Танец паука

– Толпа, а не какой-то отдельный человек.

– Да, но мы все знаем, что наемникам платили за подстрекательство толпы к бунту. Об этом пишут в газетах, а буря в стакане воды может лишить монарха трона.

– Лола Монтес – это не буря в стакане воды, а настоящий ураган. – Мне не удалось удержаться от осуждающего тона.

– Рада, что ты согласна с этим.

– Я говорю о ее детских вспышках гнева – ей не помешала бы хорошая гувернантка. Она была избалованной, дикой, своенравной, а иногда приходила в такое бешенство, что удивительно, как ее не заточили в тюрьму.

– Мужчинам нравится думать, будто женщины – слабые существа, которым требуется защита. Если бы Лолу преследовали по закону за то, что она ведет себя как тигрица, легко выходит из себя и ловко орудует кнутом, кинжалом и пистолетом, мужчины выглядели бы жалко в собственных глазах. Поэтому она могла и дальше поступать как ей вздумается. И не сомневаюсь, что все, что она говорила и делала, было сказано и сделано всерьез.

Мы взяли двухколесный экипаж до пересечения Бродвея и 17-й улицы, а оттуда прошли пешком несколько кварталов до последнего приюта Лолы Монтес. День выдался теплый. По обеим сторонам улицы стояли четырех– и пятиэтажные здания с коричневыми фасадами. И без того тоскливый вид дополняли высокие деревянные шесты, с которых свисали пучки электрических проводов.

Не могу сказать, что меня восхитила изнанка Нью-Йорка. Париж как-то веселее и интереснее, даже в более бедных кварталах.

По нужному нам адресу мы обнаружили здание, которое столь же мало отличалось от соседних, как одна ягода от другой на поляне.

Ирен казалась почти испуганной, когда мы изучали перепачканный сажей фасад. Даже яркая индивидуальность Лолы Монтес не смогла бы разбавить заурядность этого строения.

– Надо войти и спросить, остались ли те, кто жил здесь тридцать лет назад.

– Ирен, это же пансион. В Нью-Йорке их полным-полно. В пансионах жители постоянно сменяются. У нас нет ни единого шанса.

– У меня не было шансов найти свою мать, и вот я иду по следам Лолы Монтес. Мы ведь можем попробовать.

Я заглянула в глаза подруги, жалея, что не могу увидеть прославленные синие очи Ля Лолы. Думаю, в них отразилось бы упрямое выражение лица Ирен и пламя решительности, горящее во взгляде.

– Да, так или иначе, но можно попробовать, – согласилась я.

Мы поднялись по наружной лестнице, вошли, и нас обдало вечной вонью солонины и капусты, которую ирландцы привезли в Нью-Йорк вместе с рыжими волосами.

– Один этот запах для ирландской девушки был как пармские фиалки, – заметила я, пока мы замешкались в темном узком коридоре.

Ирен повернулась ко мне. Я не могу описать выражение ее лица.

– Она осталась одна, только школьная подруга и ирландские соседи. Это худший способ умереть.

Я подумала о несчастном отце Хоксе и лишь кивнула в знак согласия.

Слева от нас была приемная, справа – столовая, обе пусты. Комнаты были грязными, запущенными и зловонными. Ирен прошла через столовую в кухню, и там мы нашли полную женщину в клетчатом домашнем платье и переднике, которая вымешивала тесто на присыпанной мукой доске.

Рукава ее были закатаны до локтей, а седоватые кудряшки прилипли к вспотевшему раскрасневшемуся лицу. Неудивительно, что столько взрослых и детей сидят, развалившись, на лестницах многоквартирных домов: летом внутри жарко, как в печи.

Моя хлопковая блуза прилипла к коже, а щеки начинали гореть.

– Вы пришли комнаты посмотреть? – Толстуха убрала волосы с лица перепачканной рукой, оставив на них следы белой муки. Она смерила нас с ног до головы одним быстрым взглядом. – Тут квартиры слишком простые.

Видимо, мы показались ей чересчур «расфуфыренными».

– Мы ищем сведения… о родственных связях, – объяснила Ирен.

– Родичей ищете? Тут некоторые не особо-то хотят, чтобы их нашли, готова поклясться. Я спрашиваю у них имена, беру деньги, а если они не платят, то прошу мужа выкинуть их на улицу. Вот и все, что я о них знаю.

– А давно ли вы являетесь домовладелицей?

– А вы как думаете? – Женщина фыркнула, услышав подобный вопрос. – Я и раньше не выступала в цирке у мистера Барнума и теперь вроде не гожусь. Мы с мужем Келли приехали на эти золотые берега, когда наши земляки тут сдулись, а мы наскребли достаточно денег, чтоб купить это здание, с тех пор так и живем, готовим и убираем для незнакомцев, а дети наши тоже здесь, зарабатывают кто чем может.

– Так вы жили здесь и в конце пятидесятых?

– А то. В Нью-Йорке, но не в этом месте. Простите, дамы, но у меня нет времени стоять тут с вами весь день и рассказывать о своих делах посторонним.

– Да. – Ирен прикоснулась к руке толстухи. – Но мы не совсем посторонние. Я ищу свою мать. Она здесь жила. Ирландка.

Подруга бросила на меня предостерегающий взгляд. Элиза Гилберт действительно была ирландкой (хотя лично для меня национальность не имеет значения), но потом она утверждала, что в ее венах течет испанская кровь, а позже даже стала баварской графиней.

– Да, ирландка, – продолжила Ирен. – Родилась в Лимерике, хотя некоторые говорят, что в Слайго. В любом случае она прожила здесь недолго. Мне сказали, что она умерла в этом доме.

– Недавно? – Казалось, домовладелицу оскорбила сама идея, хотя смерть, должно быть, наносила визит на 17-ю улицу так же часто, как и по любым другим адресам Манхэттена.

– Нет, – призналась Ирен, – это случилось тридцать лет назад, в январе.

– Тридцать лет? – Женщина вытерла пальцы о передник. – Так бы сразу и сказали. Вы не первые, кто спрашивает об этой леди.

– Неужели? – Я впервые подала голос.

– Да, мэм, – ответила женщина, переводя взгляд с меня на Ирен и обратно. – Какое совпадение. Всего пару недель назад о ней расспрашивал святой отец.

– Святой отец? – В звонком голосе Ирен послышалась точно отмеренная нотка волнения или даже беспокойства.

– Да. Разумеется, я рассказала все, что могла, а знала я немногое, но он в тот вечер опросил всех жильцов. Утомительное занятие для людей его возраста, надо сказать. Я налила ему немного виски на дорожку, чтобы он восстановил силы.

– Он выяснил что-нибудь? – поинтересовалась Ирен.

– Не знаю. Он сказал, что это дело очень важное и касается Церкви.

– Именно так, – сказала Ирен ханжеским тоном. – Мы с мисс Хаксли тут тоже по делам Церкви. Я хочу сделать существенное пожертвование в честь покойной матери, и епископ направил меня к этому самому святому отцу, но он… переведен в другое место и, увы, сейчас не может встретиться с нами.

– И что же это за дело?

Ирен наклонилась поближе:

– Не имею права раскрывать все детали, но епископ упомянул, что речь идет о сборе доказательств. Для канонизации.

– Матерь Божья! Святой отец сказал, конечно, что леди была весьма набожна, но чтоб такое! Неудивительно, что он искал комнату, которую она занимала и где умерла. Святую обитель! Боже, святая обитель прямо в моем доме.

– Вполне вероятно, но не говорите никому, пока это не станет фактом.

– И эта леди была вашей матерью?

– Возможно. Нас разлучили при рождении. Волнения[64], вы же знаете.

– Да, жестокие были годы, когда ирландцы дошли до того, что ели дрок в канавах, как какие-то овцы, спасибо чертовым англичанам. Неудивительно, что в те гнусные времена среди нас появилась святая.

Я порадовалась, что лишь раз вставила реплику, да и то слишком короткую, чтобы толстуха могла опознать мой акцент. В любом случае обсуждение кандидатуры Лолы Монтес на канонизацию показалось мне столь возмутительным, что я слишком злилась, чтобы говорить.

Ирен эксплуатировала религиозные предрассудки этой бедной женщины так же безжалостно, как мошенник, злоупотребляющий доверием.

– Вы знаете, – снова спросила примадонна, – где благословенная обитель? Нашел ли святой отец то, что искал?

– На первом этаже, в конце коридора направо. Но первый этаж несколько раз переделывали. Мы расширили столовую и установили газовые горелки.

– Могу ли я взглянуть на комнату? Я искала мать всю жизнь.

– Разумеется, мадам. А как звали эту святую женщину?

Ирен помолчала, а потом назвала испанские имена, которые Элиза присоединила к собственному:

– Мария. Долорес.

Миссис Келли закрыла глаза с благоговением:

– Мария. Долорес. Святая Дева Мария. Матерь Скорбящая. Хорошее имя ей дали.

«Сама себе дала», – чуть было не выпалила я, но удержалась, опасаясь обнаружить свое родство с «чертовыми англичанами».

– Я отведу вас в комнату. Сейчас ее занимает коммивояжер, но теперь, когда я знаю, какая важная персона жила в ней давным-давно, попрошу его перебраться в другую, а эта пусть пустует. А скоро Церковь примет решение касательно Марии Долорес?

– Подобные вещи требуют много времени и сбора доказательств, – мягко ответила Ирен, – а пока что, если можно…

– Конечно-конечно. – Толстуха тщательно вытерла руки о передник. – Я не прибирала комнату, как она того заслуживает, но ведь я не знала, Господи помилуй…

Мы проследовали за ней из столовой по темному коридору к дверям, жавшимся друг к другу у лестницы. Ключи домовладелицы звенели в такт нашим шагам. Она метнулась вперед, чтобы открыть дверь по правую руку.

– Мистер Бернсайд старый холостяк, понимаете? Не самый аккуратный малый, возможно, но добродушный и платит вовремя. А я не могу уследить за состоянием всех помещений.

Меня поразила бедность комнаты. Пол деревянный, наскоро оштукатуренные стены выцвели, запылились и напоминали по цвету картон. Единственным фимиамом в так называемой святой обители оказался запах застарелого табака. Мебели было немного: старая кровать, дубовое кресло с потрепанной обивкой, деревянный стул, стол, на котором стоял таз и лежало полотенце, а над ним висело маленькое круглое зеркальце. Еще имелся секретер, ящики которого не задвигались до конца, и покосившийся шкаф у стены.

Мне стало любопытно, какой вид открывается из окна, но я тут же пожалела, что выглянула: передо мной предстали переулки, по обеим сторонам которых стояли мусорные корзины, и ряды черных крылечек. Нигде ни миллиметра дерна, ни травинки, ни цветочка, лишь миазмы городской жизни и бумажный хлам.

Над улицами тянулись не уродливые электрические провода и телефонные кабели, которые, как чума, поразили даже Пятую авеню, а веревки для белья, хлопавшего на ветру.

– У нас тут газовое освещение, – с гордостью заметила миссис Келли, подходя к стене и протянув руку к металлическому выключателю.

– Отлично, – кивнула Ирен, – но нам оно пока не понадобится. Можно мы проведем здесь какое-то время одни? – Она склонила голову. По крайней мере, она хотя бы не заявила, что мы будем молиться.

– Разумеется, дорогая моя. Можете оставаться здесь сколько пожелаете во имя вашей святой матушки. Моя маменька тоже была ангелом Божьим, но она умерла во время голода.

Я прикусила губу. Разумеется, я слышала о Великом голоде, но он казался мне сухим фактом из древней истории маленького непокорного клочка суши к западу от «королевского острова», который нам с Уильямом Шекспиром в разные эпохи повезло называть своим домом. При виде ирландской женщины, чья мать умерла от голода в наше время, в душе что-то сжалось. Возможно, французы не так уж неправы в своей неприязни к англичанам.

Стоило хозяйке оставить нас, как я напустилась на Ирен, поскольку не могла обрушить гнев на саму себя.

– Как ты могла обманывать эту бедную малограмотную женщину и говорить о набожности, когда не веришь в Бога? – прошипела я.

Но Ирен меня не слышала. Она стояла около большого голого окна, на котором виднелись засохшие потеки грязи, и смотрела на мрачный монотонный пейзаж и на оборванных ребятишек, которые играли под грязными бельевыми веревками. Их возгласы доносились еле слышно, приглушенные стеклом и кирпичной стеной, но малышня кричала так же весело, как дети в Гайд-парке, хоть и выглядела совсем иначе.

Ирен протянула сначала одну руку в сторону, а потом другую, не догадываясь, что ее фигура напоминает сейчас крест на фоне белого прямоугольника дневного света.

Потом примадонна медленно повернулась, молча изучая бедную, голую и пустую комнату. Прошлась вдоль нее, потом поперек, дотрагиваясь до стен с каким-то изумлением.

Она была похожа на балерину – грациозная, отчужденная и молчаливая.

Ирен обошла комнату по периметру, ведя по стене рукой, делая шаг в сторону, если встречала препятствие в виде мебели, так, словно это были неуклюжие партнеры в танце, от которых она хотела увернуться.

Около одного особенно выцветшего участка стены Ирен остановилась и подошла вплотную, чтобы осмотреть и ощупать все разнообразие текстур и цветов. Она напомнила мне слепого, который пытается кончиками пальцев прочесть то, чего не видит глазами.

Комната и впрямь стала священной обителью для Ирен, куда больше, чем для меня, и я устыдилась, что подозревала ее в неискренности.

Подруга не притворялась. Светский цинизм, который я так осуждала в ней и которому вообще-то завидовала, был лишь маской, а переживала она куда сильнее, чем позволяла другим увидеть.

– В какой-то момент Лола стала религиозным фанатиком, – сказала Ирен, как во сне. Она снова дотронулась до стены. – Она развесила по всей комнате религиозные афоризмы, снова и снова читала Библию, особенно историю из Нового Завета о кающейся грешнице Марии Магдалине. Что произошло с ней здесь, с этой бунтаркой, революционеркой, пылко любившей и ненавидевшей танцовщицей? Она сошла с ума? Или, напротив, спаслась? Была жалкой? Или торжествовала?

– Я думаю… она была искренней.

– Искренней… – Ирен повернулась ко мне с улыбкой. – Я знала, что ты подберешь подходящее слово, Нелл. Если в самом конце все мы будем как минимум искренни, это уже немало.

– Ну… – Я не готова была сказать, что раскаяние стирает все грехи. Пусть так учит Священное Писание, но я пока и не стала столь великодушной.

– Отец Хокс описывает ее состояние как умиротворение. Она умерла, положив руку на Библию, в его присутствии. Она отвергла католическую веру, в лоне которой родилась, и в конце позвала к себе епископального священника. Если она и святая, Нелл, то англиканская.

Я открыла рот, потеряв дар речи, когда увидела в глазах Ирен тот свет любви, который трогал меня до глубины души.

– Был лишь один сторонник ее канонизации, и тот мертв.

– Да. – Ирен обошла комнату по кругу, но на этот раз быстрой деловой походкой. – Интересно, не поэтому ли он умер.

– Замучен до смерти, – сказала я, содрогнувшись.

– Именно. Замучен. – Ирен снова помрачнела. – Элиза Гилберт, она же Мария Долорес, она же Лола Монтес, может, и не достойна канонизации, но вот старик, тот священник, определенно не заслужил такой смерти. – Она и сама содрогнулась, удивив меня. – Это зло пострашнее даже Джека-потрошителя, поскольку сотворено не по причине сумасшествия, а в здравом уме и ради постыдной цели.

– Ты знаешь причину?

– Нет, но ничто на земле или на небе не может оправдать подобное преступление. Увы, у нас с тобой в запасе нет вечности.

– Ни у кого ее нет. Что ты хочешь сказать?

– Надо обыскать комнату.

– Зачем? От Лолы здесь ничего не осталось.