Помоги проекту - поделись книгой:
– Думаю, в процессе участвовал еще и отец, – заметил профессор.
– И она тоже выступала, – медленно произнесла я.
– Нелл, – сказала Ирен с угрозой и начала мерить шагами комнату, роясь при этом в ридикюле в поисках портсигара и спичек.
– В газете говорится, профессор, – продолжила я, – что у нее сначала случился удар, а потом она умерла от пневмонии, которую заработала из-за сырости. Но ей не было и сорока!
– Некоторые довольно грязно намекают, что Лола умерла от болезней, которые связаны с аморальным образом жизни, но на самом деле у нее всегда были слабые легкие.
– Слабые легкие? Тогда она точно не смогла бы петь.
– Вдобавок она курила.
Ирен замерла, а папироса выпускала такие дымовые сигналы, что любой индеец прочел бы их в воздухе над ее шляпкой.
– Курила?
– Беспрерывно, – подтвердил профессор, когда Ирен поспешно затушила папиросу о блюдце. – Она обладала взрывным характером, – продолжил он, кивнув на фотографию. – Этот забавный хлыст Лола часто брала с собой и использовала против обидчиков, будь то нахал, посмевший публично приставать к ней, или толпа в Баварии, жаждущая ее крови. Она была бесстрашной, как кавалерист.
– Ирен, – многозначительно сказала я профессору, – как-то раз использовала хлыст, чтобы охладить сплетниц в Париже.
– Да что вы?
Профессор вместе со мной изучал примадонну, которая ходила перед нами туда-сюда.
– Лола периодически переодевалась в мужское платье, – сообщил он. – Ну, чтобы сбежать из Баварии, к примеру, или когда путешествовала по Панаме, направляясь к золотым приискам Калифорнии.
– Ирен проделывала то же самое, – ответила я, обнаружив, что у нас с профессором много общего. – И довольно часто. Она билась на шпагах в мужском костюме, и сам Шерлок Холмс, к его огорчению и профессиональному стыду, смог убедиться, насколько хорошо Ирен маскируется под мужчину…
– Не будь смешной, Нелл! – воскликнула примадонна. – Такие люди, как Шерлок Холмс, не ведают стыда, и я тоже. Вы оба испытываете удовольствие, задевая мое самолюбие, но это все простые совпадения. Любая независимая женщина в таком возрасте будет находчивой и волевой в своих привычках и действиях. Прежде чем я поверю, что эта самозванка может быть моей матерью, мне нужно увидеть другие доказательства.
– Тебе повезло, – сказал профессор. – Я думаю, что о Лоле написано больше, чем о любой другой женщине, жившей в середине века, за исключением разве что вашей королевы. Лола даже сама написала книгу. Она удалилась со сцены и, вернувшись из Калифорнии, нашла пристанище тут, в Нью-Йорке. После нескольких поездок в Европу она стала читать лекции. Я не видел ее сценических работ, но в лекционном зале Лола очаровывала слушателей. Увы, вскоре здоровье ее пошатнулось. Думаю, в последние годы жизни она стала очень религиозной.
– Профессор, – спросила я, – ваше «увы» относилось к пошатнувшемуся здоровью или к укрепившейся вере?
Ламар долго не сводил с меня водянистых глаз.
– Я имел в виду только первое, мисс Хаксли, поскольку считаю правильным, когда человек покидает этот мир, примирившись с Господом.
Ирен взмахнула руками и наконец села на стул около чайного столика.
– Сущий вздор, – сказала она уже спокойнее. – Это все глупости, которые вы с Шерлоком Холмсом выдумали, чтобы отвлечь меня от поисков настоящей матери.
– Я не знаком с вашим мистером Холмсом, – возразил профессор.
– Удивлена, что, приехав в Америку, он не явился к вам. Он собственник, и наши дорожки несколько раз пересекались.
– Ах да. В юности ты работала на Пинкертона здесь, в Нью-Йорке. Продолжаешь заниматься этим и в Европе?
– Я временами веду частные расследования. Однако тот факт, что Шерлок Холмс привел меня к могиле на Гринвудском кладбище, вовсе не значит, что ниточки от женщины, которая там лежит, тянутся ко мне.
Ирен опять схватилась за портсигар и зажгла папиросу нарочито медленно, словно бы хотела выдохнуть дым в лицо нелепой теории. Потом она заговорила снова, обращаясь к стене с фотографиями и портретами:
– Кстати, я подумаю о том, чтобы использовать хлыст. Намного практичнее, чем зонт, который носят современные женщины. – Она смерила взглядом профессора. – Эта женщина взбудоражила ваше воображение в юности. Я продолжу исследовать ее жизнь и дальше, чтобы лишить вас иллюзий раз и навсегда. Может, посоветуете, с чего начать?
Профессор распростер руки:
– Весь Нью-Йорк наполнен призраками Лолы Монтес. Начни с коллекционеров, найди книги и афиши тридцатилетней и более давности.
– Здесь, в отличие от Парижа, нет Левого берега, где полно книжных развалов, на которых можно приобрести старинные тома и мемуары.
– Нет, – согласился профессор. – Зато у нас есть Риальто[35], где много книжных лавок и особенно Дом книги Брентано – прекрасное место. Начни оттуда.
Лола Монтес появилась… однажды, в зените своей дурной славы, по пути в Калифорнию. Привлекательная дерзкая женщина с прекрасными и опасными глазами и решительными манерами, нарочито щеголяющая в мужском костюме… В руках она держала красивый стек, которым с успехом пользовалась не только во время верховой езды, но и на улицах Крусеса или в городах Европы.
Никогда не бывала в Крусесе и ехала через Никарагуа.
Впервые я облачилась в черное в Париже, когда в 1849 году Александр Дюжарье[36] погиб на дуэли, а я опоздала всего на несколько минут. Это случилось сразу после того, как Людвиг потерял престол в Баварии, и на этот раз шум был не из-за меня, а из-за политики и гордости. Париж создан для трагедии, и Александр помог написать сценарий собственной гибели, выбрав пистолеты, а не шпаги, тогда как его оппонент был прославленным стрелком.
Однако я носила не сплошной траур. В волосы я вставляла алый цветок, чтобы он напоминал мне о единственной настоящей любви в моей жизни. Александр оставил мне кое-какое театральное имущество и акции в своей газете, но вскоре я тоже подхватила золотую лихорадку, которая иссушала Париж, и инвестировала несколько тысяч в калифорнийский золотой прииск под названием Эврика.
В 1849 году это имя вторило самой золотой лихорадке. Калифорния! Эврика! Сами слова излучали авантюризм и оптимизм. Вскоре весь Париж гудел: компании, которые продавали долю на прииске, оказались мошенническими. Мне пришлось перебраться в квартирку подешевле.
Но никто не заставлял меня искать общества мужчин попроще. Я возобновила знакомство с принцем Бахадуром, выпускником Оксфорда, который служил послом Непала. Парижане называли его образованным варваром, но в своей стране он принадлежал к самой высшей касте. Мы развлекались тем, что пугали ехидных парижан, начиная болтать на индийском диалекте. Забавно, что о культурном молодом человеке иностранного происхождения и оклеветанной женщине спорных талантов упоминают в одних и тех же сплетнях… и приглашают их всюду.
Мы с принцем посетили постановку «Африканки» Джакомо Мейербера в оперном театре, который отремонтировали, правратив в подобие театра в Сан-Франциско… красный бархат на сиденьях, красный шелк на стенах.
Я сидела в вихре музыки, а мысли мои кружились вокруг Африки – и Калифорнии!
Публика с презрением посматривала на нас с принцем, но разве может чье-то явное неодобрение остудить внутренний огонь?
В антракте зрители перешептывались, ругая актрису, закурившую на сцене сигару. Я же аплодировала ей, хотя сама отказалась от этой привычки, которую подхватила у Жорж Санд. На время отказалась.
Принц вернулся в Непал, а весь Париж злорадствовал. Якобы он бросил меня, я без гроша в кармане и надломлена. Принц прислал мне «в знак признательности» шкатулку, инкрустированную драгоценными камнями, и шаль, украшенную золотом и бриллиантами.
Париж не унимался. Якобы я раздавлена и каюсь, а в скором времени собираюсь удалиться в монастырь кармелиток в Мадриде.
Сплетни злили меня. Непальский принц не был единственным членом королевской фамилии, к кому я могла обратиться. Я написала Людвигу, и он снова назначил мне содержание. Я ходила по магазинам, скупая ковры, картины и мебель для нового дома на рю Бланш. Парижане прозвали меня Лолой Нуар и утверждали, что слава моя пошла на убыль. Но возрождение было лишь вопросом времени.
И вскоре графиня Ландсфельд разослала приглашения на
Париж признал меня знатной дамой и шумно требовал еще одного званого ужина. Похоже, я вошла в моду.
А потом весь город, включая и меня, охватила инфлюэнца. Я провела дома три месяца, и в бреду ко мне являлся Дюжарье. Он сжимал мне руки, нашептывал что-то. Когда спустя несколько недель я очнулась, его уже не было. Судьба отнимала у меня многих любовников, но лишь однажды отняла настоящую любовь.
Париж оправился от эпидемии, словно от страшного сна, и снова зажил веселой безрассудной жизнью. Я поднялась с постели и обнаружила, что меня все еще считают феноменом, хотя сама я чувствовала себя скорее фантомом. Лошадь, которую назвали в честь меня, выиграла Гран-при на скачках в Шантийи. А у меня едва хватало сил дойти до угла дома.
Пскольку у меня появились новые долги, я отыскала на вечеринке Мабиль[39] балетмейстера. Я была по-настоящему слаба, хотя пока и не думала каяться. Балетмейстер три месяца муштровал меня, как солдата на плацу. Я поставила три новых танца, получила прекрасные отзывы от нескольких друзей и возвратилась на сцену. Мне хотелось думать, что это триумф, но призрак Дюжарье танцевал со мною. Разумеется, поползли слухи, что я приняла покровительство новых любовников. Ах, если бы потрудиться собрать все кривотолки обо мне, то гора получилась бы выше Чимборасо в Эквадоре.
«Лола Монтес купается в лавандовой воде и вытирается розовыми лепестками», – написал один журналист из Сан-Франциско для «Пасифик ньюс».
Я узнавала обо всех этих сказках от своего агента, месье Ру, который сам же их и распространял в надежде получить двадцать пять процентов с каждой страницы.
Мне в ту пору было за тридцать, хотя я могла бы сойти за двадцатипятилетнюю, что с успехом и делала. От болезни волосы вылезали пучками, пришлось надеть парик. Как-то раз одна актриска в опере отправилась покурить за кулисы, ворвалась в гримерку и, увидев меня без парика, воскликнула:
– Только представь, ты носишь волосы другой женщины!
Мерзавка. Я взглянула на ее кашемировую шаль и парировала:
– Только представь, ты носишь шерсть другой овцы!
Я снова начала курить, причем беспрестанно, поскольку нервы мои были в столь же плачевном состоянии, что и волосы.
Я побывала в других города Европы, где мне оказывали теплый прием, и танцевала, танцевала, танцевала, пока не избавилась от горячечных галлюцинаций о том, как я очаровала короля и освободила страну, ну и… о Дюжарье. И тогда я уехала в Америку и наконец попала в Калифорнию.
Новый Орлеан – самый европейский из всех городов Америки, а потому может считаться царь-градом. Он стал сценой как для моих театральных триумфов во время турне по Новому Свету, так и для самых громких скандалов в суде и за его пределами.
Итак, расставшись с пятью сотнями долларов в качестве залога, но не с расположением местного населения к моим потугам, я отправилась в плавание от Джексон-сквер 22 апреля 1853 года на почтовом судне «Филадельфия», направлявшемся в Аспинуол на берегах Панамы, а оттуда к золотым приискам в Калифорнии.
В те дни существовало лишь три способа добраться до Калифорнии. Путь по суше занимал несколько месяцев. Можно было плыть морем, огибая мыс Горн и попадая в бесконечные шторма в Южной Америке; так часто отправляли грузы, и тогда дорога тоже занимала месяцы. Поскольку я и сама отличаюсь ураганным характером, такой вариант привлекал меня, хотя мне и не нравилась идея, чтобы меня грузили вместе с багажом. Ну и третий путь – по Центральной Америке через Панаму или Никарагуа по железной дороге, на лодках или вьючных мулах, которых часто использовали для перевозки людей и поклажи. В этом случае на дорогу уходило несколько недель.
Как я сказала в суде Луизианы о том джентльмене, что ввязался со мной в театральную стычку, я предпочту, чтоб меня лягала лошадь, а не осел. Центральноамериканский маршрут со всеми этими мулами манил меня, несмотря на истории о влажных джунглях, населенных насекомыми и лихорадкой.
В конце концов, мне доводилось выбираться из дебрей и раньше. Только тогда это были дебри, созданные руками человеческими, а именно мужскими, и лишь однажды женскими. У меня было много причин поехать в Калифорнию. Во-первых, артисты шли по следу золота, так что мои собратья по сцене уже обосновались на золотых приисках. Во-вторых, я просто устала от всех этих судебных баталий: не только от последнего суда в Новом Орлеане, но и от мерзкого процесса, положившего конец моему браку с Джорджем Хилдом. После того как я сбежала из Баварии в Швейцарию, а потом вернулась в Лондон, этот молодой обаятельный офицер выразил готовность защитить меня, дав свою фамилию. Его ретивая тетушка не позволила нашему браку продлиться и месяца, написав донос с требованием арестовать меня за двоемужие! Мы бежали в Лондон, а потом в Испанию, где супруг оставил меня. Вот что бывает, когда выходишь замуж за юнца двадцати одного года от роду, как бы очарователен и предан он ни был. Хотя я и заверила дорогого Людвига в письме, что это брак по расчету, он ужасно рассердился и урезал мне содержание наполовину. Увы, он был королем и не мог понять, что женщине самой нужно как-то устроиться, даже если ее сердце разбито и особенно если пуст ее банковский счет.
Средства иссякли, я вынуждена была вернуться под свет парижских софитов, где меня всегда тепло принимали. Налет на Пруссию закончился, когда начальник полиции запретил мой выход, заявив, что присутствие графини Ландсфельд может вызвать демонстрации либералов, социалистов и коммунистов. Разумеется, это снова было дело рук треклятых иезуитов.
К счастью, в Париже я познакомилась с очаровательным господином, братом Джеймса Гордона Беннетта, владельца «Нью-Йорк геральд». Он очень мной увлекся и предложил последовать примеру Фанни Эльслер[40] и Йенни Линд[41] и завоевать американских зрителей.
Я размышляла над этим. Меж тем мистер Беннетт и его брат подняли такую шумиху вокруг моего возможного приезда в Нью-Йорк, что «Таймс» прокомментировала это так: «Мы будем премного разочарованы, если эта женщина добьется хоть какого-то успеха в Штатах. Она вовсе не является танцовщицей, а известна миру как бесстыжая, падшая и покинутая женщина».
Да, меня бросил мой муж Хилд, и «эта женщина» действительно могла быть бесстыжей, если требовалось дать в зубы ее врагам. Я решилась ехать, поскольку «Таймс» не могла создать рекламу лучше, даже если бы я заплатила.
Мои нью-йоркские представления собирали много зрителей и приносили доход, но после года турне, во время которого я посетила большинство крупных городов на северо-востоке и в центре Америки, мне хотелось новых приключений. Мелкая тяжба с управляющим варьете в Новом Орлеане заставила меня встать на собственную защиту в деле о рукоприкладстве и попытке насилия. Зрители в суде аплодировали мне, словно я танцевала перед ними. А я, в самом деле пританцовывая, вышла из зала суда и села на пароход до Калифорнии.
«Филадельфия» целую неделю плыла по аквамариновым водам Карибского моря, прежде чем пришвартоваться в Аспинуоле. Первые два дня потенциальные золотодобытчики провели, свесившись через поручни из-за морской болезни. Когда они пришли в себя, то снова перегнулись через поручни и разрядили обойму новеньких кольтов в стаи дельфинов, резвившихся рядом с пароходом. Казалось, этих огромных улыбчивых рыб защищает вода, но я без колебаний вытащила и свой пистолет – с которым обращалась более умело, чем мои попутчики, поскольку уже много лет метко стреляла, – и разубедила молодчиков беспокоить морских обитателей.
Эти парни рвались на золотые прииски, услышав или прочитав одну и ту же песнь сирен, а потому напоминали нечесаную банду братьев: все в одинаковых красных фланелевых рубашках и надвинутых на глаза шляпах, у каждого с собой как минимум один револьвер и длинный охотничий нож, а на подбородке начинает пробиваться борода.
Нельзя было даже прогуляться по палубе, поскольку ее загромоздили всякими идиотскими агрегатами для быстрой добычи золота, которые доверчивые парни купили на последние деньги.
Разумеется, цены по пути следования были чересчур взвинчены, а со мной ехала большая компания: я, мой импресарио, новая горничная, которую я прозвала Васильком за голубые глаза, и собачка Флора.
Разумеется, я не поддавалась на вымогательство, которое процветало на каждом шагу.
Дамы, надо сказать, редко отправлялись в это тяжелое путешествие. Не говоря уж о дамах со свитой. Или дамах с кинжалом за голенищем сапога, пистолетом в кармане и хлыстом в руке.
Аспинуол оказался хилым городишком, построенным на сваях, прямо на болоте. В отеле могли содрать две сотни за обед, но условия были такими стесненными, что большинство постояльцев влажными ночами спали прямо на балконах под жужжание насекомых.
Меня поразили нависавшие над головой кокосовые пальмы и воздушные виноградные лозы, которые переплетались кружевом поверх спутанных растительных дебрей.
Даже самая скромная постель здесь была призом. Я же потребовала отдельную спальню и дополнительную кровать для бедняжки Флоры. Управляющий гостиницы заявил, что люди спят на полу и он не может освободить постель для собаки.
– Сэр, – сказала я, не выпуская изо рта папиросу, которая мне нравилась куда больше, чем споры с трусливыми и жалкими хозяевами гостиниц, – не знаю, где и как ютятся ваши гости, но моя собака спала во дворцах. Так что раздобудьте кровать, и больше ни слова.
Разумеется, на следующее утро этот жалкий червь представил мне счет на пять долларов за постель для Флоры. Пришлось достать пистолет, чтобы в ходе переговоров достичь разумного компромисса.
В этом путешествии многие люди вели себя хуже паршивых псов. Я говорю обо всех этих полных надежд дураках, которые закладывали любое имущество, лишь бы отправиться к сказочным приискам.
Пистолеты на их поясе бросались в глаза, как и шляпы от солнца и бравада. Но ни у кого не было смелости Лолы, чтобы воспользоваться ими.
В Калифорнию направлялись не только незадачливые золотоискатели. Сенаторы и журналисты тоже толпами рвались на запад; кто-то уже возвращался с «золотого побережья», другие же ехали туда, чтобы отметиться в поселениях, выраставших повсеместно, как грибы после дождя.
Здесь я впервые облачилась в мужские шаровары а-ля Амелия Блумер[42]. Когда поезд остановился, нас вместе со всеми пожитками загрузили в ненадежные местные каноэ и повезли по мутной реке в Горгону, откуда предстояло преодолеть на мулах двадцать миль до Панама-Сити на побережье Тихого океана. Я не хотела, чтобы насекомые заели меня до смерти, пробравшись под тонкие женские платья, которые я везла с собой в многочисленных сундуках.
В Горгоне каждый сам искал себе проводника и мула для нелегкого путешествия.
Усталые переселенцы ощущали новый прилив сил, глядя на длинный караван мулов, растянувшийся с востока на запад. На каждом животном были навьючены огромные мешки с самородками и золотым песком. Караван из пятнадцати мулов охраняли только двое вооруженных людей. Я с удивлением поинтересовалась, почему стражей так мало. Мне объяснили, что лишь безрассудному человеку может прийти в голову завладеть такими тяжелыми коробками. Но даже если подобное случится, этого дурака убьют одним выстрелом, раньше чем он сделает несколько шагов. Да и мулы с увесистой поклажей движутся слишком медленно, чтобы их могли угнать разбойники.
Правда, многие все же крали все, что плохо лежало.
Я не расставалась с хлыстом. Вскоре мои многочисленные сундуки с платьями тоже навьючили на мулов. Я убедилась, что животные тащат столько, сколько им по силам, и угостила руганью и хлыстом жадного болвана, который при мне плохо обошелся с мулами.
В итоге покорный караван тащил на своей спине вдоль Панамского перешейка несметные богатства и потрясающий гардероб Лолы Монтес. Эта новость вскоре достигла Сан-Франциско, легендарного города баснословного «золотого побережья».
Наконец с узкой тропы, по которой шли мулы, открылся вид на суету Панама-Сити. Здесь цивилизация обосновалась на границе с еще одним могучим океаном. Тут нам предстояло ждать среди многих других посадки на корабль до Сан-Франциско.
В то время Лола Монтес начала оставлять свой след в умах, сердцах и истории этого региона. Никогда еще после Баварии я не была столь уверена в собственном предназначении. О дивный новый мир![43] Ты мой!
Отель «Какао грув» был единственной сносной гостиницей в городе. Я сняла номера и оказалась среди политических деятелей из администрации Франклина Пирса[44], только что прибывших из Нью-Йорка, и владельцев нескольких видных изданий Сан-Франциско. Боже! Когда я не ругаюсь с газетчиками за распространение гнусной клеветы о моих талантах и жизни, мне удается неплохо ладить с их хозяевами, например с мистером Беннеттом из «Геральд».
Пока мы ждали места́ на следующем пароходе до Сан-Франциско, я с легкостью организовала салон прямо в отеле. Грубоватые репортеры, ожидавшие увидеть неуклюжую амазонку, размахивающую кнутом, уходили, воспевая мою «утонченную фигуру, правильные и красивые черты лица, яркие и выразительные глаза и великолепное чувство такта».
Ха! Скоро они узнали подлинный характер Лолы.
Пока мистер Миддлтон из «Панама стар» и другие ему подобные общались со мной возле входа в отель, один из их числа поднялся, чтобы пройтись по окрестностям, и исчез в темноте за воротами. Затем мы услышали два торопливых щелчка револьвера, но выстрела не последовало. Любитель ночных прогулок заверещал, что его убивают. Снова щелкнул револьвер, но, видимо, всегдашняя тропическая влажность сослужила оружию недобрую службу.
Я поднялась со стула, велела своим собеседникам сбегать за фонарем и нырнула в темноту. За мной бросились и остальные, включая того, кому удалось раздобыть лампу. Мы увидели спину убегающего злодея. Один из моих напарников выстрелил, но от влажности порох отсырел. Вот почему я считаю идеальным оружием хлыст. Он никогда не подводит, в отличие от пистолета, и позволяет держать дистанцию, в отличие от ножа.
Поделиться книгой: