ВЕЧЕР
Бледнеет небо, точно золотое море. Равнина думает о чем-то не дыша… В таком огромном, темном и пустом просторе Восходит ночи величавая душа. Последний луч еще блуждает, слаб и тонок, И на ночлег бредут послушные быки. Усевшись на пороге маленьких избенок, Прохладу вечера вдыхают старики. Земля под легкий звон колоколов Проста, как на картинах старых мастеров, Где Добрый Пастырь на лугу пасет ягненка. Уж звезды сыплют белый снег, а ночь тиха, И только где-то вдалеке у ивы тонкой Чернеет силуэт печальный пастуха. ВЕРСАЛЬ
О Версаль, в это время осенних томлений Отчего твое прошлое давит меня? Приближаясь, ложатся печальные тени, И далеко дыханье горячего дня. Красоту твою чище и лучше храня, Нежит золотом вечер больной и осенний, Рыжий лист, под ногами уныло звеня, Улетает на пруд, на пустые ступени. Вот бассейны твои, острова, и дельфины, И сады, где теперь не гуляют дофины, И былое величье плюмажей больших. Ты, как лилия, горд, умирая безмолвно И средь ночи фонтанов замшенных твоих Только плачут последние слабые волны. ВЕСЕННИЙ ВЕЧЕР
Вечера апреля! Неба свод лазурный. Ангел с наклонившейся случайно урной. О, какой восторг в сердцах встает опять И кладет на женщин томную печать. Гаснут золотые розовые зори, Город в этот миг вдали поет, как море. Приоткрыта кем-то дверь в весенний сад, И в пыли зеленой тополя дрожат. Из ворот идут толпой мастеровые, И звенят о камень каблуки большие… Кажется, святая Вероника ждет, Чтобы снять с их лиц усталых гарь и пот. Кончена работа, завтра — завтра пасха, Колокол поет с какой-то грустной лаской, Пробуждая в сердце все, что спит в пыли, Все, что мы из детской веры сберегли. Но уж ночь языческая тихо встала, Скрыв улыбку строгой складкой покрывала. И омытый ночи голубой водой, Ясно выступает месяц молодой. Чьи-то женские невидимые руки Опускаются, рассеивая звуки. Гаснут краски, кротко тонут голоса, И синеют голубые небеса. Миг, когда душа толпы, одним объята, Умирает вместе с заревом заката. Вечера апреля! Шепоты вокруг, Томность губ и потаенный трепет рук. И Амур рукой невинной, но умелой Из колчана золотого вынул стрелы. Сходит медленно весенней ночи мгла, И в руке его жестокая стрела… Реми де Гурмон
1858–1915
В ЦЕРКВИ
Симон, покорный, мы пойдем с тобою, Навстречу крестьянам, идущим с серпами. Я калитку пред тобой открою, И собака поглядит на нас грустными глазами. Пока ты будешь молиться, я помечтаю о трудной ноше Строивших эти стены, колокольню с крестами, О сводах, похожих на ломовую лошадь, Нагруженную нашими смертными грехами. Я буду мечтать о людях, которые мощи святого Рока В тысяча двести двенадцатом году закопали, О тех, что звонили с башни высокой, О тех, что покрывала церковные ткали. О людях, точивших камень терпеливо, О тех, что колокол украсили резьбою тонкой, Нарисовали на стеклах королей благочестивых И спящего в маленьких яслях ребенка. Я буду мечтать о тех, что ковали крест старинный, Петуха, зверей и двери с замками, О тех, что из дерева выточили святую Екатерину, Которая покоится со сложенными на груди руками. О тех, что служили длинные литургии, О руках, которые другие руки благословляли, Я буду мечтать о кольцах, о свечах, об агонии, О слезах женщин, об их печали. Я буду мечтать о кладбище, где лежит, отдыхая, Столько ушедших, далеких, забытых, От которых осталась лишь трава густая Да имена на старых замшенных плитах. Когда мы выйдем, будет темно на дороге, Мы будем как белые призраки во мраке, Мы вспомним о жизни, о смерти, о Боге. Об оставленной дома собаке. ДА БУДУТ РУКИ ГРЕШНЫЕ ТВОИ БЛАГОСЛОВЕННЫ…
Да будут руки грешные твои благословенны За скрытые грехи, за потаенные измены. Большие лилии твоих ногтей, рождая страх, Напоминают о похищенных Святых Дарах. И умирающий в кольце твоем опал — Последний вздох Того, Кто на кресте страдал. Да будут груди богохульные благословенны, Цветок, для взоров обнаженный откровенно, Собравший жатву всех ласкавших рук и уст, Рукам прохожего доступный придорожный куст. На нем печальный гиацинт, мечтая, задремал — Последняя любовь Того, Кто на кресте страдал. Да будут сладострастные уста благословенны, Таящие какой-то вкус весенних роз и тлена, Впитавшие сладчайший сок таинственных цветов, Их нежный лепет, точно робкий трепет тростников. Рубин холодный уст жесток, уныл и ал — Последняя из ран Того, Кто на кресте страдал. Да будет извращенная душа благословенна, На шумной улице забытый изумруд надменный. Он, гордый, грязью уличной придавлен и обвит, И камень мостовой его, как Крестный Путь томит. В грязи ликующей ногой я растоптал Последний сон Того, Кто на кресте страдал. ВОЛОСЫ
Симон, какая тайна В лесах твоих волос? Ты пахнешь розой чайной Среди звенящих ос. Ты пахнешь тмином, мятой, Ты пахнешь рожью сжатой, Орехом, мягким мхом И вьющимся плющом. Ты пахнешь воском, хлебом, Когда его пекут, Ты пахнешь знойным небом И так, как пахнет пруд. Ты пахнешь липой, ивой, Когда она цветет. Ты пахнешь спелой сливой И медом сладких сот. Ты пахнешь белой кашкой И вереском сухим, Анисом и ромашкой И молоком парным. Ты пахнешь жизнью, сном, Любовью и огнем И радостью случайной Необычайных грез. Симон, какая тайна В лесах твоих волос? СНЕГ
Симон, печальный снег в саду лежит, белея, Симон, как снег, белы твои плечо и шея. Твоя рука холодная, как снег, застыла. Твоя душа холодная, как снег, застыла. Снег тает только от горячего лобзанья, Твоя душа от поцелуя расставанья. Печален снег на ветках елей, легкий, белый, Как под каштановыми волосами тело. Симон, гляди, белеет снег равнины дальней, Симон, ты — снег, ты — снег холодный и печальный. Гюстав Кан
(1859–1936)
ДЕВУШКИ БАГДАДА УЕЗЖАЮТ В МОРЕ…
Девушки Багдада уезжают в море На корабле с веслами белыми. Грустные странники плачут горько Над кустами с розами белыми. «За то, что мы дали грустным странникам Заглянуть в наши очи черные, Мы, девы и вдовы печальные, Уплываем в дали черные». Девушки, вы приходили весело К фонтану сладкому, При тихой улыбке вечера, При свете золотого факела. «Издалека пришедшие странники, Заглянувшие в наши черные очи, Скажут: «Девы нежные и неверные Нас покидают для черной ночи». Корабль украсят белыми розами И весла украсят на корабле, Черные негры будут матросами, И самый мудрый Поведет корабль к белой земле. Усталый корабль без руля и без весел Уйдет и утонет где-то далеко, И странники не узнают, куда нас забросил Быстрый ветер черного Рока». ЧТО МНЕ…
Что мне, если она любила больше музыканта с флейтой, Или певца с гитарой, Или игравшего на цимбалах во время бала, Что мне, если она любила музыканта с флейтой Или певца с гитарой? Я упал на перекрестке Под саблей верной и острой, Чьей — музыканта с флейтой или певца? Не знаю, ночь такая длинная, и долго до конца… Жюль Лафорг
(1860–1887)
ВОСКРЕСЕНЬЯ
Пастушка, небо над рекой пустынной Бесцельно плачет беспричинно. Сегодня воскресенье, и сегодня Реке без лодок легче и свободней. Над городом к вечерне прозвонили, И берега пустынны без идиллий. Проходят институтки. Мех на шее, И в муфте зябнущим рукам теплее. Но у одной нет муфты; ежась хмуро, Она идет. Печальная фигура! Она внезапно выбилась из ряда, Бежит… О господи, чего ей надо? Она кидается с разбега в воду. И нет ни лодочки, ни парохода… Уж сумерки… В порту и у парома Зажгли огни. (Эффект давно знакомый!) А небо плачет над рекой пустынной, Бесцельно плачет, плачет беспричинно. ЖАЛОБА О ЗАБВЕНИИ МЕРТВЫХ
Милостивые государи и милостивые государыни, Ваша мать умерла теперь, Добрый могильщик пальцами старыми Скребет вашу дверь. Покойники? Бог с тобой! Они спят спокойно Под своей землей. Вы курите, за кружкой пива Мечтаете полегоньку, Где-то прокричал петух шаловливый… Покойники спят в сторонке. Дедушка что-то вспоминает, Скоро спать ляжет; Мать над столом лампу оправляет, Сестра вяжет. Покойники Нуждаются в отдыхе. Они спят спокойно На свежем воздухе. Вы справляете ваши дела за конторками, Потом обедаете плотно. Бедные младенцы мертвые Молчат охотно. Звените одинаковым почерком В приходно-расходной книге, Меж балами и расходами прочими Похороны и две панихиды. Маленькая песенка, Ничуть не унылая: Жить так весело, Моя милая! Милостивые государи и милостивые государыни, Ваша сестра умерла теперь. Пустите могильщика старого, Он стучит в вашу дверь. Не будьте упрямыми! Он захочет — И вас вытащит за ноги Лунной ночью. О ветер беспокойный, Буйный, бешеный! Покойники? Но они путешествуют… ВОСКРЕСЕНЬЯ
О эта рояль, милая, дорогая, Она плачет и плачет, не зная стыда, Над моей головой упрямо рыдая, Она не кончит рыдать никогда. Это несколько вальсов, очень старых, Упражнений деликатный рой, Нежные романы для швейцаров, И «Молитва девы молодой». Убежать… Но куда — неизвестно. (Прочитанные книги на столе!) Нечего делать на улице воскресной, Нечего делать на этой земле! Воскресное небо тупо застыло, Что мне сделать из длинного дня? Каждый хрип шарманки унылой Теребит и тревожит меня. Слушайте, девушка за роялью! Нет, не могу я высказать вам, Как растут мои воскресные печали Под жалобы ваших гамм. Я схожу с ума от сомнений, Будь у меня жена, я бы раздавил Ее милый рот и, став на колени, Ей бы с подлой улыбкой твердил: «У тебя только плоть — это так убого, Ах, мое сердце, мое сердце важнее всего, Ты, конечно, поймешь, что немного Должна пострадать для него!..» Луи Ле Кардоннель
(1862–1936)
БОЖЕСТВЕННОЕ ПРЕСЛЕДОВАНИЕ
О господи, как Ты хитер, любя, Ты просишь сдаться нас, и сердце радо, Но, радуясь, уходит от Тебя. Ища овец, отбившихся от стада, И розыскам не ведая конца, Ты настигаешь нас у двери ада. Ты любишь богомольные сердца, Но к грешникам любовь Твоя безмерней, И отдохнет Заблудшая Овца. Как в Эммаусе, в тишине вечерней, Мы страстно припадехм к груди Твоей Челом, увенчанным следами терний. Сердца усталые вздохнут светлей, И, не погибшие в ночи без следа, Мы, свергнув иго смерти и страстей, Дадим Тебе последнюю победу. ЭПИЛОГ
Отрывок
И Сена перед ним уныло закачала Огни, исколотые криком небеса. Он чует, как звучат в душе пустой и вялой Тоски и нищеты глухие голоса. Он сдастся ль сам, прельщенный искушеньем, Забыв Того, Кому душа обречена. Отдастся ль жалким и ничтожным наслажденьям Левит, возжаждавший не этого вина? Он станет ли шутом людского балагана, Спеша на гул толпы, на рампы яркий свет Молиться красоте — земному истукану, Искусству, возомнившему, что Бога нет? Унылый, он бредет по улице пустынной, И только церкви ночью нравятся ему, Он просит окон аметисты и рубины Старинным отблеском на миг рассеять тьму. И голос, отвечая на признанья эти, По-старому звуча, в глубокой тишине Твердит жрецу, еще сокрытому в поэте: «Тебя отметил Я, и ты придешь ко Мне!..» КИПАРИСЫ
Осеняя миром и глубокой тенью Виллы, скрытые застенчивой сиренью, Виллы, где в садах белеют, как когда-то, Несколько разбитых и замшенных статуй, И бросая знак печали и покоя На поля, на нивы, буйные от зноя, Возвышаясь, как монахи, над холмами И беседуя с какими-то тенями, Сторожа высокие тосканской дали Со стволами, полными печали, Одиноки, погребальны и унылы, Вы струите ночь на важные могилы. Адольф Ретте
(1863–1930)
A Henry Degron
ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ
С подругами дама работает в башне, Веселая прялка стучит и поет, Поет о сеньорах бесстрашных, Уехавших в дальний поход. Веселые прялки смеются над снегом, Веселые прялки прядут и стучат: «Сеньоры одержат победу И скоро вернутся назад!» О дамы, напрасно, напрасно вы пели, Глядите, проходят унылые дни. За днями проходят недели, Назад не вернутся они! Уж дама дрожит одинокая в зале, Подруги ея на кладбище давно, Ей волосы саван соткали, И в зале пустынной темно. Послушай, послушай, как ветер заплакал, Над башней твоей он опять закричал, Задул на лету этот факел И, точно больное дитя, застонал… О ветер! Он стонет, он гасит огни, В крестовом походе погибли они! ХВАЛА ВЕТРУ
Ветра голоса послушай! Вздохом грозным он склоняет травы ниц, Вздохом плавным он перегоняет птиц, Вздохом дряхлым убаюкивает душу, Вздохом юным гонит прочь печаль И зовет куда-то вдаль, Ветра голоса послушай! В октябре он, пьяный молодым вином, Обагренный виноградным соком, С мельницами пляшет на лугу пустом И хохочет на холму высоком. В декабре он злобен и отважен, Дует из замочных скважин, По его приказу пляшут флюгера, Ставни щелкают, как кастаньеты; ветер злится, Чтобы проникнуть в дом, срывает черепицы, Покрывает реки слоем серебра, На поля холодные, блестящие и синие Он наносит снега и густого инея. А в апреле нежный и весенний, Он играет ветками сирени. Под его дыханьем речки еле-еле Рябью покрываются в апреле. И когда он тополь на лету зацепит, Раздается веток тихий лепет. Он в июле тяжело над нивами ползет, Пахнет пылью и грозой, сбирает облака, И когда крестьяне едут с полевых работ, Ветер сушит лошадей вспотевшие бока. В нем радость, в нем жизнь, в нем движенье, От ветра становится чище Тяжелое тленье Кладбища. Франсис Вьеле-Гриффен
(1863–1937)
«Нежные вечера завяли…»
Нежные вечера завяли, как цветы осенние… Что мы скажем иве, лодке, рощам юным? Душа моя полна тишины и забвенья. Что мы скажем дюнам? Ветер набегает шаловливый, Я чую на щеке его свежий поцелуй. Ночь утешает и шепчет, как мать, стыдливо: «Милый, спи, не тоскуй!» Что мы скажем ивам? Вы были моим королем, И давно ли? Мы смеялись, не зная о том, Что играем старые роли? Знала ли я, знали ли вы об этом? Не зная печали, С нашим нежным и лживым смехом Что мы знали? Вы, наверно, о старой поэме, А я о сказке доброго счастья: — Ты любишь? — Люблю. — Я тоже… О боже, Неужели мы стали стариками И ныне в нашей власти Смеяться над всеми, Даже над своими снами? Что мы скажем дюнам, Иве, лодке и рощам юным? Тихо выходит луна, и мы знаем оба, Что сейчас сердце умрет, без жалоб, без злобы… «Сказочный вечер был с нами…»
Сказочный вечер был с нами, Лучшего из твоих годов Вечер нежных благоуханий, Встающих с лиловых лугов. Ты сказала, эхо моей души, Под шелков печальный лепет, Мерно звучавший в тиши: «Отчего так грустна наша радость, Какой траур лежит на свете И делает грустной каждую радость?» И я тебе ответил В этот вечер ласковый и смутный: «Ты слышишь запах лета, он тяжел и светел, И в нем минута за минутой Осыпается лучший из твоих годов, Траур любви лежит на свете, Траур пробивших вдали часов». ОСЕНЬ
Подлая, как дождь или холод, Как ветер, жестокая и глухая, Лживая, как небосвод тяжелый, Осень плачет, блуждая. Я слышу — ее посох в окно стучит. Гляди! Она здесь стоит. Открой дверь! Пристыди ее! Она за собой плащ унылый тащит. Ее ноги в грязи и в горечи! Кидай камнями в нее! Не бойся, когда она плачет, Не верь ей — она притворщица. Я знаю, она приходит с нежным взглядом, С свежими улыбками, с темным виноградом. Шепчет милые слова О теплом летнем воздухе, О ветре, что листья колышет едва-едва, И о желанном отдыхе Я ее знаю давно, Она как-то ужинала с нами, Пила молодое вино И осталась в хлеву на ночь. Она спала с коровой и кобылой. Ты ей, хитрой, не верь — На утро изморозь рощу покрыла, Закрой дверь! Пусть она идет дальше своим путем, Пусть она клянчит под чужим окном, Пусть ее пустят в чужой дом! С волосами, в которых треплются листья завялые, С взглядом нежным и пустым, С голосом хитрым и жалобным Пусть идет к другим! Ты растопи камин; придвинувшись к нему, Я буду ждать суровую и честную зиму. «На заре солнце под лучами колкими…»
На заре солнце под лучами колкими Истекает кровью в серую амфору облака. Скажи мне, сон его теплый и бражный — Утолит ли он нашу жажду? На закате солнце сыплет золото. Скажи мне, поздно вечером Соберем ли мы его руками тяжелыми, Чтоб украсить деву беспечную? Весна изумруды разбросала сегодня, Отыщу ли я камни будущим маем, И всегда ли зима приходит, Темная, злая? Анри де Ренье
(1864–1936)
ОСЕНЬ
Люблю тебя, осень, твой пышный венец. И золото листьев, и их багрянец — Апрель развернул их в сияющий день, И август под ними искал себе тень, В осенние полдни, ноябрь, это ты То медью, то золотом кроешь листы. Идешь ты по комьям изрытой земли, И шаг твой стихает то здесь, то вдали. Средь скучных туманов, тревог и забот В тебе неостывшее лето живет. Под дымкой осенней твоей тишины Я чую уснувшее сердце весны. ОДА
Часы жизни поют и проходят Одинокие или парами, Часы радости или горя, Юные или старые. Их руки сплетаются В вереницу дней. Иногда один из них, улыбаясь или рыдая, К губам подносит Цветок экстаза или цветок каприза, Который вянет после. И все они поют и проходят… Это часы жизни. Часы прошлого думают о чем-то, Всеми брошенные, На них платья из тяжелого шелка, Они сидят в тени, Они держат тусклое зеркало, И глядят в него подолгу, И не могут себя найти. Иногда они говорят, и тогда их слова Шуршат глухо, как мертвая листва. У них ключи, которыми не открыть ни одной двери, Ни один из них больше ни во что не верит. Холодно им и страшно, И самый старый дрожащей губой Пьет из треснувшей чаши, Тонкой и светлой, Воду слез и пепла. Часы любви прекрасны и молоды, Вот они. Поглядите! Что им солнце над рекой или блеск холода, Звездное небо или дождь сердитый, Розы прошлого или шипов уколы, Что им зеркало, ключ от двери, или вечер в тени, Или платье из шелка тяжелого? Вот они! Вот они дремлют лежа, Неподвижные, слепые, покорные, Но Любовь стоит над их ложем. Иногда раздаются легкие шорохи Ее таинственных крыльев. Обнаженная, она поет над ними, И они слушают, Как Любовь говорит с их слепыми душами. ЖЕЛТАЯ ЛУНА
Унылый день закончился луною желтой, Которая встает меж тонких тополей. И в воздухе струится аромат тяжелый Пруда, уснувшего меж мокрых камышей. Когда под солнцем раскаленным, горько плача, Мы в топкой глине замедляли слабый шаг, Когда вы оставляли на песке горячем Своих израненных ступней кровавый знак, Когда огонь любви пылал, жесток и светел, И после, в блеске погасавшего огня, Не знали мы, что сердцу будет сладок пепел, Что на закате нашего большого дня К нам донесется запах сладкий и тяжелый Пруда, уснувшего меж мокрых камышей. Что долгий день окончится луною желтой, Которая растет меж тонких тополей. ГОЛОС
Я не хочу, чтоб кто-нибудь приник к моей печали. Уйди, сегодня мне не надо никого. И ни шагов, которые б знакомо зазвучали, Ни взгляда, дорогого взгляда твоего. Оставь меня, и дверь мою плотней прикрой сегодня. И ветру свежему не открывай окна. Сегодня как-то все скучней и безысходней Душе, которая уныла и темна. Моя печаль ко мне издалека проникнуть хочет, Ее не знаю я. Но к каждому из нас, Кто весело поет, кто плачет иль хохочет, Она приходит тихо в свой урочный час. Тогда встает в душе так много жалоб и сомнений И что-то плачет, а она издалека Твердит — и голос тот уныл, — что жизни цвет весенний Дает плоды, в которых пепел и тоска. Поль Фор
(1872–1960)
МОЯ РАДОСТЬ В ТРАВУ УПАЛА…
Моя радость в траву упала, добрые люди, подойдите, принесите светильник алый, ее найти помогите.
Моя милая уехала с всадником белым, они скакали прочь от меня, я метко направил стрелы, и милая упала с коня. Когда же стемнело, уехал куда-то всадник белый…
Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите — моя радость в траву упала, ее найти помогите.
«Не в нее бы метить надо верной стрелой, ты б нашел живой свою радость, и она бы помирилась с тобой». — Увы! я в него не посмел метить верной стрелой — он был слишком высок и бел с своей золотого косой.
Моя радость в траву упала, добрые люди, подойдите, принесите светильник алый, ее найти помогите.
«Если белый всадник исчез, поставь на могиле крест!
Ты можешь искать целый век, ты найдешь землю, и весной траву, и зимой снег и кресты, и кресты на могилах. Ты можешь искать целый век, но тебе не найти твоей милой!»
Принесите светильник алый, добрые люди, подойдите — моя радость в траву упала, ее найти помогите.
МОЙ ПОРТРЕТ
Мои глаза — как два черных бриллианта, их блеск волнует и жжет. На мне черная шляпа Рембрандта, черен мой редингот.
Лживая улыбка, взгляд наивный и неуверенный (о природа, ты и это позволила!), и я как будто жую дерево, когда говорю с моим братом невольным.
Перед Сен-Жермен Д’Оксерруа я гляжу на Лувр в часы заката, моя тень дрожит тогда меж теней готических статуй.
Я хотел бы быть королем, каким-нибудь Людовиком XIII, но поэт в сердце моем хочет всему улыбаться.
О Господь! Он дал сердце мне, у меня сердце как у всех — и Он, Всесильный, тешится, бросая пламя в снег.
Я заставлю дрожать все лиры, я верую в жизнь и в любовь, в моих думах сливаются золото и кровь с белыми розами и с Шекспиром.
Шарль Герен
(1873–1907)
«Печаль — вино…»
Печаль — вино, но терпкий вкус его томит и ранит. Душа, которая была сильна, Его изведав, слишком хрупкой станет И не захочет сладкого вина. Моя душа — она познала яд печали слишком рано, И ныне только от него Еще дрожат, как незалеченные раны, Останки сердца моего. «Старуха та похожа на столбы дорог…»
Старуха та похожа на столбы дорог, Согбенная средь белой, теплой пыли. Гроши прохожих пляшут у застывших ног, И четки на морщинистых руках застыли. Ее глаза подобны трепету лампад Над серым камнем брошенной давно гробницы, И губы мертвые испуганно дрожат, Как будто шорох мертвых листьев в них таится. Я иногда усталый на закате дня, Свой шаг пред городом немного замедляя, На перекресток прихожу, где ждет меня Под тоненьким крестом она, слепая. Я думаю — вот зеркало моей души, И ей, старухе, тихо говорю: «Послушай, Прими ты и мои несчастные гроши И помяни, молясь, мою слепую душу!» Сен-Жорж де Буалье
(1876–1947)
БРОДЯГА-ГОРЕ
На дороге, опоясанной рядами скал, Я Бродягу-Горе увидал. Он, унылый, захотел войти в мой тихий дом, Знаки делал мне сухим листом. Но, покоен, я смеялся в горнице моей Над игрой его сухих костей. А тогда он крикнул мне, и голосом таким, Что я пал покорно перед ним. Он вошел ко мне, и, робко подойдя к нему, Взял я посох и его суму. Я хотел бежать тогда, но приподнять не мог Злую тяжесть ослабевших ног. Я почуял, что теперь нельзя уйти назад, Что органы дальние гремят. Он мне руку подал, и я сам себе сказал: «Твой последний, смертный час настал». Колокол рыдал вдали, и серый херувим Пролетал над вереском сухим. Но уныл и бледен, точно призрачная ночь, Страшный гость ушел куда-то прочь. И остался я один, а вдалеке, играя и горя, Жемчугами капала заря. ЗАХОДЯЩЕЕ СОЛНЦЕ
Солнце умирает, точно огненный циклон, Точно желтых труб широкий и протяжный стон. Поезд с грустным свистом пробежал куда-то мимо И обвеял наши души легкой тенью дыма. За собой влача благоуханье жарких стран, Солнце медленно уходит, и встает туман. В кабаке хрипит шарманка, этот голос кроткий — Голос вечной нищеты, нужды и горькой водки. Люди тянутся домой, болтают у дверей. Раздается чей-то смех, но неизвестно чей. И за миром красных стекол тихо и устало Тени, неуверенно скользя, проносят в залы Лампочки, похожие на алый цвет гвоздик. Все сливается и тонет в этот беглый миг. Странное слиянье смерти и забот о жизни… Очертанья дальние дрожат еще капризней. Вдалеке маячит на пригорке часовой. И я думаю один о радости былой… Я гляжу сквозь свод листвы, засохшей и унылой, На последний слабый отблеск пышного светила, Если б, как оно, уйти легко и просто прочь И не знать тоски, что дико гонит в мглу и в ночь. Андре Спир
(1868–1966)
«Что делать в этом мире?..»
Что делать в этом мире? Я иду, все глухо и тревожно, Я кричу, но уши внимающих мне Еще трусливей, еще грубей, еще презреннее, Чем руки нищих, от которых я убегаю. О Музей, о тихое чудовище, Открой твое молчание, твой сумрак Моим безнадежным шагам. И вы, картины, статуи, геммы, Дайте мир моей душе, Вы счастливые, Никому не причиняющие зла. «Дитя, дитя, — они отвечают, — Смотри лучше, подойди ближе. Вот наша правда: Полотно, доски, винты, Масло и пыль, Старое железо и камни, Неподвижные, серые, мертвые…» НЕПОСТОЯНСТВО
Земля легкая, рыхлая и свежая, Я видел тебя, Когда ехал из моей страны соли и железа, Где река отравлена селитрой, Сжата камнями, грязная и жалкая, Меж серых пыльных ив. Я видел твои тополя и вязы, Я плыл по твоей реке, На ее берегах я варил свой суп бродяги, Я спал на лесистых островах. Теперь я думаю только о тебе, Земля, И ты меня тянешь к себе. Довольно блужданий! Я остаюсь здесь, Я хочу понять твои поместья, Очертанья лесов И скрытую гордость твоих темных вод; Я не хочу больше, как прохожий, Облокотившись, любоваться минуту и дальше идти. Я хочу быть твоим хозяином и говорить о деревьях, О плодах и о корнях, о семенах и о травах И даже о тонкой паутине, Что блестит под тяжестью утра: «Это мое!» Но тысячи голосов раздаются в ответ: «Погляди на эти пугливые дома, столпившиеся, как стадо, На согбенные плечи этих покорных людей. Можешь ли ты мне служить, как они? Хочешь ли ты думать о том, как проводить межи, Ставить изгороди и трамбовать дороги? Хочешь ли ты, чтоб разделить свои мелкие заботы, Взять жадную жену, которая будет жить надеждой Раздвинуть шире крышу твоего дома? Хочешь ли ты сыновей, мечтающих об урожае соседа, Слуг, которых ты презираешь и которые тебя ненавидят, Гостей, приживалок и родных? Я люблю прикреплять людей, Но мне страшно упреков твоей бродячей души. Иди! Блуждай, греби и пой! Погляди другие поля, другие сады и другие страны, Уходи скорее от той, что полюбишь, И блуждай, и блуждай… пока, Одним вечером ты не умрешь в гостинице, Не оплаканный даже для виду Ни хозяйкой, ни доброй служанкой!» ФРАНЦИИ
О прелестная страна, Поглотившая столько народов, Неужели ты хочешь поглотить меня? Твой язык — он меняет мою душу; Ты делаешь мои мысли ясными. Ты слагаешь уста в улыбку. И твои выхоленные поля, И оберегаемые леса, Леса, в которых больше никому не страшно, И нежность твоих очертаний, И плавные реки, и дома, и виноградники… Я уже почти твой!.. Полюблю ли я скоро твой словесные бои, Безделушки и ленты, Кафе и маленькие театры, Изысканные салоны? Стану ли я размеренным, как твои огороды? Томным и расслабленным, Как стриженые дубы твоих изгородей? Приникну ли я к земле, Как твои послушные яблони? Начну ли я слагать рифмованные стишки Для милых дам, покрытых кружевами? Вежливость, ты и меня хочешь сделать пресным! Шутка, ты хочешь и мою душу сделать удобной! О скорбь, о гнев, о безумье, Чем я буду без вас? Придите, спасите меня От рассудка этой счастливой страны! Гийом Аполлинер
(1880–1918)
ОТРЫВОК
Много погибло прекрасных грез Это над ними плачут ивы Сладкий Пан любовь и Христос Умерли Кошки мяучат тоскливо И я не в силах сдержать своих слез Я знающий лэ для шателен И рабов страшные гимны Для огромных мурен И злые хвалы для любимой И романсы для грустных сирен Я верен как хозяину собака Как побеги плюща стволам Как верны запорожские казаки Набожные в грабеже и в драке Вере родной и степям Султан им писал «придите Склонитесь скорей предо мной О казаки я ваш повелитель И мой полумесяц златой Вы как иго на шее влачите Станьте моими верными слугами Покоритесь приказу моему% Они встретили смехом посланье И ответили тотчас ему При огарка тусклом мерцаньи КРОКУСЫ
Долина осенью красива но страшна и ядовита И медленно бредя по ней коровы Вбирают темный и тягучий яд Долины от цветущих крокусов лиловой Как этот маленький цветок лилов твой взгляд И в жизнь мою из глаз твоих струится Такой же медленный и страшный яд[7] Шумя проходят школьники В передниках играя на гармонике Срывают крокусы играющие дети Срывают крокусы похожие по цвету на твои большие веки Которые дрожат под ветром злым Пастух поет тихонько и покинутые им Ступая медленно бросают навсегда коровы Долину зло расцвеченную осенью лиловой ОТРЫВОК
Я смело взглянул назад На трупы моих дней Они обозначали пройденную мной дорогу Одни из них сгнили средь флорентийских церквей Или в лимонных рощах Которые во всякое время года Цветут и дают плоды Другие дни плакали в тавернах умирая Где дрожали яркими лепестками Большие зрачки мулатки И электрические розы еще раскрываются В садах моих воспоминаний Шарль Крос
(1842–1888)
