Русский Афон. Путеводитель в исторических очерках

Рассказывает схимник и о себе. Иван Полянский (таково его мирское имя) родился в 1931 году на Алтае. Во время войны его семья перебралась в Алма-Ату, где Иван овладел столярным ремеслом и стал зарабатывать на жизнь изготовлением мебели. К Богу юноша пришел через чтение Библии, и пришел самым радикальным образом, решив стать монахом. В 20 лет он принял постриг в знаменитой Глинской пустыни, а спустя другие 20 лет, в 1972 году, в группе пяти монахов был послан Московской Патриархией в Афонский Пантелеимоновский монастырь. После 1914 года эта была третья, с трудом разрешенная, «партия» иноков из России.

Игумен определил ему «узкое» место – Ксилургу, где доживали свой век два болгарских монаха, и вскоре о. Иаков остался один. Такое вот вышло послушание – хранить в одиночестве древнейшую русскую церковь и первоначальную русскую обитель на Афоне. Нельзя сказать, что монастырь совсем забыл своего инока: несколько раз ему присылали молодых послушников, но они не выдерживали убогой жизни в отдаленном скиту и уходили обратно в монастырь, где нет нужды ежедневно преодолевать самые насущные проблемы.

Лет десять назад о. Иаков принял великий ангельский образ, схиму, при этом ему было сохранено прежнее имя, но дан другой небесный покровитель. Схимник особо чтит одну икону, где изображены оба покровителя, «старый» и «новый»: апостолы Иаков Алфеев и Иаков Зеведеев.

С соседней русской обителью, знаменитым Ильинским скитом, основанным старцем Паисием Величковским, отношения сложились странные. Ильинскую обитель до недавнего времени занимала община монахов-зилотов, принадлежавшая к Зарубежной Церкви. Поскольку зилоты подозрительно относились к выходцам из СССР, то они не общались с о. Иаковом. После того как в 1992 году этих монахов за отказ подчиняться каноническому епископу Афона, Патриарху Константинопольскому, изгнали со Святой Горы, новые ильинцы, греки, свели со схимником самые добрососедские отношения.

Дабы хоть как-то поддержать большое хозяйство, анахорет решил производить ладан. Раздобыть рецепт его изготовления оказалось непросто – монахи-эллины крепко хранили секреты ремесла. Но сделать это удалось, и теперь свое трудовое время он отдает ладанной мастерской: готовит массу, катает ее и режет, сушит и фасует. Даже во время нашей беседы старец, не желая упускать время, ловко лепит маленькие цилиндры, которые затем из лавки Пантелеимонова монастыря расходятся по всему православному миру.

Перед ладанной мастерской стоит звонница, и схимник охотно демонстрирует ее звучную мощь, радуясь и перезвонам, и редкому присутствию слушателя.

Посещение заканчивается. Паломник перед дорогой получает благословение скитоначальника – таков, по святогорскому уставу, чин о. Иакова. Только вот под его началом из живых существ – одни лишь пчелы…

В 1999 году в скиту «Богородица» случился, попущением Божиим, разрушительный пожар. В отсутствие телефона о. Иаков пешком отправился за помощью в Карею, а это три-четыре часа пути… Впрочем, огненная стихия, сожрав несколько корпусов, не тронула ни одного храма.

В 2001 году престарелый скитоначальник переселился в Пантелеимонов монастырь, а в Ксилургу обосновались несколько молодых иноков и послушников. Тогда же, с помощью реставраторов из Петербурга, началось возобновление древнейшей русской обители. Бог им в помощь!

Келлия Св. Иоанна Богослова

Как печально, когда в православном государстве, каковым официально считается Греция, рушится церковь. Без каких-либо бульдозеров и взрывчатки, как некогда в Советском Союзе, а так, падает сама по себе, забытая и оставленная людьми. Как печально, что богатейшее русское наследие на Афоне продолжает исчезать…

Конечно, можно найти тому исторические причины. Известные всему православному миру препятствия к пополнению русского монашества на Святой Горе, да и 70-летний богоборческий режим на родине привели к драматической статистике: пять тысяч русских афонцев в начале XX века и пятьдесят – в начале XXI века. Лишь Пантелеимоновский монастырь, не без помощи новых России и Украины, теперь в силах продолжать жизнь и даже отстраиваться. Остальные же русские обители – скиты, келлии, каливы – мало-помалу вымерли или же эллинизировались.

Быть может, если бы погибшая келлия Св. Иоанна Богослова стояла на земле какого-нибудь греческого «материнского» монастыря, ее ждала бы более достойная участь. Обитель, однако, находилась в пределах сербского Хиландаря, который и сам переживает не самый блестящий период своей истории. Сербы-афонцы некогда охотно предоставляли свои земли русским монахам, зная, что те приведут в цветущий вид самые убогие уголки. Когда же русский Афон стал угасать, опустевшие обители использовались соседями как даровые источники церковной утвари и стройматериалов.

Руины Иоанно-Богословской келлии. 1997

Так и братские корпуса довольно-таки большой Иоанно-Богословской обители были уже давно разобраны, однако церковь никто не трогал: по афонским традициям это строго возбраняется. Храм был небольшим, но его зеленая изящная маковка на высоком барабане всегда являлась украшением окрестности Карей, столицы Афона. Стоял он минутах в двадцати от этого политического центра Святой Горы, на крутом склоне над Андреевским скитом, и путники, направлявшиеся из Кареи к дальним монастырям на северном побережье полуострова, почти неизменно проходили мимо его стен.

И мне доводилось часто подходить к этой церкви, иногда для того лишь, чтобы полюбоваться родным силуэтом маковки с осьмиконечным крестом на фоне расстилавшейся внизу средиземноморской зелени и эгейской синевы. Не раз собирался ее сфотографировать, но всегда что-то мешало: то забывал камеру, то хотел пройтись налегке, без тяжелого «Зенита». В тот приезд, летом 1997 года, вооруженный фотоаппаратом, я вышел к знакомому холму, повернул на проторенную дорожку и остолбенел от непривычной пустоты. Может, ошибся, не туда попал? Но груда камней и обломки от маковки, рассыпавшиеся внизу по склону, безжалостно свидетельствовали: здесь стоял Божий храм. Ярко палило солнце, щебетали птахи, зеленела листва, – но мнилось, что на Святой Горе появилась кровавая рана.

Пора сказать несколько слов об истории исчезнувшей с лица земли обители. Она имела статус келлии, что на Афоне обычно соответствует крупному монашескому учреждению (непременно с церковью), однако по статусу келлии – ниже двадцати «господствующих» монастырей, а также скитов. Основал Иоанно-Богословскую келлию в XII веке знаменитый святитель Савва Сербский. Когда в 1896 году русский старец иеромонах Герасим и его ученики получили разрешение ее занять, обитель находилась в совершенно запущенном виде, и новой братии пришлось потратить немало трудов на возобновление ее из развалин. Работы по строительству храма начались в 1897 году, а его освящение совершилось 8 мая 1902 года, в престольный праздник, – так что пяти лет не дожила церковь до своего столетия. В следующие годы о. Герасим возвел большой четырехэтажный корпус, главное помещение которого было отведено под больницу для афонитов, чем возрожденная обитель снискала заслуженную популярность. Вскоре появились новые постройки с трапезной на 250 (!) человек, кладовыми, братскими и паломническими помещениями. Литератор А. А. Павловский, автор путеводителя по Афону 1913 года, в таких выражениях описывал эту келлию: «При массе цветущей зелени и весной и летом обитель имеет очень восхитительный вид». И далее: «Обитель похожа на крепость, как бы висящую в воздухе» (имелось в виду ее расположение на склоне горы). Настолько жизнедеятельна была эта келлия, по существу являвшаяся цветущим монастырем, что ею была устроена в Пятигорске, у подножия горы Бештау приписная обитель, под названием Второ-Афонский Успенский монастырь. Как и Ново-Афонский, он славился на Кавказе своим святогорским духом и дал России многих подвижников, а в эпоху гонений – исповедников.

Теперь все это – дела минувших дней, и паломник, взбирающийся здесь по афонской круче, больше не перекрестится при виде главки с осьмиконечным «русским» крестом.

Монастыри Зограф и Хиландарь

Национальность для Афона – дело второстепенное: в этой удивительной монашеской республике за ее тысячелетнюю историю сплавились воедино молитвенные подвиги самых различных наций – греков, славян, грузин, румын, и образовалась нация новая, афонцы. Но по нашей немощи, по незнанию греческого, по привязанности к родине мы, русские паломники, тянемся в первую очередь к Пантелеимоновскому монастырю. А во вторую – к двум другим славянским монастырям, Хиландарю и Зографу, рассчитывая там на особую теплоту и сердечность. Что и находим.

Два этих монастыря имели и имеют особую судьбу, на которой отразилась многовековая история взаимоотношений греческого и славянского миров. Славяне двинулись на юг Европы в эпоху великого переселения народов, и нельзя сказать, что тогдашние эллины встретили пришельцев хлебом-солью. Часть славян ассимилировалась, внеся свой вклад в генофонд современных греков и в топонимию Греции (славянские топонимы встречаются даже на Пелопоннесе). Другая часть, включая наших пращуров, вела активные боевые действия с византийцами. Особенно много проблем у Второго Рима было с сильным болгарским царством, а один из византийских императоров получил ужасное прозвание Болгаробойца. Впрочем, Византия умела включать в свой состав, или по крайней мере в свою орбиту, разноплеменные народы. И мы, конечно, никогда не забываем, что именно от нее получили свое главное духовное сокровище – Православие.

Болгарский монастырь Зограф. 1999

В красивейшем болгарском Зографском монастыре, отстроенном почти заново в конце позапрошлого века для двухсотенного братства, сейчас обитает около десятка иноков. Обитель – ближайшая к Уранополю, к границе Афона с миром. У ее причала корабль с паломниками делает вторую, после хиландарской арсаны, остановку. На причал обычно никто не сходит: пилигримы-греки не останавливаются в Зографе, хотя имеют на это полное право, и плывут дальше, в благоустроенные греческие монастыри.

Получасовой подъем в гору приводит в чудную лощину, где и высится Зограф, самое имя которого порой трактуют как «живописный». Основан он был в честь св. Георгия Победоносца в XI веке тремя братьями-болгарами и испокон веков считал Россию защитницей и покровительницей. В монастыре, несмотря на его нынешнюю бедность, ведутся восстановительные работы, поэтому первым, по всей вероятности, вас встретит рабочий-болгарин, который, без затруднения перейдя на русский, с готовностью отведет к отцу-гостиннику. Мой спутник рассказал, что работает в Зографе уже год, но, так как греки туристическую визу дают только на месяц, а потом сурово штрафуют, он раз в тридцать дней ездит в Болгарию, отмечается на границе – и обратно. В странноприимнице, несмотря на летний наплыв паломников на Афон, пусто. Один из монахов взялся сопроводить по обители.

Внутренний двор. Монастырь Зограф

В просторном монастырском дворе – два храма. В малом – чудотворная икона Божией Матери «Акафистная», история которой, изложенная по церковно-славянски на мраморной доске в притворе, читается без затруднений. В соборном храме, кафоликоне, – три чудотворные иконы св. Георгия. Самая чтимая из них приплыла на Святую Гору по морю, и монахи, возложив ее на дикого мула, решили отдать икону тому монастырю, к которому животное приведет. Мул взобрался нахолм напротив Зографа; теперь здесь стоит в память об этом событии храм, куда ежегодно на Юрьев день идет крестный ход. Всего же в Зографе двадцать две церкви – по две на монаха.

Монастырь Хиландарь. 1999

По афонским правилам, паломник может жить в монастыре одну ночь. В болгарском же проблем со свободными помещениями нет – живи хоть всю жизнь. Богослужение к тому же родное, славянское, хотя его восточный распев нашему слуху кажется немного монотонным.

От болгар к сербам проложена тропа. Она переваливает через хребет, минуя различные климатические области, разветвляясь и принимая разнообразные формы: от мощеной дорожки до узкого, в одну ступню, желоба. Пройдя первоначальный этап пути, через некоторое время я вышел… опять к Зографу, только не с западной, как раньше, а с восточной стороны, не менее живописной. Говорят, что между монастырями два часа ходу, но это для тех, кто ходит ежедневно. Мне пришлось идти, сбиваясь с магистрали, часа четыре. Впрочем, благодатное присутствие Ангела-хранителя чувствовалось всегда: когда я по причине одичания местности начинал сомневаться, бывают ли здесь люди вообще, мне попадалась в утешение пустая банка из-под кока-колы, а когда по прошествии двух часов я вознамерился увидеть сербский монастырь, мне тут же попался прибитый к дереву указатель «Хиландарь». Это была, однако, лишь середина пути.

Изможденный солнцепеком, я наконец прошел сквозь Святые врата обители, не заметив даже указатель к архондарику – странноприимнице, куда полагается поначалу идти паломнику. Ангел-хранитель повел меня к трапезной, где два послушника накрывали на стол. «Русский? Из Петербурга? Как там у вас Валаам?» Я был вполне вознагражден теплой встречей. Послушники налили мне добрую чашу вина: «Вообще-то у нас угощают с дороги в архондарике, но русским можно везде».

Скит Старый Руссик, первоначальная обитель сербского святителя Саввы. 1997

Архондаричный отец Василий, отведя в комнату, действительно не замедлил с угощением и доброй беседой. В ней прозвучала, правда, горькая нота: о. Василий скорбел о том, что российское правительство, по его мнению, порой изменяет вековой дружбе с сербами.

Залы и коридоры архондарика сплошь завешаны портретами героев сербского освободительного движения.

Я внимательно осмотрел эту своеобразную галерею, не найдя, к своему стыду, ни одного знакомого имени. Странно, но героев Войны за независимость далеких Североамериканских штатов я знал лучше.

В толстенной книге посетителей монастыря оставило свои записи, кажется, пол-Сербии. Для сербов Хиландарь – великая национальная святыня, которую они титулуют Лаврой. Она связана с именами двух самых чтимых сербских святых – св. Саввы и св. Симеона. Святитель Савва (в миру княжич Растько), из царского рода Неманичей, отказавшись от престола, ушел на Афон и принял постриг в обители, называемой сейчас Старый Руссик (на землях русского Пантелеимоновского монастыря). Домовую церковь Старого Руссика, где сейчас живет один-единственный пантелеимоновец, сербы недавно по-братски восстановили. Перейдя в Хиландарь, св. Савва вскоре принял своего отца, великого жупана Стефана Неманя, ставшего в иночестве Симеоном. Мироточивые мощи св. Симеона были впоследствии перенесены в Сербию, а св. Савва недавно удостоился сооружения в свою честь в Белграде величественного храма.

Среди кратких записей выделялись два больших многостраничных рассказа. Один из них, написанный нашим соотечественником, благоразумно указавшим только личное имя, повествовал о том, как автор получил отказ в афонской визе: ему, как священнику, нужно было дополнительное благословение из Константинополя. Хорошенько помолившись, он пересек границу нелегально, заблудился и плутал весь день, сбив ноги в кровь. Хиландарские монахи, напоив его обильно чаем (это важная деталь, так как греки пьют исключительно кофе), дали на несколько дней самый сердечный прием.

Другой рассказ, сербского паломника, был посвящен печальному случаю. Два друга, преодолев долгий путь по солнцепеку, достигнув монастыря, присоединились к монастырской трапезе. Друг рассказчика во время трапезы упал замертво: его сразил солнечный удар… Не облегчилась ли его посмертная участь кончиной на Афоне?

Чтение рассказов странников (письменный сербский воспринимался много легче устного) было прервано ударами деревянного била, звавшего на службу. После службы иноки и паломники приложились к знаменитой святыне – чудотворной иконе Божией Матери «Троеручица», названной так в память отсеченной руки св. Иоанна Дамаскина. Образ был помещен на необычном месте – в кресле игумена. Монахи затем пояснили, что считают «Троеручицу» игуменьей Хиландаря, а реального главу братии – как бы исполняющим обязанности. Другая реликвия собора – рака на месте первоначального погребения св. Симеона Мироточивого.

Обойдя храмы, я рассмотрел их убранство. Заинтересовавшись богослужебными книгами, обнаружил, что старые книги были в основном печати Киево-Печерской Лавры, а поновее – русского Джорданвилльского монастыря в штате Нью-Йорк. На богатых ризах там и сям стояли дарственные надписи на русском.

На следующее утро я покинул гостеприимных братьев, в духовном и кровном смыслах. У Святых врат монах-серб, прощаясь, сказал мне почти по-столыпински: «Нам нужна сильная Россия».

Эсфигменский монастырь

Под лозунгом «Православие или смерть» Эсфигменский монастырь войдет в историю. Такая заостренная формула не может не возбудить интерес: а кто же именно и почему угрожает православной жизни святогорцев?

В книге, где посетители монастыря оставляют свои впечатления (некая книга отзывов), лозунг стал лейтмотивом, проходящим через все паломнические тексты. Кто к нему безоговорочно присоединяется, переписывая его гигантскими буквами с восклицательными знаками, кто варьирует, сочиняя собственные крылатые фразы типа «Православие или масонство», а кто и ополчается на насельников, обвиняя их в лицемерии и истеричности.

Добраться до бунтующего монастыря не так просто, хотя он и расположен неподалеку от афонской границы. Дело в том, что стоит он на северо-восточном берегу полуострова, у открытого моря, малейшее волнение которого парализует навигацию. Поэтому пилигримы плывут на Святую Гору с юго-западной, надежной, стороны. Раз и я прождал все утро корабль, который так и не пришел: был потерян драгоценный день паломничества. Следующим летом я все-таки сподобился сесть на утлое суденышко с горсткой других паломников. Экипаж судна состоял из двух человек: капитана в белоснежном кителе и помощника, для контраста разухабистого и небрежного.

Через час пути катер свернул в уютную бухту, в центре которой высилось крепостного облика сооружение.

На суровой стене висел знаменитый транспарант, а на дозорном пирге – три флага. Два традиционных (греческий сине-белый и желтый церковный, с византийским орлом) и один, поднятый эсфигменцами по собственному почину: на зловещем черном фоне – белый крест.

Монастырь Эсфигмен.1999

Встретили насельники по-афонски радушно – угостили кофе и сластями, выделили комнату, а узнав, что я – русский, познакомили с русскоговорящим собратом. Схимонах Антоний на ближайшие дни стал и добрым собеседником, и «экскурсоводом», объяснившим в деталях значение эсфигменского лозунга.

…Как известно, в начале 1920-х годов Константинопольский Патриарх провел календарную реформу, приняв так называемый новоюлианский стиль, на который перешло подавляющее большинство Поместных Церквей (православная пасхалия, т. е. круг подвижных праздников, осталась неприкосновенной). Греция болезненно пережила переход жизни на новый стиль. Возник раскол, и часть греков организовала свою старостильную Церковь, увы, канонически оторванную от Вселенского Православия.

Афонские монастыри, как верные стражи традиций, решительно отказались от нового стиля, и в Элладе сложилась удивительная ситуация: на большей части территории страны старостильники отделены от Православной Церкви, а на афонском полуострове эти же самые старостильники (т. е. афонские монахи) – ее прочные столпы. Более того, нескончаемые паломники-новостильники на Афоне переводят свой календарь назад и на время своего паломничества становятся старостильниками.

В 1936 году эсфигменцы, уверовавшие, что за спиной Патриарха-новостильника стоят злые силы, перестали поминать его за ежедневной литургией, но не порвали с ним вполне и раз в год, на Вознесение, в престольный праздник, все-таки возглашали за ектенией его имя. В 1970-х годах братия пополнилась целой группой монахов из старостильной Церкви, под влиянием которых решено было разорвать евхаристическое общение как с Патриархом, так и с остальными афонскими обителями. Тогда и появился знаменитый лозунг на стене. С тех пор Афонское сообщество, по существу, состоит не из 20 монастырей, как об этом пишут путеводители, а из 19. Хоть насельники всех этих остальных обителей и старостильники, эсфигменцы не полагают их вполне серьезными, т. к. выросли они в новостильной традиции и Рождество празднуют дважды: сперва поздравляют свои семьи в миру, а через тринадцать дней празднуют на Святой Горе.

Ревнители истинного старого стиля усвоили себе название зилоты (что, собственно, и означает «ревнитель»). Зилотами объявили себя и монахи Ильинского русского скита, поплатившиеся за это изгнанием со Святой Горы. Эсфигмен же власти тронуть не решаются: насельников почти с полсотни, и они греки, а не чужестранцы. Монастырь, отказавшись от признания духовной власти Константинополя, последовательно отказывается от всех видов официальной помощи и субсидий. По афонским меркам живет бедно, без электричества и современных удобств, которыми обзавелись остальные святогорцы.

Признаюсь, что я полюбил монастырь и наигостеприимнейших монахов (даже странно, что они живут под черным флагом), но их девиз мне показался чрезмерно вызывающим, не соответствующим понятиям о монашеском смирении и кротости. Можно ли себе представить живущим под таким транспарантом преподобного Нила Сорского, гонимого «стяжателями», или преподобного Серафима Саровского, поминавшего тогдашний Св. Синод протестантского уклона? И почему «смерть»? Кто покушается на их жизнь?

Однако эсфигменцы, как всякие радикалы, утверждают в нашем сознании серьезность календарной проблемы. Если уж жить по старому стилю – то всерьез! Что делать, например, с Новым годом, когда посреди Рождественского поста народ пьет шампанское? И вообще, догматический это вопрос или нет? (Напомню, что речь не идет о праздновании Пасхи: Воскресение Христово новостильники и старостильники празднуют вместе). Кризис календарной проблемы еще впереди, через век, когда к уже привычной для русских разнице в тринадцать дней надо будет приплюсовывать еще один, и Рождество праздновать не седьмого, а восьмого января нового стиля. А в дальней перспективе потомки наши будут праздновать Рождество летом…

В упоительных беседах о календаре шло время, иконой которого и называют календарь. Отец Антоний, имея послушание портного, стрекотал швейной машинкой, в перерывах угощая кофе и показывая редкие книги из своей келейной библиотеки. В конце рабочего дня мы отправились к церквушке, стоящей над бухтой. Под ней в скале вырыта пещера, откуда, вероятно, пошло русское монашество: здесь, по преданию, спасался преподобный Антоний Киево-Печерский. Отсюда он привез для обители, устроенной впервые на древнерусской земле, благословение Афонской Горы, и этим благословением, почерпнутым в Эсфигмене, живет уже тысячу лет наше иночество. В середине XIX века на пожертвования из России афонцы поставили над пещерой церковь с русским иконостасом, посвятив ее, естественно, преподобному Антонию, которого тут, кстати, патриотически титулуют святым Антонием Эсфигменским.

Мой спутник в миру был Андреем, пришел на Афон из Русской Церкви, поэтому при пострижении он не мог не стать Антонием. Впрочем, его мирское имя правильнее – Эндрю, ибо он австралиец ирландского происхождения и, как полагается ирландцу, отчаянно рыж и задирист. К Православию, а точнее – в Русскую Зарубежную Церковь, привела его австралийка, эмигрантка из России. В храме Божием Эндрю выучил русский, с обилием церковнославянизмов, естественно. Россию, русских любит бесконечно, как получивший от нас новую жизнь. Афонский постриженник, он раз побывал на «исторической» родине, навестил семью, которая разглядывала чернеца, как гостя с луны. Впрочем, и ему австралийские родные показались «жителями другой планеты».

Если вы, Бог даст, попадете на Афон не морем, а по пешеходной тропинке, скажем, из Хиландарской сербской Лавры или из Ватопеда, то остановитесь у Святых врат Эсфигмена и посмотрите на балкон, прилепившийся справа. Если там стрекочет машинка, смело приветствуйте по-русски: «Благословите, отец Антоний!»

В одно утро на причал Эсфигмена спрыгнул крепкий грек в черной повязке на голове и, упираясь так, что на бетоне, должно быть, остались следы его босых ступней, подтащил паломничий катер. Перепрыгнув через борт, мы отплыли. По различным признакам я стал вычислять окно моей кельи, откуда не раз любовался восходом солнца над Эгейским морем. Прямо под моим окном был прикреплен транспарант: «Православие или смерть»…

Весной 2003 года православный мир облетела весть: Константинопольский Патриархат решился-таки на изгнание диссидентов и выселил их с Афона с полицией. Они не сдавались долго, лозунг обязывал!

Симонопетровский Синаксарь

В зарубежных православных храмах всегда интересны иконы с ликами неведомых в России святых. Навсегда запомнились мне увиденные в церкви под Лиссабоном (кстати, географически самой западной из православных церквей в Европе) средиземноморские лики местно-чтимых угодников со жгучими, под самые глаза, бородами и странными португальскими именами, выписанными византийской вязью. Особенно врезался в память воинственный облик св. благоверного Нуно, полководца, бившегося в VIII веке на Иберийском полуострове с маврами.

Я столкнулся с европейской святостью как паломник, но в полной мере соприкоснуться с западным культом святых пришлось моим соотечественникам поневоле, во время Великого Исхода. Во Франции они, например, открыли и приняли почитание св. Генофевы (Женевьевы), покровительницы Парижа, в англоязычных странах – св. Патрика, крестителя Ирландии. Православные общины стали по своему почину включать в календари местных угодников. Одним из первых, кто глубоко осознал эту агиологическую задачу, стал святитель Иоанн (Максимович), написавший трактат о западных святых, чтимых в русской диаспоре.

Думалось: неужели никто в православном мире не проникнется благочестивой целью собрать воедино эти драгоценные имена и жития? Ведь святые – это соль земли, земные ангелы и небесные человеки. Можно представить мою радость, когда в одной из современных греческих книг о канонизации я вычитал, что такой труд ведется, и ведется святогорцем, иеромонахом Макарием.

Симонопетровский монастырь. 2000

Познакомиться с насельником Симонопетровского монастыря оказалось несложно. В одно из посещений Афона мы встретились, а позже вступили в переписку. Выяснилось, что дело у о. Макария было много шире – ему было дано послушание составить на западноевропейском, а именно французском, языке современный Синаксарь, то есть месяцеслов в порядке литургического календаря. Французский язык был выбран не случайно, ибо о. Макарий – француз, и некогда его звали Жераром, а вот агиологом он стал помимо своей воли: так решил игумен.

Послушание началось лет двадцать назад: на краткий очерк об одном святом уходил день, о другом – месяц. В основание работы лег Константинопольский Синаксарь, к которому были привлечены новейшие источники – «Жития святых» о. Иустина (Поповича), Святцы и календари Поместных Церквей, благо Афон – международная столица Православия и в представителях разных наций недостатка нет.

Что касается западных святых, то о. Макарий очень осторожно, чаще всего на основании уже установившихся почитаний среди православных, включал в свой Синаксарь самые великие имена. Причем останавливался он не у 1054 года – официальной даты так называемого разделения Церквей, – а много раньше: на IX веке. Пользовался инок при этом и обильной католической агиологией, в том числе и исследованиями болландистов, членов любопытного монашеского ордена, которые уже несколько веков собирают и публикуют материалы исключительно о святых. Только вот, как рассказал о. Макарий, принципы и результаты таких изысканий оказались очень разными.

Болландисты, со свойственной на Западе рассудочностью, установили строгий, так называемый исторический метод: если найдены древние документы о святом, значит, был такой. Если же не найдены – значит, и не было его. При этом самый главный показатель святости – чудеса – не учитывался вовсе, как неисторический. И вот в результате многовековых поисков обнаружилось, что нет архивных документов ни о св. Георгии Победоносце, ни о св. Екатерине Великомученице, ни о многих других великих угодниках. Католическая же Церковь, на основании докладов своих агиологов, взяла и исключила из официальных Святцев чтимые всеми имена. Парадоксальный результат, вздыхал сокрушенно о. Макарий, – взялись укрепить культ святых, а в результате ему навредили.

Вот таким образом, составляя Синаксарь, афонский агиолог попутно решал – действительно впервые в истории Православия – задачу сведения воедино святых всех Поместных Сестер-Церквей, по благословлению Вселенского Патриарха. Труд, в конце 1980-х годов шедший к завершению, неожиданно продолжился: Русская и другие Восточноевропейские Церкви, сбросившие иго государственного атеизма, стали канонически утверждать уже существовавшие в народе почитания многих мучеников и подвижников.

С радостью рассказывал о. Макарий о своем необычайном послушании: изучение подвигов святых укрепляло и наставляло его самого.

В середине 1996 года вышел последний, шестой том нового Синаксаря. В него вошли дополнения, исправления и общий указатель – 3911 имен. Пожалуй, впервые названо общее число православных святых. Мы должны, конечно, говорить, что это число нам известных святых. Весь Синаксарь ведом одному лишь Богу. Церковь это знает и раз в году совершает память всех святых, ведомых и неведомых.

Шеститомный Симонопетров синаксарь оказался для православного мира полным совсем ненадолго. В 2000 году Русская Церковь причислила к лику святых мучеников и исповедников почти тысячу угодников Божиих. Послушание о. Макария будет длиться – пока длится его жизнь на Афоне и святость людей.

Кончина на Афоне

«Он уже на небесах, а нам здесь мучиться», – говорят часто монахи на похоронах.

Сами похороны и последующая эксгумация останков составляют характерную афонскую особенность.

Над почившим читают Псалтирь, совершают последнее целование, а настоятель обители произносит разрешительную молитву. Тело усопшего, обвитое мантией, без гроба (тела тут буквально предаются земле) покоится на братском кладбище в течение трех лет, после чего останки изымаются из могилы и переносятся в костницу. Подобные усыпальницы имеет каждая святогорская обитель, причем русские склепы отличаются образцовым порядком, почти домашним уютом.

При открытии могилы монахи уделяют особое внимание цвету костей: белый цвет для них означает, что инок спасен, желтый – что он особо угодил Господу, черный (темный) – что душа почившего отягощена грехами и требует усиленных за нее молитв. Особую тревогу вызывает загробное состояние монаха, тело которого за три года не разложилось («земля не приняла») и которого вновь приходится хоронить.