Отчаянные

— Ты это о чем? — спросил он.

— О том, что ты все по-своему воротишь, а другие и слова не скажи!

Глядя на Боба в упор, Винс медленно вытащил руки из карманов.

— Пока что вроде никто мне не возражал.

— Еще бы, они у тебя по струнке ходят.

— Значит, тебе с нами делать нечего. Ты в меньшинстве, один против трех.

— Слышь, Боб, хватит тянуть резину, — вмешался Сэм. — К чему ты все это завел?

— Я только сказал, чего думаю, — возразил Боб; насупленное его лицо раскраснелось.

Винс, который не спускал с него глаз, понял, что момент еще не настал.

— Ладно, сказал, а что теперь?

— Да я… мне… что, уж и сказать нельзя, чего думаешь?

— Отчего же, — произнес Винс. — В любое время дня и ночи.

Он похлопал Боба по плечу, а другой рукой обнял Сэма за шею.

— Боб свое сказал, чем теперь займемся?

— Пусть Боб и предложит, — сказал Сэм, — а то он только ворчать горазд.

— И то верно, — подхватил Винс. — Ну, Боб, чем займемся?

— Не знаю, — угрюмо ответил Боб.

— В «Тивви» появилась стриптизочка, — объявил Финч, выскакивая откуда-то сзади. — У входа картинки расклеены — мм-м!

Он руками изобразил роскошнейший торс.

— А после можно податься к «Троку» или в «Гала-румс» — поклеить девчонок, — сказал Сэм.

— В «Гала-румс», чего доброго, после прошлой недели еще и не пустят, — сказал Винс. Они тогда затеяли драку на танцплощадке.

— А в «Троке» — Джексон, — напомнил Боб.

— Ну, он-то против нас ничего не имеет, — возразил Сэм. — Он пустит.

— Этот-то верзила, кретин, пижон и выпендряло! — сказал Винс. — Ждать недолго, скоро ему начистят харю, и уж я ни за что этого не пропущу, хочу там быть — посмеяться вволю.

— Может, сперва махнем в «Тивви», а потом в «Трок»? — предложил Сэм, — и Винс одобрительно кивнул.

— Идет. Значит, сперва в «Тивви», порадуем Финча.

— Почему это меня? — запротестовал Финч. — Можно подумать, вас девочки не интересуют.

— Сидим мы тут вечерком с викарием и попиваем, значит, винцо из одуванчиков, и я ему говорю, — начал Винс. — Так и так, говорю, викарий, уж и не знаю, что делать с юным Финчем. На уме у него одни бабы, викарий, а ум-то у него, сами знаете, где — в штанах…

— Ладно, кончай, — сказал Финч.

Винс осклабился, подмигнул Сэму, они вцепились Финча и, схватив за лодыжки, перевернули его вверх ногами. Финч повис сантиметрах в пятнадцати над мостовой. Он яростно изворачивался, из карманов у него сыпались монеты.

— Пустите, шакалы вонючие! Кончайте ваши подлые шуточки!

— Может, вытащим у него, пусть поостынет? — спросил Винс, притворяясь, что собирается расстегнуть у Финча ширинку.

— Только попробуйте, суки! — взвыл тот.

— Да ну его, еще застудим, — ответил Сэм. — Самим потом жалко будет.

Они выпустили Финча — тот уперся руками в мостовую. Они стояли и заходились от хохота, пока он вставал, а потом суетливо ползал по мостовой за выпавшей мелочью. Винс хлопнул его по плечу и поставил между собой и Сэмом.

— Давай двигай, пошли посмеемся от пуза да поглядим на этот кадр.

Они сели в автобус и шумно расположились на крыше. Сошли они на углу Рыночной улицы. Театр «Тиволи» находился в переулке неподалеку от центра. Театрик был маленький, но теперь, когда закрылась «Аль-Амбра», других театров в Крессли не осталось. «Тиволи» гордился, что наряду с лидским «Городским варьете» является одним из старейших мюзик-холлов страны и в свое время на его сцене выступали все легендарные «звезды» эстрады. Но эти золотые деньки остались в далеком прошлом. Конкурировать с огромной аудиторией и бешеными гонорарами, которые платили на телевидении, театру было не под силу, и вот уже пятнадцать лет на его афишах не появлялось ни одного мало-мальски крупного имени. Теперь в его программах выступали только третьестепенные гастролеры — безнадежные неудачники, неунывающие энтузиасты да еще солистки стриптиза и полуголые статисточки разного возраста, очарования и таланта.

С громогласным и похотливым восхищением компания остановилась полюбоваться на фотографии Паулы Перес, Перуанского Персика, выставленные в фойе.

— Четыре билета поближе, — сказал Винс кассирше.

Та взглянула на план.

— Четыре места в партере, ряд Ж, по четыре с половиной шиллинга, — отбарабанила она без тени улыбки. — Первое отделение сейчас начнется.

Они заплатили, вошли в узкий, отделанный красным плюшем зал, миновав контролершу, и затопали по боковому проходу. Ближе к сцене почти все места были заняты, но в задних рядах народу было значительно меньше. Оркестрик из пяти человек (на общем фоне безошибочно выделялось стальное звучание скрипки) заиграл вступление, а они тем временем пробирались на свои места, наступая сидевшим на ноги и не извиняясь. Занавес раздвинулся, и пятеро девиц с застывшими улыбками уныло и вразнобой завели привычный каскад.

— Кореши, — спросил Финч, — видите ту слониху с краю?

— Наверно, хозяйская дочка, — сказал Винс.

— Вернее, мамаша, — отозвался Сэм.

Танцовщицы цепочкой побежали за кулисы, и ребята громко захлопали и заорали «бис!», «бис!».

Тут на сцену, улыбаясь во весь рот, вышел бойкий молодой человек в светло-сером костюме, синем, в горошек, галстуке-бабочке и в мягкой шляпе с загнутыми вверх полями. Он подошел к самой рампе и стал пялиться в зал, делая вид, что никого не видит.

— Есть тут кто-нибудь?

— Только мы с тобой, — крикнул Винс с места.

Комик тут же ответил ему ослепительной профессиональной улыбкой.

— Еще одно слово, и ты останешься один, — парировал он.

От смеха Финч едва не свалился с сиденья. Он подался вперед и забарабанил по спинке впереди стоящего кресла, так что сидевший в нем невзрачный человечек в очках обернулся и смерил Финча взглядом.

Комик оказался по совместительству и конферансье. Он выдал парочку анекдотов, чтобы расшевелить публику, а затем объявил первый номер: дуэт саксофона и ксилофона.

В первом отделении еще выступали акробатическое трио, молоденькая певичка, которую раскопали где-то в Шотландии, чечеточный дуэт — брат и сестра, а в перерывax комик потешал публику шутками, анекдотами и молниеносными перевоплощениями. Паула Перес, Перуанский Персик, венчала программу. Перуанка там или нет, она, во всяком случае, была черноволоса, черноглаза и смугла. Реквизитом для ее номера служили бледный розовато-лиловый занавес-задник, туалетный столик, двуспальная кушетка с креслом у изголовья и псише. Персик вышла в темно-лиловом платье и белых, по локоть, перчатках; она томно стянула их одну за другой и, подержав в вытянутой руке, уронила на сцену. Потом в такт музыке повернулась спиной к залу и расстегнула «молнию» на платье. Игриво оглянувшись на публику, она грациозно переступила через платье и несколько раз прошлась по сцене в прозрачной нейлоновой комбинации. Ребята застыли, увлеченные зрелищем, один Финч беспокойно ерзал в кресле — ему явно не терпелось увидеть, что будет дальше. Упала комбинация, за ней последовали чулки; чтобы их скинуть, ей пришлось долго махать из глубин кресла длинными ножками. Затем мисс Перес долго и нудно танцевала, задирая ноги, и ее обильные груди колыхались и подрагивали над узкой полоской белого лифчика. Потом снова повернулась спиной к залу, расстегнула лифчик и отбросила его на кушетку. Дальше она танцевала, прикрыв груди руками, и еще раз дала зрителям полюбоваться своей спиной, когда освободилась от прозрачных штанишек. Номер подходил к концу. Зал предвкушал кульминацию, когда они увидят все. Подрагивая упитанными ягодицами, Перуанский Персик сделала несколько шагов вправо и влево, замерла посреди сцены и долго стояла не шелохнувшись. Малый барабан из оркестра рассыпал дробь. Внезапно она повернулась к публике, широко раскинув руки. На секунду мелькнули бледно-розовые соски и узенький треугольник расшитой стеклярусом материи между бедрами — и сцена тут же погрузилась во мрак.

На аплодисменты она вынырнула из-за занавеса сиреневом нейлоновом неглиже, раскланивалась, посылая воздушные поцелуи и стреляя черными подведенными глазами во все концы зала.

Финч от восторга колотил по спинке переднего кресла и человек обернулся к нему еще раз.

— Нельзя ли потише? — сказал он. — Я за свое место деньги платил.

Финч посмотрел на него пустыми глазами и продолжал неистово хлопать, пока Перуанский Персик не скрылась за занавесом.

Ребята отправились в буфет при партере и выпили там по бутылке пива, превознося прелести Паулы Перес.

— Она будет выступать во втором отделении? — спросил Финч.

— По идее, должна, — ответил Винс.

— Интересно, что она будет делать.

— Спросит, не хочет ли кто из зала помочь ей раздеться.

— Иди ты! — задохнулся Финч. У него при одной мысли об этом глаза полезли на лоб.

Пропустили еще по бутылочке. С быстрым опьянением пришло ощущение безответственности и желание напроказить, чтобы придать остроты развлечению.

— Видали, как пялился этот коротышка спереди? — заметил Финч.

— Чего он тебе сказал, когда обернулся? — спросил Винс.

— Сиди тихо или что-то вроде.

Винс поднял брови:

— Ах, вот как? Ну, перед уходом мы ему еще покажем!

В зал они вернулись, когда оркестрик уже заиграл. Второе отделение было еще хуже. Номера повторялись в том же порядке, и Винсу это скоро наскучило. Он стал думать, чем бы заняться. Когда на сцену, подпрыгивая, выскочили акробаты, Винс достал нож, раздвинул ноги и загнал лезвие в красную плюшевую обивку сиденья. Пропоров дырку сантиметров в пятнадцать, он просунул в нее руку, вытащил пригоршню ваты и передал сидевшему слева Финчу.

— На-ка, подержи для меня, ладно?

Финч уронил вату на пол — его корчило от смеха. Кресло впереди Винса и справа от замухрышки, который выговаривал Финчу, пустовало. Винс спрятал нож, зажег сигарету, подался вперед и пустил дым прямо в затылок сидящему. Тот закашлялся и обернулся. Винс наградил его широкой улыбкой, и человек в замешательстве отвернулся. Наконец после игривых намеков комика-конферансье снова наступил черед Паулы Перес. В набедренной повязке и полоске того же материала поперек грудей, она была теперь рабыней и танцевала перед раскрашенным деревянным идолом в глубине сцены. Занавес опустили, когда она распростерлась перед идолом в благоговейном порыве, но тут же подняли вновь, и Перуанский Персик предстала перед публикой, прикрытая двумя огромными веерами из страусовых перьев. За это время она успела избавиться от двух полосок материи и танцевала, манипулируя веерами так, чтобы публика урывками видела проблески голого накрашенного тела

Винс наклонился и зашептал на ухо человечку:

— Ах ты, грязный старикашка, бегаешь на баб глядеть, а тебе бы сидеть дома да внучат укачивать. Хотя чего там, смотри — правда, хорош бабец? Ишь как дразнится, стерва: приоткроется — и опять ничего не видно а? Небось сидишь, думаешь, какова-то она в постельке? Хотел бы за нее подержаться, а? Всю бы ее пощупать…

Коротышка соскользнул на краешек сиденья, не отводя застывшего взгляда от сцены и Перуанского Персика, а Винс гнул свое, и с каждым разом его замечания становились все похабнее. Человечка прошиб пот, он мелкими каплями выступал у него на лбу и скатывался по мясистым щекам. Когда номер мисс Перес достиг апогея и она, удалившись в глубь сцены, отбросила веера и застыла в позе обнаженной модели, у того наконец сдали нервы: он поднялся и, спотыкаясь о ноги сидевших, выбрался в проход.

Винс выждал минуту, затем толкнул локтем Сэма — тот сидел справа:

— Давай выходи, и побыстрей!

Сэм не понял, куда клонит Винс, но тут же послушался и вместе с Финчем и Бобом, которые последовали их примеру, вышел из зала и остановился в залитом светом фойе.

— Зачем такая спешка? — спросил Боб. — Еще ведь не кончилось.

— Пиво кончилось, ресторан закрыт. Пошли!

Винс провел их до конца мощеного переулка и огляделся по сторонам:

— Вон он!

Метрах в двадцати от них человечек быстрым шаг переходил через дорогу.

— Живей, сейчас позабавимся.

Они пересекли улицу и пошли следом, держась, однако, на некотором расстоянии. Один раз он оглянулся, словно ждал, что его будут преследовать, и, не сбавляя шага, поспешил дальше. Вскоре оживленные магистрали остались позади, дорога пошла в гору. Начался район тихих захолустных улочек. Человек свернул за угол, они тоже. Он опередил их на тридцать метров — одинокая фигурка бежала по тускло освещенной улице, а с двух сторон сплошной стеной поднимались здания фабричных контор.

— Эй, ты! Погоди! — окликнул Винс.

Человечек остановился, оглянулся и припустил во всю прыть.

— Идем! — сказал Винс.

— Зачем? — спросил Боб.

— Для смеху, вот зачем.

Винс сорвался с места, остальные побежали за ним. Они без труда обогнали замухрышку, перекрыв тому путь с безлюдной улицы. Он остановился, прижался спиной к стене.

— Что такое? — спросил он. — Что вам надо?

— Хотим с тобой побеседовать, больше ничего, — сказал Винс. Они взяли коротышку в кольцо — он тяжело дышал, грудь у него поднималась и опадала, взгляд бегал по лицам ребят.

— О чем? Я спешу.

— Не терпится доложить своей старухе о красотке Пауле Перес и ее роскошных титьках, — заметил Винс.

— К чему эта похабщина? — сказал он.

— Как же, как же, — продолжал Винс, — знаем: ты у нас ценитель искусства. Спорим, ты любишь похабные снимочки и все такое. Небось носишь их с собой? Давай показывай, и мы тоже хотим поглядеть.

— Я вас не понимаю. — Стекла его очков смутно поблескивали, он переводил взгляд с лица на лицо. — Надумаешь сходить в театр, скоротать вечер — так нет же, обязательно привяжутся всякие хулиганы.

— Хулиганы? Слышали, братцы? Он обзывает нас хулиганами. — Винс взял человечка за грудки. — А ну, выкладывай свои похабные карточки!