Илья Эренбург
Тень дереьев
ПРЕДИСЛОВИЕ
В книге «Тень деревьев» впервые собраны стихотворные переводы Ильи Эренбурга. Илья Эренбург был романистом, газетчиком, теоретиком искусства, драматургом. Но кроме того и, быть может, прежде всего он был поэтом и переводчиком поэзии. Шесть без малого десятилетий творческого труда Ильи Эренбурга изобилуют вспышками поэтической активности. Еще юношей, перед первой мировой войной, Илья Эренбург переводит своих друзей — парижских поэтов, столь же молодых, голодных и безвестных, как и он сам. Аполлинера, Жакоба, Сальмона, Жамма русский поэт открывает задолго до того, как их открыли французские критики, французские читатели. Тогда же в поисках корней новой французской поэзии Илья Эренбург открывает для себя солдатскую и крестьянскую песни французского средневековья, открывает величайшего из его поэтов Франсуа Вийона.
Пятьдесят лет спустя, на склоне лет, Илья Эренбург заново перечитывает французский фольклор и того же Вийона и заново переписывает свои переводы.
Советская школа поэтического перевода — важная и блистательная страница советской культуры. Всемирная отзывчивость, которой еще Достоевский восхищался у Пушкина, в соединении с интернационализмом нашей эпохи привели к явлению, не имеющему себе подобных ни в одной из великих поэзий мира.
Многие крупные советские поэты были одновременно крупнейшими переводчиками. Поэтический перевод, который во Франции или в Италии до сих пор зачастую является уделом усердных профессоров или же честных ремесленников, у нас стал делом лучших поэтов страны. Каждый из них пришел в перевод своим путем, каждый выбирал свое, близкое. Однако все вместе они решили задачу несравненной трудности — заставили заговорить по-русски лучших поэтов мира.
У Ильи Эренбурга был свой, особенный путь к поэтическому переводу, не похожий на те, которые проторили Мартынов или Исаковский, Пастернак или Заболоцкий, Тихонов или Маршак.
Попробуем разобраться в особенностях этого пути, определить место, какое занимает Илья Эренбург в советской школе поэтического перевода.
Прежде всего бросается в глаза строгая избирательность поэта, которую лучше всего назвать однолюбием.
Илья Эренбург никогда не разбрасывался: два языка — французский и испанский, две поэзии, две культуры, два народа.
Переводы с иных языков, которые порой, хотя и весьма редко, приходилось исполнять Илье Эренбургу в порядке боевой газетной работы, никогда не перепечатывались. Более того, никогда не вспоминались. Однако эта узость кажущаяся. У нее, у этой «узости», были свои сильные стороны. Илья Эренбург переводил с языков, которые он знал в совершенстве, переводил книжки поэтов, которых он знал лично или чьи стихи пережил, прочувствовал. Он пропагандировал культуру народов, в жизни и освободительной борьбе которых принимал непосредственное участие.
Сначала о языке и связанном с ним вопросе о переводе с подстрочника. Илья Эренбург не мог отрицать закономерность и неизбежность такого перевода. Венгерская поэзия, переданная Мартыновым или Заболоцким, или грузинская поэзия, воссозданная Тихоновым или Пастернаком, были слишком весомыми доводами в пользу подстрочника. Илья Эренбург эти доводы не оспаривал. Однако для самого себя он считал подстрочник неприменимым, невозможным. Французский язык, усвоенный им еще с детства в семье и в гимназии, а затем укрепленный долгими годами жизни и работы во Франции, французский язык всех ее департаментов, французский язык с его многовековой историей, с его наречиями, диалектами, арго и акцентами стал вторым родным языком поэта.
А испанский язык? Его он доучил на слух в окопах республиканцев.
Эти два языка Илья Эренбург знал, как только можно знать язык. С этих языков он и переводил. Всякий раз, когда заходила речь о подстрочнике, на губах Ильи Эренбурга начинала блуждать усмешка — несправедливая, но определенная.
Илье Эренбургу мало было понять и прочувствовать текст. Он должен был знать о поэте все. Более того, он должен был знать все о культуре и о народе, породивших поэта. Поэтому рядом с немногими сотнями строк переводов из Вийона возникает серия исследований о Вийоне. Рядом с дюжиной переведенных народных песен — известная книга о французской культуре, рядом с переводами Неруды и Гильена — исследования о Неруде и Гильене.
Переводы Ильи Эренбурга можно оценить, только учитывая его роман о Франции «Падение Парижа», его повесть об Испании «Что человеку надо?», тысячи его газетных корреспонденций из Франции и Испании, его дружбу с Пикассо и пропаганду им живописи Пикассо, наконец, его прямое участие в освободительной борьбе испанского и французского народов.
Вторая особенность пути Ильи Эренбурга к переводу связана с вопросом о заказе. Отрицать роль заказа для поэтов-переводчиков так же неверно, как отрицать роль подстрочника. В любом литературном хозяйстве, а тем более в плановом советском литературном хозяйстве, заказы необходимы. Достаточно вспомнить, что «Витязь в тигровой шкуре» был заказан Заболоцкому, что поэмы Словацкого и Мицкевича были заказаны Мартынову, чтобы снять всякие разговоры о неправомерности заказов. Однако у Маршака, к примеру, наряду с заказанными переводами была и своя заветная мечта — сделать книгу английского поэта Вильяма Блейка, которого он переводил всю жизнь и стал печатать только в старости.
В переводческой деятельности Ильи Эренбурга заказ не сыграл никакой роли. Выбирал и отбирал всегда он сам по соображениям глубоко личным. И если, скажем, переводы Неруды или Вийона стали немаловажной страницей в истории нашей культуры, так произошло это только потому, что личные вкусы, пристрастия, дружеские привязанности совпали здесь с пристрастиями, вкусами и привязанностями века.
Интересна в этом отношении история перевода книги Пабло Неруды «Испания в сердце». В годы борьбы с фашистскими мятежниками и Неруда и Эренбург жили в Мадриде, на переднем крае военных действий. Неруда — в качестве консула Республики Чили, Эренбург — в качестве корреспондента газеты «Известия». Оба принимали непосредственное участие в войне и много о ней писали. Книга Неруды, созданная под бомбежкой и артиллерийскими обстрелами, была опубликована в Мадриде солдатами республиканской армии на бумаге, изготовленной другими солдатами той же армии. Эта Книга — ее первое издание представляет ныне величайшую библиографическую редкость — была тогда же подарена Илье Эренбургу, на глазах которого она создавалась и печаталась. В трагическом 1939 году, году падения Испанской республики и начала второй мировой войны, Илья Эренбург перевел эту книгу и издал ее в Москве. (Кстати сказать, в настоящем издании книга «Испания в сердце» представлена полностью.) Воистину высокий пример братского сотрудничества поэта и переводчика! Приведу и другие примеры, правда не столь убедительные, как этот. За несколько лет до Октябрьской революции Илья Эренбург издал книгу Франсиса Жамма. Чем полюбился ему Франсис Жамм, человек, не оставивший убедительного следа в своей национальной культуре, поэт, скупо характеризуемый современными энциклопедиями как «католический»?
Франсис Жамм был верующим католиком, но он не был ни формалистом, ни декадентом. В ряду поэтов своего времени он выделялся прочной приверженностью к лирике природы и крестьянского быта и чрезвычайной, редкостной для того времени ясностью и демократичностью формы. Именно все это и подкупило молодого Илью Эренбурга, добивавшегося ясности и демократизма в своем собственном творчестве, искавшего эти качества в творчестве своих современников.
Жамм не стал народным поэтом. Книжица Эренбурга (в настоящем издании она представлена полностью) — памятник лучшему, что было в Жамме, большим надеждам, которые он подавал и которые, к сожалению, не оправдал.
Значительной для своего времени явилась книга «Поэты Франции», изданная в 1914 году. В ту пору французских поэтов переводили в России много и хорошо. Из всех зарубежных поэзий именно французская была самой авторитетной и влиятельной. Однако антология «Поэты Франции» нашла свое место на книжных полках нескольких поколений русских поэтов от Маяковского до Николая Майорова, Павла Когана и Михаила Кульчицкого. Двадцатилетний Илья Эренбург сделал то, что не довелось сделать несравненно более опытным в то время Валерию Брюсову и Федору Сологубу. В толпе двадцатилетних, как и он сам, французских поэтов Илья Эренбург отличил и первым перевел на русский язык именно тех, кто стал будущим французской поэзии, — Аполлинера, Сальмона, Вильдрака. Русские символисты поддерживали и пропагандировали в России французских символистов, причем не только великого Верлена и изобретательного Малларме, но и их жеманных эпигонов. Однако новое время потребовало новых песен, и в грозном 1914 году Илья Эренбург назвал и представив русскому читателю Аполлинера, с именем которого связана новая французская революционная поэзия.
Впервые после 1914 года антология «Поэты Франции» перепечатывается почти целиком. Исключение составляет отрывок из стихотворения Маринетти «Мое сердце из красного сахара». Написанное по-французски, это стихотворение, как и все творчество Маринетти, несомненно, принадлежит итальянской поэзии. Для точности укажем, что стихи Франсиса Жамма, присутствовавшие в антологии, перенесены из нее в раздел Франсиса Жамма на те места, где они и находились в книге последнего.
Как соотносятся переводные и оригинальные стихотворения Ильи Эренбурга?
В долгой, полной событий и свершений жизни Ильи Эренбурга любовь к поэзии — родной, русской, а также к французской, в меньшей степени к испанской — была переживанием огромной силы и длительности. Были целые годы, когда Илья Эренбург не писал и не переводил стихов. Однако, судя по всему, не было и дня, когда бы он не читал стихов, не бормотал их на ходу, не жил стихами. Сильнее, чем прозу, сильнее, чем живопись, не говоря уже о других видах искусства, Илья Эренбург чувствовал поэзию.
Мне кажется несомненным, что на его ранние стихи повлияли и Жамм и поэты испанского средневековья, что именно Аполлинер почти в такой же степени, как Маяковский или Цветаева с Мандельштамом, соседствовал в его привязанностях периода революции и гражданской войны. Если говорить о поэтическом творчестве Ильи Эренбурга последних десятилетий, когда поэт стал вполне самостоятельным, нельзя не вспомнить о его попытках передать русским стихом свойственную французской просодии силлабику, нельзя не вспомнить душевного сродства испанской книги Неруды с испанскими стихами русского поэта, а также и того, что Вийон, над которым Илья Эренбург работал всю жизнь, иной раз звучит странным эхом в его поздних стихах. Однако поэзия позднего Ильи Эренбурга слишком тесно связана с русской и советской традицией, чтобы поиски иноземных влияний были хоть сколько-нибудь плодотворными. Тютчев и Блок — поэты всей жизни Ильи Эренбурга, по влиянию на него сравнимые только с Чеховым. А из своих непосредственных современников Илья Эренбург чаще всего называл Маяковского, Цветаеву, Мандельштама, Пастернака, Ахматову, Есенина и в последние годы Заболоцкого. Всего лишь за день до смерти он назвал Цветаеву и Мандельштама как самых близких, самых личных, самых пережитых им поэтов.
Книга «Тень деревьев» отнюдь не является полным собранием стихотворных переводов Ильи Эренбурга. Некоторые переводы сознательно опущены из-за своей малозначительности или как нехарактерные для пристрастий поэта. Некоторые, в том числе значительная часть переводов нз Неруды, напротив, не включены потому, что они перепечатывались десятки раз и хорошо известны любителям поэзии. Однако эта книга — несомненно, первая попытка собрать воедино поэтические переводы Ильи Эренбурга, разбросанные по различным книжным и журнальным изданиям, давно ставшим библиографической редкостью.
Борис Слуцкий
ИЗ ФРАНЦУЗСКОЙ ПОЭЗИИ
Жак де Безье
(XIII век)
О ТРЕХ РЫЦАРЯХ И О РУБАХЕ
Жила раз дама, и она Была добра, мила, ясна, Всех дам приветливей, умней, И вот что приключилось с ней: Был муж ее весьма богат, Всегда гостям заезжим рад, По всей стране радушным слыл. В те дни турнир объявлен был. Три рыцаря, бредя туда, Минуя замки, города, В их замок по пути зашли, Прием достойный обрели. Отвагой славился один, Земель немалых господин. Другой был также храбр и смел И много золота имел. Был третий беден и уныл, Но храбро в страшный бой спешил. Все трое между дам и дев, Ту даму нежную узрев, Что всех милей и всех ясней, Любовью воспылали к ней. И молвил первый: «Свет земной, Минуту ты побудь со мной! Я не прошу твоей любви, Но ты слугой меня зови. На все готов я для тебя, О несравненная моя!» Другие тоже полны чар, Ей поверяли сердца жар. Вздыхала дама смущена, А утром видела она, Тая великую печаль, Как всадники умчались вдаль. Она тогда пажа нашла, Рубаху белую дала И молвила: «От всех тайком Ты на турнир спеши верхом, Пред рыцарем мой дар сложи, — И назвала пред кем, — Скажи, Коль он любовью поражен, Рубаху пусть наденет он И выйдет в бой не скрыт ничем, Оставив панцирь свой и шлем И сохранив лишь меч и щит, Мечу противника открыт. Коль он рубаху ту возьмет И в ней на черный бой пойдет, Ко мне назад спеши скорей. Коль не возьмет, ступай ты с ней К другому, — назвала к кому. — И то же повтори ему. Коль не возьмет, тогда ступай И третьему ее отдай». Послушный паж рубаху взял, Коня усталого он гнал И первому привез ее. Он рыцарю промолвил все, Что приказала госпожа. И рыцарь выслушал пажа, Сказал, что выполнит приказ, Рубаху он надел тотчас. Чтоб доказать любовь свою, Готов он пасть в лихом бою. Но после рыцарь вышел прочь. Когда же наступила ночь, Он вспомнил о пажа речах, И овладел им смертный страх. К пажу придя, тоской сражен, Ему вернул рубаху он. Другому рыцарю отнесть Спешил гонец тот дар и весть. Но рыцарь мрачен и суров Не понимал заветных слов И, дару страшному не рад, Рубаху возвратил назад. Спешил гонец, коня он гнал, Пред третьим рыцарем предстал. И рыцарь, выслушав гонца, Возрадовался без конца. Сказал: «Рубаха столь нежна, И крепче панциря она. О паж, нет злата у меня, Но ты возьми себе коня, И даме молви — рыцарь взял Твой нежный дар и ликовал. Он завтра выйдет в темный бой, Хранимый лишь твоей мольбой!» Уж ночь прошла, герольд трубил, И рыцарь у окна грустил. Всю ночь рубаху он держал, Ее стыдливо целовал. Во имя дамы, думал он, Победы крик иль смертный стон. Но вдруг трубы призывный звук Родил в нем тягостный испуг. Он вспомнил меткий взмах меча. Зачем надел он сгоряча Рубаху? Он теперь открыт, Бока и грудь не скроет щит. Из-за игры погибнет он, Осмеян всеми, побежден, О, через час погибнет плоть, И не простит души господь. Он, замирая и дрожа, То вспоминал слова пажа И очи той, что столь светла, И что на смерть его вела, То снова видел блеск клинка, И овладела им тоска. Рубаху снял и на позор Он руку к панцирю простер, Но увидал в последний миг Он несравненной дамы лик, Вскочил на верного коня, Свой меч подняв и щит клоня. Ни страх, ни раны — ничего Не удержало бы его. Уж рыцарь не свернет назад. Его противники разят. Зазубрен меч, повергнут щит, И кровь из тяжких ран бежит. Но он не уступает, вновь, Вздымая меч, стирая кровь, Не видя рощ, топча луга, Сражает за врагом врага. Но ран все больше, меньше сил, Герольд трубит — он победил. Рубаха — вся в крови она, Изорвана, обагрена. Он что-то шепчет слаб, но рьян. И багровеют тридцать ран. Ему награда и почет, И всяк его к себе ведет. Он просит лишь пажа беречь Рубаху рваную да меч. С турнира паж домой скакал, Он даме обо всем сказал. В томленьи, плача и дрожа, Ему внимала госпожа О ранах рыцаря того, Кто, не жалея ничего, Ей отдал все, что мог отдать. И начала она вздыхать: «Коль он умрет — виновна я. Его любовь — любовь моя. Но был он выше и смелей Столь щедрых на слова друзей». И паж сказал, потупив взгляд: «Те отдали твой дар назад». Как только вечер приходил, Паж даму к рыцарю водил. И в темной горнице она, Тоски и сладости полна, Могла, как ангел или мать, Больного тело врачевать. В двух рыцарей вошла тогда К больному рыцарю вражда За то, что он был горд и смел И смелостью их одолел, За то, что породила кровь Небоподобную любовь. Когда закончился турнир, Муж дамы заготовил пир. Гостям столь необычным рад, Решил он восемь дней подряд Вином густым гостей поить, Им яства редкие дарить. Убрал он зал, сказал жене И девам знатным, чтоб оне Служили бы гостям во всем И потчевали их вином. Так господин жене сказал. Но рыцарь раненый узнал, Что дама будет угощать Гостей и вина им давать. Пажа позвал, сказал: «Ступай, Рубаху даме ты отдай, Скажи, что к празднику она Надеть рубаху ту должна. Рубаху рваную, в крови — Во имя муки и любви!» Паж молча выслушал приказ И к даме поспешил тотчас. И дама приняла любя Позор и муку на себя. Ответила: «В крови она, Но, милой кровью скреплена, Она всех жемчугов милей», — Ее надела и ушла. Шумели гости уж давно, Им девушки несли вино, И с каждой чашей светлый зал Все больший говор наполнял. Тогда спокойна, но бледна Вошла печальная жена. В глазах ее была любовь И на рубахе рваной кровь. А муж, ее в дверях узрев И сдерживая страшный гнев, Перед гостями тих и нем, Ее не попрекнул ничем. Теперь вы слышали рассказ. Жак де Безье — он просит вас, Дам, рыцарей и всех пажей, Отцов и также сыновей, Судить, чей был страшней удел, Кто за любовь сильней терпел — Тот рыцарь, что пошел на бой, Хранимый лишь одной мольбой, И страх отверг, и пролил кровь, Чтоб доказать свою любовь, Иль дама, что, его любя, Надеть посмела на себя, Как знак печали и любви, Рубаху рваную в крови, Не убоявшись ничего — Ни гнева мужа своего, Ни смеха иль дурных речей Завистливых и злых гостей. Песни крестовых походов
РЫЦАРИ, ВАС ЗОВУ НА БОРЬБУ
Рыцари, вас зову на борьбу, На помощь Иерусалиму! Господь пред вами начал тяжбу — Оскорбили его сарацины. Они разгромили святые места — Его родовые поместья, Кто не примет святого креста, Тот не знает стыда и чести! Кто с Людовиком пойдет, Тому не страшен ад, Душа его покой найдет Средь ангельских услад! За вас на кресте страдал господь, Пронзенный копьем и гвоздями. За него отдайте бренную плоть, Помогите ему в лютой брани. Людовик сбросил парчу и меха, Поместья свои он покинул. Будьте как он, побойтесь греха, Спешите помочь господину. Кто с Людовиком пойдет, Тому не страшен ад, Душа его покой найдет Средь ангельских услад. Господь назначил в стране своей Турнир между раем и адом. На помощь сзывает своих друзей. Вассалам откликнуться надо. Господь теперь взывает к вам, Он просит вас о защите. За вас он принял пять смертных ран, Вы смерть за него примите! Кто с Людовиком пойдет, Тому не страшен ад, Душа его покой найдет Средь ангельских услад! Я ВАМ ПОЮ, ВЫ ДОЛГО СПАЛИ
Я вам пою, вы долго спали, Проснитесь от дурного сна! Господь взывает к вам в печали — Его земля осквернена. Господь решил неверным дать Иерусалим на поруганье, Чтоб нашу веру испытать. Примите ж божье испытанье! Иерусалим скорбит и ждет, Кто защитить его придет! Мы гибли, потеряв дорогу. Господь — он к свету вывел нас. А тяжкий крест во имя бога От адова удела спас. О принцы, графы, властелины, Средь игр вы жили, средь утех. Оставьте все, а в час единый Идите искупить наш грех! Иерусалим скорбит и ждет, Кто защитить его придет! Забыли вы о дивном масле, За морем ждет давно жених. Увы! Светильники погасли. Спешите вы! Зажгите их! Кто, слову божьему внимая, Оставит все, на смерть пойдет, Тот будет удостоен рая И плоть отдав, свой дух спасет. Иерусалим скорбит и ждет, Кто защитить его придет! БРАТЬЯ, НОВЫЙ ДЕНЬ ВСТАЕТ
Братья, новый день встает, Жаворонок уж поет О святом отдохновенья. Кто тяжелый крест возьмет, Крест долготерпенья, Кто познает страдный путь, Где нельзя передохнуть, Тот замолит прегрешенья, Заработает спасенье. Горе тем, что не пойдут, Господина предадут В час последней брани. Он настанет, страшный суд, После тяжких испытаний. Агнец кроткий спросит нас, Где мы были в этот час, Нам покажет крест страданий, Окровавленные длани. Наша плоть — она темна И на смерть обречена, Наша участь шатка. Кто уверен встать от сна? Смерть для пас загадка. Может, завтра мы умрем И покинем бренный дом. Так уйдем от жизни краткой К жизни вечной, к муке сладкой! Я СЛОЖУ ЭТУ ПЕСНЬ, ИЗНЫВАЯ
Я сложу эту песнь, изнывая, Чтоб забыть о печалях моих. Из унылого, дикого края Не приходит мой милый жених. Далеко ль он теперь — я не знаю. Я к заступнице нашей взываю. Богородица, крепость и щит! О, когда он «outré» закричит, Пощади своего пилигрима, Ибо злы и хитры сарацины. Не слагаю я радостных песен, Он в далеком и страшном краю. Боже, помнят ли он о невесте И о том, как его я люблю? Мы друг другу милы — мы не вместе, Через море не шлет он мне вести. Богородица, крепость и шит! О, когда он «outré» закричит, Пощади своего пилигрима, Ибо злы и хитры сарацины. Теплый ветер мне сладостью веет, Теплый ветер твердит мне о нем. Боже, сердце трепещет сильнее Под тяжелым, под серым плащом. Я на деву святую надеюсь, Я молюсь, я скорблю перед нею. Богородица, крепость и щит! О, когда он «outré» закричит, Пощади своего пилигрима, Ибо злы и хитры сарацины! ЛИКУЙТЕ, РАДУЙТЕСЬ ОТНЫНЕ
Ликуйте, радуйтесь отныне, Чтоб господу вернуть святыни, Король Людовик поднял крест. И кто погибнет на чужбине, И кто падет средь божьих мест, И кто уснет в морской пучине — Тот будет жив, и только тот. Идите все — король зовет! Король терпел немало мук, И тяжек был его недуг. Недвижен, мертвым он казался, Все громко плакали вокруг. Все говорили: «Он скончался!» И мать его объял испуг. Она сказала при прощаньи: «О сын, сколь трудно расставанье!» Так королева Бланш сказала, И горевали все немало. Покрыли черным короля. И горе страшное настало, И граф Артуа сказал, моля, С лица откинув покрывало: «О брат, столь юным умереть! Коль можешь говорить — ответь!» Король вздохнул: «О брат, внемли. Епископа позвать вели. Хочу принять я крест суровый. Давно мой дух уже вдали — За морем, в стороне Христовой, Среди песков святой земли, Теперь и плоть пойдет за море, Коль исцелюсь от этой хвори». Все ожидавшие с тревогой Тогда возрадовались много. Поцеловала сына мать. Теперь открыта в рай дорога. Примите крест, чтоб пострадать! Отдайте кровь и плоть за бога, В краю, где он страдал за нас, И где, страдая, нас он спас! ДАМА НЕЖНАЯ, СКРЕСТИВШИ РУКИ
— Дама нежная, скрестивши руки, Я о снисхожденье вас молю! Вас любовью крепкой я люблю! Я сильней всего страшусь разлуки, Но я принял крест и ухожу. И на вас в последний раз гляжу. За Христа хочу принять я муки. — Нежный друг, не скрою я печали, Лучше б мне монахинею быть. Власяницу грубую носить! Но теперь вы крест тяжелый взяли. Богородицу прошу, чтоб вас Оградила в битвы страшный час, Чтобы вы, страдая, побеждали! Народные песни XV–XVIII веков
ПО ДОРОГЕ, ПО ЛОРРЭНСКОЙ
(XVI век)
По дороге, по лоррэнской Шла я в грубых, в деревенских — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Повстречала трех военных На дороге, на лоррэнской — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Посмеялись три военных Над простушкой деревенской — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Не такая я простушка, Не такая я дурнушка — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Не сказала им ни слова, Что я встретила другого, — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Шла дорогой, шла тропинкой, Шла и повстречала принца — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Он сказал, что всех я краше, Он мне дал букет ромашек — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Если расцветут ромашки, Я принцессой стану завтра — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. Если мой букет завянет, Ничего со мной не станет — Топ-топ-топ, Марго, В этаких сабо. ПЕРНЕТТА
(XV век)
Пернетта слова не скажет, Она до зари встает, Тихо сидит над пряжей, Слезы долгие льет. Жужжит печальная прялка. Пернетта молчит и молчит. Отцу Пернетту жалко, Пернетте отец говорит: «Скажи, что с тобою, Пернетта? Может быть, ты больна, Может быть, ты, Пернетта, В кого-нибудь влюблена?» Отвечает Пернетта тихо: «Я болезни в себе не найду. Но бежит за ниткой нитка, А я все сижу и жду». «Пернетта, не плачь без причины, Жениха я тебе найду, Приведу прекрасного принца, Барона к тебе приведу». На дворе уже вечер темный, Задувает ветер свечу. «Не хочу я глядеть на барона, На принца глядеть не хочу. Я давно полюбила Пьера И буду верна ему, Я хочу только друга Пьера, А его посадили в тюрьму». «Никогда тебе Пьера не встретить, Ты скорее забудь про него — Приказали Пьера повесить, На рассвете повесят его». «Пусть тогда нас повесят вместе, Буду рядом я с ним в петле, Пусть тогда нас зароют вместе, Буду рядом я с ним в земле. Посади на могиле шиповник — Я об этом прошу тебя, Пусть прохожий взглянет и вспомнит, Что я умерла, любя». У ОТЦА ЗЕЛЕНАЯ ЯБЛОНЯ
(XVII век)
У отца зеленая яблоня — Лети, мое сердце, лети! — У отца зеленая яблоня, Золотые на яблоне яблоки, Только некому потрясти. Задремали три дочки под яблоней — Лети, мое сердце, лети! — Задремали три дочки под яблоней. Никому я про то не сказала бы, Никто их не станет будить. Вскоре младшая вдруг просыпается — Лети, мое сердце, лети! — Вскоре младшая вдруг просыпается, Говорит она: «Ночь уж кончается, Светает, пора нам идти». Это только тебе померещилось — Лети, мое сердце, лети! — Это только тебе померещилось, Это только звезда среди вечера, Звезда нашей тихой любви. На войне, на войне наши милые — Лети, мое сердце, лети! — На войне, на войне наши милые, И какая беда ни случилась бы, Не закатится свет любви. Если милым победа достанется — Лети, мое сердце, лети! — Если милым победа достанется, Никогда, никогда не расстанемся, Будем наших милых любить. Проиграют войну или выиграют — Лети, мое сердце, лети! — Проиграют войну или выиграют, Все равно их будем любить. РЕНО
(XVI век)
Ночь была, и было темно, Когда вернулся с войны Рено. Пуля ему пробила живот. Мать его встретила у ворот: «Радуйся, сын, своей судьбе — Жена подарила сына тебе». «Поздно, — ответил он, — поздно, мать. Сына мне не дано увидать. Ты мне постель внизу приготовь, Не огорчу я мою любовь, Вздох проглоти, слезы утри, Спросит она — не говори». Ночь была, и было темно, Ночью темной умер Рено. «Скажи мне, матушка, скажи скорей, Кто это плачет у наших дверей?» — «Это мальчик упал ничком И разбил кувшин с молоком». — «Скажи мне, матушка, скажи скорей, Кто это стучит у наших дверей?» — «Это плотник чинит наш дом, Он стучит своим молотком». — «Скажи мне, матушка, скажи скорей, Кто поет это у наших дверей?» — «Это, дочь моя, крестный ход, Это певчий поет у ворот». — «Завтра крестины, скорей мне ответь, Какое платье мне лучше надеть?» — «В белом платье идут к венцу, Серое платье тебе не к лицу, Выбери черное, вот мой совет, Черного цвета лучше нет». Утром к церкви они подошли. Видит она холмик земли. «Скажи мне, матушка, правду скажи, Кто здесь в могиле глубокой лежит?» — «Дочь, не знаю, с чего начать, Дочь, не в силах я больше скрывать. Это Рено — он с войны пришел, Это Рено — он навек ушел». — «Матушка, кольца с руки сними, Кольца продай и сына корми. Мне не прожить без Рено и дня. Земля, раскройся, прими меня!» Земля разверзлась, мольбе вняла, Земля разверзлась, ее взяла. ВОЗВРАЩЕНИЕ МОРЯКА
(XVII век)
Моряк изможденный вернулся с войны, Глаза его были от горя черны, Он видел немало далеких краев, А больше он видел кровавых боев. «Скажи мне, моряк, из какой ты страны?» — «Хозяйка, я прямо вернулся с войны. Судьба моряка — все война да война. Налей мне стаканчик сухого вина». Он выпил стаканчик и новый налил. Он пел, выпивая, и с песнями пил. Хозяйка взирает на гостя с тоской, И слезы она утирает рукой. «Скажите, красотка, в чем гостя вина? Неужто вам жалко для гостя вина?» — «Меня ты красоткой, моряк, не зови. Вина мне не жалко, мне жалко любви. Был муж у меня, он погиб на войне, Покойного мужа напомнил ты мне». — «Я слышал, хозяйка, от здешних людей, Что муж вам оставил двух малых детей. А время бежит, будто в склянках песок, Теперь уже третий, я вижу, сынок». — «Сказали мне люди, что муж мой убит, Что он за чужими морями лежит. Вина мне не жалко, что осень — вино, А счастья мне жалко, ведь счастье одно». Моряк свой стаканчик поставил на стол, И молча он вышел, как молча пришел, Печально пошел он на борт корабля, И вскоре в тумане исчезла земля. У ОКНА СИДЕЛА ПРИНЦЕССА-КРАСАВИЦА
(XVII век)
У окна сидела принцесса-красавица, Все по ней вздыхали, никто ей не нравился. Умели вельможи говорить по-разному, А принцесса умела только отказывать. Смеялась принцесса над всеми вельможами, Досталась принцесса бедному сапожнику. Он шил для принцессы туфельки атласные, Примеряя туфельку, сказал он ласково: «Если хочешь, любимая, счастья досыта, Снега белее будут белые простыни. Постель будет шире океана широкого, Постель будет глубже океана глубокого, С четырьмя углами, и, поздно ли, рано ли, На каждом углу расцветать будут ландыши. Мы будем любить, позабывши о времени, Любить и любить — до светопреставления». В САДИКЕ МОЕМ ЧЕТЫРЕ ДЕРЕВА
(XVIII век)
В садике моем четыре дерева, Больше мне сажать отцом не велено. Первое из них — чинара стройная. Хочется поцеловать, да боязно. Дерево второе — это вишенка. Но девчонки не целуются с мальчишками. Третье дерево — ольха зеленая. Но мальчишки не целуются с девчонками. Дерево четвертое — акация. Под четвертым будем целоваться мы. ВРАКИ
(XVII век)
— Я видела — лягушка Дала солдату в зубы. У зуба на макушке Росли четыре чуба, И каждый чуб был выше, Чем эти вот дома, И даже выше мыши. — Не врете ль вы, кума? — Я видела — два волка Петрушкой торговали, Кричали втихомолку И щуку отпевали, Король влюблен был в щуку, От щуки без ума, Он предложил ей руку. — Не врете ль вы, кума? Я видела — улитка Двух кошек обряжала, В иглу вдевала нитку, А нитка танцевала, Баран был очень весел, И шум, и кутерьма, Их чижик всех повесил. — Не врете ль вы, кума? ГОСПОДИН ЛЯ ПАЛИСС
(XVII век)
Кто ни разу не встречал Господина Ля Палисса, Тот, конечно, не видал Господина Ля Палисса. Но скрывать тут нет причин, Мы об этом скажем прямо: Ля Палисс был господин И поэтому не дама. Знал он с самых ранних лет, Что впадают реки в море, Что без солнца тени нет И что счастья нет без горя. Жизнь была ему ясна, Говорил он, строг и точен: «Чтоб проверить вкус вина, Нужно отхлебнуть глоточек». Если не было дождя, Выходил он на прогулку. Уходил он, уходя, Булкой называл он булку. Жизнь прожив холостяком, Не сумел бы он жениться, И поэтому в свой дом Ввел он чинную девицу. У него был верный друг, И сказал он сразу другу, Что, поскольку он — супруг, У него теперь супруга. По красе и по уму, Будь бы он один на свете, Равных не было б ему Ни в мечтах, ни на примете. Был находчив он везде, Воле господа послушен, Плавал только по воде И не плавал он на суше. Повидал он много мест, Ездил дальше, ездил ближе, Но когда он ездил в Брест, Не было его в Париже. Чтил порядок и закон, Никаким не верил бредням. День, когда скончался он, Был и днем его последним. В пятницу он опочил. Скажем точно, без просчета — Он на день бы дольше жил, Если б дожил до субботы. ГОРА
(XVIII век)
Между мной и любимым гора крутая. Мы в гору идем и печально вздыхаем. Тяжело подыматься, вниз идти легче. Над горой облака, на руке колечко. Мне сказал любимый: «Мы намучались оба, Дай мне, любимая, немного свободы». — «О какой свободе ты вздыхаешь, милый? За крутой горой я тебя полюбила. У меня в саду на чинаре ветвистой До утра поет соловей голосистый. На своем языке поет соловьином Про то, как печально на свете любимым. Если кто-нибудь сроет гору крутую, Мы камни притащим, построим другую». Франсуа Вийон
(1431–1465)
БАЛЛАДА ПОЭТИЧЕСКОГО СОСТЯЗАНИЯ В БЛУА
От жажды умираю над ручьем. Смеюсь сквозь слезы и тружусь играя. Куда бы ни пошел, везде мой дом, Чужбина мне страна моя родная. Я знаю все, я ничего не знаю. Мне из людей всего понятней тот, Кто лебедицу вороном зовет. Я сомневаюсь в явном, верю чуду. Нагой, как червь, пышней я всех господ. Я всеми принят, изгнан отовсюду. Я скуп и расточителен во всем. Я ищу и ничего не ожидаю. Я нищ, и я кичусь своим добром. Трещит мороз — я вижу розы мая, Долина слез мне радостнее рая. Зажгут костер — и дрожь меня берет, Мне сердце отогреет только лед. Запомню шутку я и вдруг забуду, Кому презренье, а кому почет. Я всеми принят, изгнан отовсюду. Не вижу я, кто бродит под окном, Но звезды в небе ясно различаю, Я ночью бодр, а сплю я только днем. Я по земле с опаскою ступаю, Не вехам, а туману доверяю. Глухой меня услышит и поймет. Я знаю, что полыни горше мед. Но как понять, где правда, где причуда? И сколько истин? Потерял им счет. Я всеми принят, изгнан отовсюду. Не знаю, что длиннее — час иль год, Ручей иль море переходят вброд? Из рая я уйду, в аду побуду. Отчаянье мне веру придает. Я всеми принят, изгнан отовсюду. Я ЗНАЮ, ЧТО ВЕЛЬМОЖА И БРОДЯГА
(Из «Большого завещания»)
Я знаю, что вельможа и бродяга, Святой отец и пьяница поэт, Безумец и мудрец, познавший благо И вечной истины спокойный свет, И щеголь, что, как кукла, разодет, И дамы — нет красивее, поверьте, Будь в ценных жемчугах они иль нет, Никто из них не скроется от смерти. Будь то Парис иль нежная Елена, Но каждый, как положено, умрет. Дыханье ослабеет, вспухнут вены, И желчь, разлившись, к сердцу потечет, И выступит невыносимый пот. Жена уйдет, и брат родимый бросит, Никто не выручит, никто не отведет Косы, которая, не глядя, косит. Скосила — и лежат белее мела, Нос длинный заострился, как игла, Распухла шея, и размякло тело. Красавица, нежна, чиста, светла, Ты в холе и довольстве век жила, Скажи, таков ли твой ужасный жребий — Кормить собой червей, истлеть дотла? — Да, иль живой уйти, растаять в небе. БАЛЛАДА И МОЛИТВА
Ты много потрудился, Ной, Лозу нас научил сажать, При сыновьях лежал хмельной. А Лот, отведав кружек пять, Не мог понять, где дочь, где мать. В раю вам скучно без угара, Так надо вам похлопотать За душу стряпчего Котара. Он пил, и редко по одной, Ведь этот стряпчий вам под стать, Он в холод пил, и пил он в зной, Он пил, чтоб лечь, он пил, чтоб встать, То в яму скок, то под кровать. О, только вы ему под пару, Словечко надо вам сказать За душу стряпчего Котара. Вот он стоит передо мной, И синяков не сосчитать, У вас за голубой стеной Одна вода и тишь да гладь, Так надо стряпчего позвать, Он вам поддаст немного жару, Уж постарайтесь постоять За душу стряпчего Котара. Его на небо надо взять, И там по памяти по старой С ним вместе бочку опростать За душу стряпчего Котара. ГДЕ КРЕПКИЕ, ТУГИЕ ГРУДИ?
(Из «Жалоб прекрасной оружейницы»)
Где крепкие, тугие груди? Где плеч атлас? Где губ бальзам? Соседи и чужие люди За мной бежали по пятам, Меня искали по следам. Где глаз манящих поволока? Где тело, чтимое, как храм, Куда приходят издалека? Гляжу в тоске — на что похожа? Нос, как игла, беззубый рот, Растрескалась, повисла кожа, Свисают груди на живот, Взгляд слезной мутью отдает, Вот клок волос растет из уха. Самой смешно — смерть у ворот, А ты все с зеркалом, старуха. На корточках усевшись, дуры, Старухи все, в вечерний час Мы раскудахчемся, как куры, Одни, никто не видит нас, Все хвастаем, в который раз, Какая и кого прельстила. А огонек давно погас — До ночи масла не хватило. БАЛЛАДА ПРЕКРАСНОЙ ОРУЖЕЙНИЦЫ ДЕВУШКАМ ЛЕГКОГО ПОВЕДЕНИЯ
Швея Мари, в твои года Я тоже обольщала всех. Куда старухе? Никуда. А у тебя такой успех. Тащи ты и хрыча и шкета, Тащи блондина и брюнета, Тащи и этого и тех. Ведь быстро песенка допета, Ты будешь как пустой орех, Как эта стертая монета. Колбасница, ты хоть куда, Колбасный цех, сапожный цех — Беги туда, беги сюда, Чтоб сразу всех и без помех! Но не зевай, покуда лето, Никем старуха не согрета, Ни ласки ей и ни утех, Она лежит одна, отпета, Как без вина прокисший мех, Как эта стертая монета. Ты, булочница, молода, Ты говоришь — тебе не спех, А прозеваешь — и тогда Уж ни прорух и ни прорех, И ни подарков, ни букета, Ни ночи жаркой, ни рассвета, Ни поцелуев, ни потех, И ни привета, ни ответа, А позовешь — так смех и грех, Как эта стертая монета. Девчонки, мне теперь не смех, Старуха даром разодета, Она как прошлогодний снег, Как эта стертая монета. БАЛЛАДА, В КОТОРОЙ ВИЙОН ПРОСИТ У ВСЕХ ПОЩАДЫ
У солдата в медной каске, У монаха и у вора, У бродячего танцора, Что от троицы до пасхи Всем показывает пляски, У лихого горлодера, Что рассказывает сказки, У любой бесстыжей маски Шутовского маскарада — Я у всех прошу пощады. У девиц, что без опаски, Без оттяжки, без зазора Под мостом иль у забора Потупляют сразу глазки, Раздают прохожим ласки, У любого живодера, Что свежует по указке, — Я у всех прошу пощады. Но доносчиков не надо, Не у них прошу пощады. Их проучат очень скоро — Без другого разговора Для показки, для острастки, Топором, чтоб знали гады, Чтобы люди были рады, Топором и без огласки. Я у всех прошу пощады. Я ДУШУ СМУТНУЮ МОЮ
(Из «Большого завещания»)
Я душу смутную мою, Мою тоску, мою тревогу До завещанию даю Отныне и навеки богу И призываю на подмогу Всех ангелов — они придут, Сквозь облака найдут дорогу И душу богу отнесут. Засим земле, что наша мать, Что нас кормила и терпела, Прошу навеки передать Мое измученное тело, Оно не слишком раздобрело, В нем черви жира не найдут, Но так судьба нам всем велела, И в землю все с земли придут. ПОСЛАНИЕ К ДРУЗЬЯМ
Ответьте горю моему, Моей тоске, моей тревоге. Взгляните: я не на дому, Не в кабаке, не на дороге И не в гостях, а здесь — в остроге. Ответьте, баловни побед, Танцор, искусник и поэт, Ловкач лихой, фигляр хваленый, Нарядных дам блестящий цвет, Оставите ль вы здесь Вийона? Не спрашивайте, почему, К нему не будьте слишком строги, Сума кому, тюрьма кому, Кому роскошные чертоги. Он здесь валяется, убогий, Постится, будто дал обет, Не бок бараний на обед, Одна вода да хлеб соленый, И сена на подстилку нет. Оставите ль вы здесь Вийона? Скорей сюда, в его тюрьму! Он умоляет о подмоге, Вы неподвластны никому, Вы господа себе и боги. Смотрите — вытянул он ноги, В лохмотья жалкие одет. Умрет — вздохнете вы в ответ И вспомните про время оно, Но здесь, средь нищеты и бед, Оставите ль вы здесь Вийона? Живей, друзья минувших лет! Пусть свиньи вам дадут совет, Ведь, слыша поросенка стоны, Они за ним бегут вослед. Оставите ль вы здесь Вийона? БАЛЛАДА ИСТИН НАИЗНАНКУ
Мы вкус находим только в сене И отдыхаем средь забот Смеемся мы лишь от мучений, И цену деньгам знает мот. Кто любит солнце? Только крот. Лишь праведник глядит лукаво, Красоткам нравится урод, И лишь влюбленный мыслит здраво. Лентяй один не знает лени, На помощь только враг придет, И постоянство лишь в измене. Кто крепко спит, тот стережет, Дурак нам истину несет, Труды для нас — одна забава, Всего на свете горше мед, И лишь влюбленный мыслит здраво. СПОР МЕЖДУ ВИЙОНОМ И ЕГО ДУШОЮ
— Кто это? — Я. — Не понимаю, кто ты? — Твоя душа. Я не могла стерпеть. Подумай над собою, — Неохота. — Взгляни, подобно псу, — где хлеб, где плеть, Не можешь ты ни жить, ни умереть. — А отчего? — Тебя безумье охватило. — Что хочешь ты? — Найди былые силы. Опомнись, изменись. — Я изменюсь. — Когда? — Когда-нибудь. — Коль так, мой милый, Я промолчу. — А я, я обойдусь. — Тебе уж тридцать лет. — Мне не до счета. — А что ты сделал? Будь умнее впредь. Познай! — Познал я все, и оттого-то Я ничего не знаю. Ты заметь, Что нелегко отпетому запеть. — Душа твоя тебя предупредила. Но кто тебя спасет? Ответь. — Могила. Когда умру, пожалуй, примирюсь. — Поторопись. — Ты зря ко мне спешила. — Я промолчу. — А я, я обойдусь. — Мне страшно за тебя. — Оставь свои заботы. — Ты — господин себе. — Куда себя мне деть? — Вся жизнь — твоя. — Ни четверти, ни сотой. Ты в силах изменить. — Есть воск и медь. — Взлететь ты можешь. — Нет, могу истлеть. — Ты лучше, чем ты есть. — Оставь кадило. — Взгляни на небеса. — Зачем? Я отвернусь. — Ученье есть. — Но ты не научила. — Я промолчу. — А я, я обойдусь. — Ты хочешь жить? — Не знаю. Это было. — Опомнись! — Я не жду, не помню, не боюсь. — Ты можешь все. — Мне все давно постыло. — Я промолчу. — А я, я обойдусь. РОНДО
Того ты упокой навек, Кому послал ты столько бед, Кто супа не имел в обед, Охапки сена на ночлег, Как репа, гол, разут, раздет — Того ты упокой навек! Уж кто его не бил, не сек? Судьба дала по шее, нет, Еще дает — так тридцать лет. Кто жил похуже всех калек — Того ты упокой навек! ЭПИТАФИЯ, НАПИСАННАЯ ВИЙОНОМ ДЛЯ НЕГО И ЕГО ТОВАРИЩЕЙ В ОЖИДАНИИ ВИСЕЛИЦЫ
Ты жив, прохожий. Погляди на нас. Тебя мы ждем не первую неделю. Гляди — мы выставлены напоказ. Нас было пятеро. Мы жить хотели. И нас повесили. Мы почернели. Мы жили, как и ты. Нас больше нет. Не вздумай осуждать — безумны люди. Мы ничего не возразим в ответ. Взглянул и помолись, а бог рассудит. Дожди нас били, ветер тряс и тряс, Нас солнце жгло, белили нас метели. Летали вороны — у нас нет глаз. Мы не посмотрим. Мы бы посмотрели. Ты посмотри — от глаз остались щели. Развеет ветер нас. Исчезнет след. Ты осторожней нас живи. Пусть будет Твой путь другим. Но помни наш совет: Взглянул и помолись, а бог рассудит. Господь простит — мы знали много бед. А ты запомни — слишком много судей. Ты можешь жить — перед тобою свет, Взглянул и помолись, а бог рассудит. БАЛЛАДА ПРИМЕТ
Я знаю, кто по-щегольски одет, Я знаю, весел кто и кто не в духе, Я знаю тьму кромешную и свет, Я знаю — у монаха крест на брюхе, Я знаю, как трезвонят завирухи, Я знаю, врут они, в трубу трубя, Я знаю, свахи кто, кто повитухи, Я знаю все, но только не себя. Я знаю летопись далеких лет, Я знаю, сколько крох в сухой краюхе, Я знаю, что у принца на обед, Я знаю — богачи в тепле и в сухе, Я знаю, что они бывают глухи, Я знаю — нет им дела до тебя, Я знаю все затрещины, все плюхи, Я знаю все, но только не себя. Я знаю, кто работает, кто нет, Я знаю, как румянятся старухи, Я знаю много всяческих примет, Я знаю, как смеются потаскухи, Я знаю — проведут тебя простухи, Я знаю — пропадешь с такой, любя, Я знаю — пропадают с голодухи, Я знаю все, но только не себя. Я знаю, как на мед садятся мухи, Я знаю смерть, что рыщет, все губя, Я знаю книги, истины и слухи, Я знаю все, но только не себя. О ЮНОСТИ МОГУ ГРУСТИТЬ Я
(Из «Большого завещания»)
О юности могу грустить я, Когда я был еще глупцом, Кутил я до ее отбытья. Она оставила мой дом, Она ушла, но не пешком, Не на коне, но как — не знаю! Внезапно скрылась за кустом… Ищу, грущу и вспоминаю. ПРОТИВОПОЛОЖЕНИЯ ФРАН-ГОНТЬЕ[1]
Монах-толстяк, позевывая сонно У очага, на мяконькой постели, Прижал к себе Лаису из Сидона, Сурьмленую, изнеженную, в теле. Я наблюдал сквозь скважины и щели, Как, тело к телу, оба нагишом Смеялись, баловались вечерком, Как ласки их подогревала влага. Я понял: скорбь развеять лишь вином. В довольстве жить — вот истинное благо! Когда бы Фран-Гонтье, а с ним Алена В потехах проводили дни, не ели Хлеб с луком, по уставам всем закона, Так бьющим в нос, что устою я еле! Что, если бы похлебку в самом деле Они не приправляли чесноком? Не придираясь к ним, спрошу я: дом И мягкий пух не лучше ли оврага? Уж так ли спать приятно под кустом? В довольстве жить — вот истинное благо! Побрезговала б снедью их ворона: Дуть воду круглый год они умели. Псе пташки — от сих мест до Вавилона, — Хоть сладко пели б, ни одной недели В таком житье я не видал бы цели, А Фран-Гонтье с Аленой напролом Резвятся под кустом всю ночь, как днем. Пусть сладко им, но не по мне их брага. Хоть хлопотно жить пахарю трудом, В довольстве жить — вот истинное благо! Послание Принц, сами посудите вы о том, Что до меня — вам говорит бродяга. Я, помню, слышал, будучи юнцом: В довольстве жить — вот истинное благо! ВИЙОН СВОЕЙ ПОДРУГЕ
