квентин зайдет за нами, в черном смокинге, как надеялась Ирен, мы будем готовы отправиться на спектакль «Бриллиантовая подкова».
Мы сидели на лучших местах с видом на сцену – очередная любезность мистера Бельмонта, которому Ирен пела беспрерывные дифирамбы.
Квентин выглядел потрясающе в официальном наряде. Накрахмаленный белый воротник и белоснежная манишка создавали удивительный контраст с его загорелым лицом. Дамы в соседних ложах тянули шеи, чтобы рассмотреть нашего спутника получше.
Ирен провозгласила, что мы с Квентином должны изображать пару, а ведущую роль оставила за собой. Мне же было позволено сохранять, по выражению подруги, «скромный английский шарм». Однако щеки мне все же нарумянили, волосы завили горячими щипцами, прическу взбили и положили валик для придания объема, ресницы накрасили различными средствами из походного чемоданчика примадонны, в котором хранились секреты очарования актрис, включая даже сажу.
Кроме того, я настояла, чтобы Ирен утянула мою талию четко до восемнадцати дюймов[67], как у Нелли Блай.
Квентин охотно исполнил роль поклонника для нас обеих, что навело меня на размышления, как часто он играл ее в реальной жизни.
Пьеса была громкой, забавной и временами смешной. Лотта Крабтри, кудрявый чертенок, прыгала то в мальчишеских панталончиках, то в коротеньких девичьих платьицах. Теперь стало понятно, почему критики называли ее «вечным ребенком» и «нашей общей малышкой».
Если бы такая маленькая чаровница попала ко мне на воспитание, то я быстро приструнила бы ее, поскольку такое понятие, как дисциплина, очевидно, не было знакомо девочке, к ногам которой золотые самородки бросали еще в раннем возрасте.
Поделиться книгой: