Невидимка из Салема

– Кому это «им»?

Левин не реагировал. Я со вздохом откинулся назад. Комната кружилась перед глазами, мне не хватало воздуха, но я чувствовал, что не в состоянии подойти к окну.

Они боялись, что я заговорю, несмотря на их запрет. Также было непонятно, кто стоял за всем этим. Я склонялся к версии, что это полицейские. В данной ситуации информация тщательно контролировалась сверху, в особенности в моем случае.

Левин написал что-то еще в своем ежедневнике и положил его мне на грудь. Я поднял его и постарался сфокусировать взгляд.

Я не могу сейчас тебя спасти, Лео.

Им попросту нужен был козел отпущения, и они его получили. В официальном обращении пресс-секретаря к массмедиа значилось, что я получил больничный до конца года, а в дальнейшем меня переведут на другую должность, если я пожелаю продолжать карьеру. И газеты, и полиция были довольны, потому что формально меня отстранили. И все это понимали. Обвинение за провальную операцию свалили на меня, мальчика на побегушках при служащем отдела внутренних расследований. Это был наиболее легкий и безопасный путь. Дело о причастности полиции все равно перешло бы в соответствующий отдел, в котором у меня не было друзей и защитников. Мне выписали таблетки «Собрил» от панических атак, «Оксасканд» от бессонницы и общей тревожности, как выразился доктор. Я пытался звонить Левину, но он не отвечал, видимо, чтобы не привлекать внимания. Меня выписали в конце весны, а лето пролетело как в тумане, с долгими бессонными ночами.

Лекарства возымели странное действие: то ли они превратили меня в чрезмерно подозрительную личность, то ли, наоборот, произвели отрезвляющий эффект, но желание докопаться до истины стало непреодолимым. Посещали мысли, что на самом деле на Готланд меня отправили не для того, чтобы контролировать и заниматься внутренними расследованиями, а потому что так было удобно для некоторых лиц, которые спокойно могли уйти в тень, спрятаться друг за друга и выдать меня в случае возможных неприятностей.

Свежий воздух. Я прогуливаюсь и читаю рекламные объявления на витринах Кунгсхольмена. На картинках изображены красные летние домики с белыми ставнями. На крышах некоторых из них даже висит шведский флаг. Перед глазами проплывали образы живущих там семей с бокалами в руках, смех детей и венки в их волосах. В Швеции так было всегда, как будто время остановилось. Я представлял себе стол на летней веранде, пустые бокалы и вечное безмолвие. Как на траве лежит разорванная вышитая красными нитками рубашка, но ее не видно прохожим. Изображения настолько меня захватили, что прошло некоторое время, прежде чем я осознал, что стою перед риелторской конторой, которая продает эти домики. Я скрипнул зубами и почти вжался лбом в стекло. По небу мчались облака, как будто преследуя кого-то.

Мобильный зазвонил, когда я находился на площадке перед лифтом, и наблюдал за огороженным местом преступления на улице Чапмансгатан, 6. Номер не определился.

– Алло?

Это был Габриэль Бирк; он хотел поговорить о том, что случилось вчера. «То, что случилось» было его выражением.

– Я думал, у тебя есть люди для сбора подобной информации, – проговорил я и нажал на кнопку лифта.

– Я всегда делаю как минимум один звонок сам.

Его голос звучал серьезно и профессионально, как будто он забыл или не имел ничего против того, что я проник на место совершения убийства, которое он расследовал менее двенадцати часов назад. Меня это обеспокоило.

– Хорошо, – согласился я.

– Тебе удобно говорить?

– Да… нет.

Я стою перед входной дверью в мою квартиру и рассматриваю замок. На нем царапины, которых я раньше не видел. Я отступаю на шаг назад, чтобы осмотреть пол возле двери, но не нахожу ничего подозрительного. Недоумевая, провожу пальцами по царапинам и осторожно тяну за ручку, но дверь – заперта. Мне нужно выпить таблетку, и я направляюсь к кухонному столу, наливаю себе стакан воды и достаю «Собрил».

– Лео?

– Что?

– Ты слышал, что я сказал?

– Нет, прости, я… ничего. – Засовываю таблетку в рот, запиваю водой. – Продолжай.

– Ничего, что разговор записывается?

Я безразлично пожимаю плечами, но он этого не видит.

– Алло?

– Предположим.

Бирк нажал на кнопку на своем телефоне, и прозвучало едва различимое пиканье. Запись началась.

– Ты можешь рассказать мне, чем ты вчера занимался?

– Я был дома. Нет, я отправился в Салем после обеда.

– Что ты делал в Салеме?

– Навещал родителей. Потом поехал домой.

– Во сколько ты приехал домой?

– Не помню. В пять, может, в шесть.

– И что ты делал дома?

– Ничего.

– Прямо так и ничего?

– Я не занимался ничем особенным – смотрел телевизор, поел, принял душ, заснул где-то в районе одиннадцати. Ничего заслуживающего внимания.

– Во сколько ты проснулся?

– Этого я не помню. Но меня разбудил голубой свет.

– Он тебя разбудил?

В голосе Бирка зазвучало удивление.

– В последнее время я сплю очень чутко, – слабо оправдываюсь я.

– Мне казалось, ты принимаешь таблетки.

– Они особо не помогают, – отрешенно говорю я, потому что кое-что в квартире беспокоит меня, но я пока не могу определить, что именно.

Подхожу к двери в ванную комнату и слегка приоткрываю ее. На первый взгляд все на своих местах. Захожу внутрь, вижу в отражении свое озадаченное лицо и руку, держащую телефон.

Лампочка. Горит. Оставил ли я ее зажженной?

– Что? – переспрашиваю я, уверенный в том, что Бирк что-то говорил.

– Что ты делал, когда проснулся? – повторяет он с явным раздражением и нетерпением в голосе.

– Оделся и пошел посмотреть, что случилось.

– И что это значит?

– Что я пошел в «Чапмансгорден».

Свободной рукой открываю шкафчик в ванной и изучаю содержимое: предметы гигиены и сильные медикаменты, маленькая коробочка с очень значимым для меня кольцом, которое я какое-то время носил, не снимая. Закрываю шкафчик.

– И?.. – произносит Бирк. – Что еще?

Я рассказываю, как прошел на место преступления в «Чапмансгордене» после того, как имел разговор с двумя полицейскими, как видел Матильду, которую допрашивал третий полицейский. Бирк продолжает задавать наводящие вопросы, более глубокие и опасные.

– Ты осмотрел тело?

– Лишь мельком.

– Это вполне официальный допрос, – нервничает Бирк. – Веди себя, как подобает.

– Я не осматривал тело.

– Ты прикасался к нему?

– Нет. Я только посмотрел на нее. – В целом это правда. – А что?

– Рука, – продолжает Бирк, как будто бы он меня не слышит. – У нее было что-то в руке?

Я колеблюсь с ответом и сажусь на край кровати.

– Я не помню.

– Не ври. У нее было что-нибудь в руке?

– Да.

– Ты прикасался к этому предмету?

– Что?

– Я спрашиваю, ты прикасался к тому, что у нее было в руке?

– Нет.

– Ты уверен?

Вопрос несколько удивляет меня.

– Да, – отвечаю я. – Уверен. А что?

– Спасибо. – Он вздохнул. – Это всё.

Когда Бирк заканчивает разговор, я остаюсь сидеть с телефоном, прижатым к уху. Голова кружится, я пытаюсь сжать кулаки, но у меня не получается. Способность делать выводы никогда не была моей сильной стороной, я всегда слишком медленно и нелогично рассуждал. Вместо этого я блуждающим взглядом обвожу квартиру в поисках знаков чужого присутствия. Я уверен, что они существуют, что они прямо передо мной. Просто они не очевидны. Или просто я параноик. Снова гляжу на лампу в ванной комнате. Она вполне могла быть зажженной, когда я уходил. «Собрил» начинает действовать, в висках гудит. Ничего не происходит, и я открываю балконную дверь и прикуриваю сигарету.

Фамилия. Мне нужна ее фамилия. Это был бы еще один шаг вперед. Я звоню операторам на Кунгсхольмсгатан, и меня соединяют с комнатой Бирка, а потом переключают на его мобильный. Он принадлежит к тому типу полицейских, что отвечают на звонок, называя только свою фамилию.

– Это я, Лео.

– Правда? Лео, я еще не обедал, и у меня нет вре…

– Ребекка, – говорю я. – Ее звали Ребекка, с двумя «к», я думаю.

– Да, Ребекка Саломонссон, – вопросительно проговаривает Бирк. – Ты думаешь, мы этого не знаем?

– Хорошо, – отвечаю я. – Я всего лишь хотел предоставить вам всю информацию.

Думаю, он прекрасно понял, что я обманул его, но ничего не сказал. Ребекка Саломонссон. В ванной комнате я достал бритвенный станок и заглянул в зеркало, поразившись тому, насколько бодрым и живым был мой взгляд. Как будто туман рассеялся и вырисовалась новая цель.

В самом начале полицейской карьеры долгими ночами я патрулировал улицы вокруг Медборгарплатсен. Кофеиновые таблетки, которые мы с коллегами изъяли во время облавы в Накке, помогали постоянно бодрствовать. Я втихую курил и слал смс-сообщения своей тогдашней подружке Тесс. У нее были самые рыжие волосы, которые я когда-либо видел, и она работала в гардеробе бара «Голубая Луна». Моего напарника, выходца из Норрланда, все называли То́ска, потому что он когда-то пытался стать оперным певцом. Этот скромный и дружелюбный парень всегда был готов подставить свое надежное плечо. Он был сторонником Центральной партии и считал, что я рассуждаю как приверженец умеренно-коалиционного движения, что, возможно, соответствовало действительности. У нас было немного общих тем для разговора, однако он был первым, кто узнал о нашем расставании с Тесс. Подозреваю, что так случается, когда двое молодых людей часами томятся в одной машине в ожидании хоть сколько-нибудь серьезного задания.

Первым и самым важным уроком, который я получил в мою бытность патрульным, стали контакты с людьми. Наркоманы, проститутки, подонки из сферы организованной преступности, подростки из пригородов, прожженные грабители, сидевшие на ступеньках наркодиспансера каждое утро. Пара знающих людей способна дать для расследования полезной информации больше, чем три сотни посторонних. Вся штука в том, чтобы уметь их распознать, и в этом я действительно хорош: я умею отделять нужных людей от бесполезных. За это качество особо не любят, но таков уж я есть.

От патрульной службы я перешел в отдел по оружию в качестве ассистента при городской полиции Стокгольма, где начал заниматься тяжкими преступлениями. Там я и встретил комиссара Чарльза Левина. В течение нескольких лет мы проработали бок о бок, и он научил меня в полицейском ремесле большему, чем кто-либо другой. Левин наблюдал, как я постепенно превращался в ловкого инспектора, а также зарождение и гибель наших отношений с Сэм.

На улице Щепмангатан, 8, в Старом городе, где живет Левин, крапает дождик, и опавшие листья кружат в воздухе. Везде чувствуется наступление осени. На доме возле подъезда кто-то белым начеркал «Я ЗНАЮ, ЧТО ПРОИГРАЛ», и каждая буква – размером с человеческое лицо. Я рассматриваю надпись, пытаясь вникнуть в смысл и одновременно гадая, кто мог это написать. Меня окружает запах сырой одежды и постоянный гул туристов, толпящихся на узких улицах. Я поднимаюсь на лифте и звоню в дверь.

– Лео, – удивляется мне Левин, открывая дверь. Он изучает мое лицо. – Ты когда в последний раз брился?

– Час назад.

– Так я и думал. – Он отступает, пропуская меня в коридор. – Должно быть, у тебя что-то важное.

– Спасибо. Да.

Ключом к успеху Левина является потрясающая способность угадывать детали. Она проявилась еще в детстве, когда он увлеченно возился с железной дорогой и моделированием. Больше всего на свете маленького Чарльза привлекали игрушечные самолеты, здания, автомобили, флагманы и ландшафты в миниатюре. По деталям он отличал хорошую модель от посредственной. Сейчас его коллекция красуется в стеклянном шкафу, который простирается вдоль самой большой стены его светлой гостиной. Все расставлено в хронологическом порядке, и его жизнь видна как на ладони.

Наверху тихо. Из окон виден ряд домов, но на некотором расстоянии. Город не так душит здесь в своих объятиях. За деньги вполне можно купить в Стокгольме тишину. И дистанцию.

– Хочешь кофе? – спрашивает он, когда я устраиваюсь в удобном кресле у шкафа.

– И абсент, если есть.

– Абсент?

– Да.

– К сожалению, нет, – с прохладцей отвечает он.