Помоги проекту - поделись книгой:
Мозби вздохнул:
— Я еще подумаю, как тебе объяснить. Пока что просто оставляй пустые места там, где это делаю я.
Какое странное искусство — письмо. Когда засеваешь поле, лучше всего равномерно распределять ямс; отец побил бы Джиджинги, если бы тот собирал ямс в кучи, как поступал Мозби со знаками на бумаге. Но Джиджинги решил овладеть этим искусством как можно лучше, и если это означает сбор знаков в кучи, он будет так делать.
Только много уроков спустя Джиджинги наконец осознал, где нужно оставлять пробелы, и что Мозби обозначает как «слово». Ты не можешь на слух определить, где слова начинаются и заканчиваются. Звуки, которые человек издает, когда говорит, были плавными и неразрывными, как кожа на ноге козла, но слова были как кости под шкурой, а пробелы между ними — как суставы, по которым ты можешь разделить их на части. Оставляя пустые места в том, что Мозби говорил, он делал кости видимыми.
Джиджинги понял, что если постарается, сможет различить слова в обычной речи людей. Произносимые звуки не изменились, но он воспринимал их раздельно; он узнал о частях, из которых состоит целое. Он сам все время говорил словами. Просто раньше он этого не понимал.
#
Простота поиска с помощью «Рэмем» действительно впечатляет, но это только верхушка айсберга потенциала программы. Когда Дейдра искала в записи предыдущие заявления своего мужа, она формулировала явный программный запрос. Но «Уэтстоун» ожидают, что когда люди привыкнут к «Рэмем», запросы займут место такого обыденного действия как вспоминание, и «Рэмем» будет интегрирована в мыслительные процессы. Когда это произойдет, мы станем когнитивными киборгами, абсолютно неспособными что-либо забыть; цифровое видео, хранящееся на безупречном кремниевом носителе, возьмет на себя роль, однажды занятую нашими ненадежными височными долями мозга.
На что может быть похоже — иметь абсолютную память? Возможно, человеком с лучшей когда-либо задокументированной памятью был Соломон Шерешевский, живший в России в первой половине ХХ века. Исследовавшие его психологи обнаружили, что он мог однажды услышать серию слов или чисел и помнить их месяцами или даже годами. Совершенно не владея итальянским, Шерешевский мог цитировать строки «Божественной комедии», услышанной пятнадцатью годами ранее. Но идеальная память — это не благословение, как может показаться. Отрывок текста, который читал Шерешевский, вызывал так много образов в его памяти, что он не мог сфокусироваться на том, о чем собственно идет речь, а его знание бесчисленных специфических примеров осложняло понимание абстрактных концепций. Временами он умышленно пытался забывать. Он выписывал числа, которые больше не хотел помнить, на клочки бумаги и затем сжигал их, такая себе тактика выжженной земли для освобождения памяти; но тщетно.
Когда я спросил о возможности того, что идеальная память станет увечьем, у представителя «Уэтстоун», Эрики Мейерс, был готовый ответ:
— Это не отличается от беспокойства о людях, которые используют сетчаточные проекторы, — сказала она. — Были опасения, что постоянное появление уведомлений будет отвлекать или подавлять нас, но мы все адаптировались к ним.
Я не упомянул, что не все считают это положительным эффектом.
— И «Рэмем» полностью настраиваемая под заказчика, — продолжила она. — Если в какой-то момент вам кажется, что она делает слишком много поисков, вы можете уменьшить уровень восприимчивости. Хотя согласно нашим анализам, клиенты этого не делают. Когда они осваиваются, то обнаруживают — чем чувствительнее «Рэмем», тем больше от нее пользы.
Но даже если «Рэмем» не загромождает ваше поле зрения нежелательными видениями прошлого, интересно, нет ли проблем от самой идеальности образов памяти.
Есть фраза «простить и забыть», и для нас, таких идеальных и великодушных, это работает. Но для настоящих нас связь между этими двумя действиями не такая прямая. В большинстве случаев мы должны немного забыть, прежде чем сможем простить; когда мы больше не ощущаем боль, как свежую, обиду легче простить, что приводит к тому, что она становится менее запоминающейся и так далее. Психологический контур обратной связи делает оскорбление простительным с высоты взгляда в прошлое, хотя изначально оно приводило в ярость.
Я боялся, что «Рэмем» сделает невозможным работу этого контура обратной связи. Зафиксировав все подробности оскорбления на нестираемом видео, она предотвратит смягчение, необходимое для начала прощения. Я снова задумался над словами Эрики Мейерс о том, что «Рэмем» не повредит крепкому браку. А если чей-то союз был основан (как бы смешно это не звучало) на краеугольном камне забывчивости, какое право имеет «Уэтстоун» разрушать его?
Проблема не ограничивается супругами; отношения всех видов зиждутся на прощении и забывании. Моя дочка Николь всегда была упрямой; вначале непослушным ребенком, потом откровенно дерзкой девушкой. Мы с ней часто и неистово ссорились, когда она была подростком, но эти споры в основном оставили в прошлом, и сейчас у нас хорошие отношения. Если бы у нас был «Рэмем», разговаривали бы мы еще друг с другом?
Не хочу сказать, что забывание — единственный способ исправить отношения. Я не вспомню большинство наших с Николь ссор — и слава Богу — но одну ссору помню ясно, и она побуждает меня становиться лучше как отец.
Николь было 16, и она училась в старших классах. Прошло два года с тех пор как ее мама, Анжела, ушла, вероятно, два самых тяжелых года для нас обоих. Не помню, с чего все началось — наверняка что-то банальное — но конфликт обострился, и вскоре Николь выплеснула на меня всю злость на мать.
— Она ушла из-за тебя! Ты выгнал ее! Можешь тоже уходить, мне пофиг. Без тебя мне будет лучше. — И в доказательство она вылетела из дома.
Знаю, это не было заранее обдуманным злым умыслом с ее стороны — не думаю, что она хоть когда-то думала заранее в тот период своей жизни, — но она не могла придумать более болезненного обвинения даже если бы захотела. Когда Анжела ушла, я был опустошен, и постоянно думал, что я мог сделать по-другому, чтобы удержать ее.
Николь не вернулась до следующего дня, и всю ночь я копался в себе. Раньше я не верил, что был виноват в уходе ее матери, но обвинение Николь послужило сигналом тревоги. До того я не отдавал себе отчета, но теперь осознал, что считал себя главной жертвой ухода Анжелы, барахтаясь в жалости к себе, как бы глупо это ни было. Завести детей даже не было моей идеей, Анжела захотела стать родителем, а сейчас оставила меня расхлебывать кашу. Как можно было взвалить на меня всю ответственность за воспитание молодой девушки? Как настолько тяжелую работу могли поручить кому-то настолько неопытному?
Обвинение Николь заставило меня понять, что ее положение было хуже моего. Я хотя бы добровольно записался в ряды отцов, хотя давным-давно и без полного понимания, во что ввязываюсь. Николь же призвали исполнять роль, не спрашивая ее мнения. И если у кого-то было право жаловаться, то только у нее. Я думал, что хорошо справляюсь с обязанностями родителя, но стало понятно, что должен был лучше.
Я резко изменился. Наши отношения не улучшились накануне вечером, но за годы я смог вернуть расположение Николь. Помню, как она обнимала меня на вручении дипломов колледжа, и я понял, что годы усилий были вознаграждены.
Были бы эти годы возможными с «Рэмем»? Даже если бы каждый из нас смог воздержаться от демонстрации другому его плохого поведения, возможность лично пересмотреть видеозапись ссоры кажется фатальной. Живое напоминание того, как мы в прошлом орали друг на друга, освежало бы гнев и мешало бы нам восстановить отношения.
#
Джиджинги хотел записать некоторые истории о том, откуда пришли тивы, но рассказчики говорили бегло, и он не мог писать так быстро, чтобы поспевать за ними. Мозби сказал, что с практикой дело пойдет лучше, но Джиджинги уже не верил, что хоть когда-то станет достаточно быстрым в письме.
Потом однажды летом европейская женщина по имени Рэйсс пришла проведать деревню. Мозби сказал, что она «человек, который узнает других людей», но не смог объяснить, что это значит, а только, что она хочет узнать о земле тивов. Она задавала вопросы всем, не только старейшинам, но и молодым, даже женщинами и детям, и записывала все, что ей говорили. Она не старалась чтобы кто-то принял европейские обычаи; когда Мозби настаивал, что нет такой вещи как проклятие и на все воля Божья, Рэйсс спросила как проклятия работают и внимательно слушала объяснения того, как твоя родня по линии отца может проклинать тебя, пока родня по материнской линии защищает от проклятий.
Одним вечером Коква, лучший рассказчик в деревне, поведал историю о том, как люди Тива разделились на разные кланы, и Рэйсс записала все в точности, как он сказал. Позже она переписала историю с помощью машины, в которую она громко тыкала пальцами и получала чистый и легко читаемый текст. Когда Джиджинги попросил ее сделать еще одну копию для него, она согласилась, чем очень его порадовала.
Бумажная версия истории, как ни странно, разочаровала. Джиджинги помнил, как впервые услышал о письме и представлял, что оно позволит ему видеть рассказчика как живого. Но письмо этого не сделало. Когда говорил Коква, он не пользовался только словами; он пользовался звуками голоса, движениями рук, светом в своих глазах. Он рассказывал историю всем своим телом, и вы так ее и понимали. Ничего из этого не было на бумаге; можно записать только голые слова. А чтение одних слов давало только намек на впечатление от рассказа Коквы, как будто облизываешь котелок, в котором приготовили окру, вместо поедания самой окры.
Джиджинги был все еще рад бумажной версии и время от времени перечитывал ее. История была хорошей и заслуживающей записи на бумаге. Не все записанное на бумаге настолько заслуживало этого. Во время проповедей Мозби читал вслух истории из своей книги, часто хорошие, но в том числе он читал и слова, дописанные им за несколько дней до проповеди, которые были вообще не историями, а заявлениями о том, как европейский бог улучшит жизнь людей Тива.
Однажды, когда Мозби был красноречив, Джиджинги выразил свое восхищение им.
— Знаю, ты высокого мнения обо всех своих проповедях, но сегодняшняя была особенна хороша.
— Спасибо, — улыбаясь, ответил Мозби. А потом спросил: — Почему ты сказал, что я высокого мнения обо всех моих проповедях?
— Потому что надеешься, что люди захотят прочитать их через много лет.
— Я не надеюсь. С чего ты это взял?
— Ты записал их до того, как принес. Прежде чем кто-то услышал проповедь, ты записал ее для следующих поколений.
Мозби рассмеялся.
— Нет, я не поэтому записываю их.
— Тогда почему? — Он знал, что это не для людей где-то далеко, потому что иногда посыльные приходили в деревню, чтобы принести бумагу Мозби, но они никогда не забирали у него листы с проповедями.
— Я записываю слова, чтобы не забыть, что хочу сказать во время проповеди.
— Как ты можешь забыть то, что хочешь сказать? Мы с тобой разговариваем сейчас и никому для этого бумага не нужна.
— Проповедь отличается от общения. — Мозби задумался. — Я хочу быть уверен, что читаю проповеди как можно лучше. Я не забуду, что хочу сказать, но могу забыть лучший способ. Если я не запишу, мне надо будет беспокоиться. Но запись слов не только помогает мне помнить. Она помогает мне думать.
— Как она помогает тебе думать?
— Хороший вопрос, — заметил он. — Странно, не так ли? Не знаю, как объяснить, но записывание помогает мне решить, что я хочу сказать. Там, откуда я родом, есть старая пословица:
— Да, — ответил Джиджинги из вежливости. Было совсем непонятно. Миссионер еще не был стариком, но у него, наверно, ужасная память, просто он не хочет признаваться. Джиджинги рассказал своим ровесникам, и те несколько дней шутили по этому поводу. Когда они болтали, то добавляли: «Ты запомнишь? Это поможет», — и изображали, как Мозби пишет за столом.
Однажды вечером следующего года Коква объявил, что расскажет историю о том, как тивы распались на разные кланы. Джиджинги взял с собой бумажную версию, поэтому мог читать историю одновременно с повествованием Коквы. Иногда Джиджинги следовал за рассказом, но часто сбивался, потому что слова Коквы не совпадали с написанным на бумаге. Когда Коква закончил, Джиджинги сказал ему:
— Ты не рассказал историю точно так же, как в прошлом году.
— Глупости, — ответил Коква. — Когда я рассказываю историю, она не меняется, и неважно, как много времени прошло. Попроси меня рассказать ее через двадцать лет, и я расскажу точно так же.
Джиджинги указал в бумагу, которую держал:
— Эта бумага — история, которую ты рассказал в прошлом году, и есть много отличий. — Он выбрал запомнившуюся. — В прошлый раз ты сказал: «Уйенги захватили женщин и детей и увели их в рабство». В этот раз «Они забрали в рабство женщин, но на этом не остановились: они взяли даже детей»
— Это то же самое.
— Это та же история, но ты рассказал ее по-другому.
— Нет, — ответил Коква. — Я рассказал так же, как и раньше.
Джиджинги не хотел пытаться объяснять, что такое слова. Он заметил:
— Если бы ты рассказывал как раньше, ты бы каждый раз говорил «Уйенги захватили женщин и детей и увели их в рабство».
Секунду Коква смотрел на него в изумлении, а потом рассмеялся:
— Ты думаешь, это важно, теперь когда ты овладел искусством писать?
Сэйб, который слушал их перепалку, пожурил Кокву. «Не твоего ума дело судить Джиджинги. То, что ест заяц, не по нраву гиппопотаму. Пусть каждый проводит свое время, как хочет»
— Конечно, Сэйб, конечно, — сказал Коква, метнув насмешливый взгляд на Джиджинги.
Позже Джиджинги вспомнил пословицу, услышанную от Мозби. Хотя Коква рассказывает ту же историю, он может расставлять слова по-разному каждый раз; он был настолько хорошим рассказчиком, что порядок слов не играл роли. Он отличался от Мозби, который не допускал импровизации во время проповедей; для него слова были самым важным. Джиджинги понял, что Мозби записывал проповеди не из-за плохой памяти, а потому что искал особую расстановку слов. Как только он находил желаемую, он мог придерживаться ее так долго, как хотел.
От любопытства Джиджинги постарался представить, что ему придется проповедовать, и начал записывать, что будет говорить. Сидя на корне мангового дерева с блокнотом, подаренным Мозби, он составил проповедь о тсаве, качестве, которое позволяло одним мужчинам побеждать других, и которое Мозби не понимал и отвергал как глупости. Когда Джиджинги прочитал первую версию одному из сверстников, тот объявил ее ужасной, что привело к короткой потасовке между ними, но позже Джиджинги пришлось признать правоту сверстника. Он попытался переписать проповедь второй раз, а затем и третий, после чего устал и забросил это дело.
Упражняясь в письме, Джиджинги начал понимать, что имел в виду Мозби; писать — значит не просто сохранять чьи-то слова; это может помочь тебе решить, что сказать, до того, как ты это скажешь. И слова — это не только части разговора; они так же и части мышления. Когда ты записываешь их, ты можешь хватать мысли, как кирпичи в руках, и собирать их разными способами. Написание позволяет смотреть не так на свои мысли, как когда ты только произносишь их; и, глядя на запись, можно их улучшать, делать сильнее и продуманнее.
#
Психологи различают семантическую память — знание общих фактов, и эпизодическую память — набор личного опыта. Мы используем технологические устройства для семантической памяти с тех пор, как изобрели письмо: вначале книги, затем поисковые системы. Но ранее мы сопротивлялись таким изобретениям в отношении эпизодической памяти; мало у кого есть столько же дневников и фотоальбомов, сколько обычных книг. Очевидная причина — удобство; если мы искали книгу о птицах Северной Америки, нам нужно взять написанную орнитологом, но если мы искали дневник, нам нужно написать его самим. Но я также подозреваю другую причину: подсознательно мы считаем наши эпизодические воспоминания неотъемлемой частью наших личностей и неохотно воплощаем их во внешнюю форму, низводя их до книг на полке или файлов на компьютере.
И это может измениться. Годами родители запечатлевали каждую минуту жизни детей, поэтому даже если дети не носили персональных камер, их ЖиВи уже были практически составлены. Нынче родители позволяют детям носить сетчаточные проекторы во все более раннем возрасте, поэтому могут пожинать плоды вспомогательных программ еще раньше. Представьте, что случится, если дети начнут использовать «Рэмем» для доступа к ЖиВи: их способ познания будет отличаться от нашего, потому что акт вспоминания будет другим. Вместо того, чтобы думать о событии из своего прошлого и видеть его мысленным взором, ребенок будет говорить про себя ссылку на это событие и смотреть видео собственными глазами. Эпизодическая память станет полностью технологически опосредованной.
Очевидный недостаток такой зависимости — вероятность, что люди могут, по сути, страдать амнезией, если программы откажут. Но я беспокоюсь не только о вероятности отказа технологий, но и об их успехе: как изменится постижение себя, если видеть свое прошлое только через немигающий объектив видеокамеры? Кроме контура обратной связи, сглаживающего неприятные воспоминания, существует и такой, который романтизирует детские воспоминания, и разрушение этого процесса будет иметь последствия.
Самый ранний день рождения, который я помню, — мой четвертый; помню, как задувал свечи на торте, с дрожью срывал оберточную бумагу с подарков. Видео нет, но есть фотографии в семейном альбоме, и они согласуются с тем, что я помню. На самом деле, подозреваю, что сам уже не помню тот день. Вероятнее, я создал воспоминания, когда впервые посмотрел на фотографии и за много раз потом, когда пропитывал их эмоциями, которые я чувствовал в тот день. Мало-помалу, повторялись такие случаи, и я сочинил себе счастливые воспоминания.
Другое мое раннее воспоминание — игра в гостиной, я толкаю игрушечные машинки, пока бабушка работает за швейной машинкой; она иногда поворачивается и тепло улыбается мне. Фотографий того дня нет, поэтому я знаю, что эти воспоминания мои и только мои. Прекрасная, идиллическая память. Хотел бы я увидеть ее на настоящей пленке? Нет, точно нет.
Относительно роли правды в автобиографии критик Рой Паскаль писал: «С одной стороны существует правда фактическая, с другой стороны — правда чувств писателя, и то, где они пересекутся нельзя указать заранее». Наши воспоминания — это личные автобиографии, и в тот день бабушка особенно памятно улыбалась мне из-за связанных с ней чувств. А если бы видео открыло, что бабушка на самом деле улыбалась неискренне, что она была расстроена неудачным шитьем? Для меня это воспоминания важно из-за ощущения счастья, связанного с ним, и мне не хотелось бы им рисковать.
Кажется, что непрерывное видео всего моего детства было бы полно фактов, но лишено чувств, просто потому, что камеры не могут поймать эмоциональное измерение событий. Как только включается камера, тот день с моей бабушкой становится неотличимым от сотен других. И если бы я повзрослел и имел доступ ко всем видеозаписям, то не мог бы приписать большую эмоциональную значимость какому-то одному дню, не было бы ядра, вокруг которого могла бы вырасти ностальгия.
А какие будут последствия, когда люди смогут заявить, что помнят свое младенчество? Я готов представить, когда вы спрашиваете молодого человека о его самом раннем воспоминании, и он сбит с толку; в конце концов, у него есть видео, датируемое днем его рождения. Неспособность помнить первые несколько лет нашей жизни — что психологи называют детской амнезией — может кануть в Лету. Родители больше не расскажут детям анекдоты, начинающиеся со слов: «Ты этого не помнишь, потому что тогда едва начинал ходить». Если детская амнезия — характерное свойство детства, то подобно уроборросу — змее, поедающей себя— наша молодость будет стерта из нашей памяти.
Часть меня не хочет этого, стремится защитить детей, чтобы они видели начало своей жизни в легкой дымке, спасти их изначальные воспоминания от замены холодным безэмоциональным видео. Но, возможно, дети будут так же тепло относится к своим абсолютным цифровым воспоминаниям, как и я к своим несовершенным органическим.
Люди состоят из историй. Наши воспоминания — не объективный сборник каждой прожитой секунды; они — рассказы, состоящие из избранных моментов. И поэтому даже когда мы проживаем те же события как другие личности, мы никогда не составим идеальных рассказов: критерии отбора моментов отличаются для каждого из нас и отражают наши личности. Каждый из нас замечает какие-то детали, обращающие на себя внимание, и вспоминает то, что важно для него, и рассказы, которые мы пишем, в свою очередь приобретают форму наших личностей.
Но интересно, если все будет помнить всё, сгладятся ли наши различия? Что случится с нашим ощущением своего «я»? Мне кажется, идеальная память не может быть рассказом, так же как неотредактированная запись камеры слежения не может стать художественным фильмом.
#
Когда Джиджинги было двадцать, в село пришел чиновник из администрации, чтобы поговорить с Сэйбом. Он взял с собой молодого тива, который посещал школу при миссии в Кацина-Ала. Администрация пожелала иметь запись всех споров племенных судов, поэтому приставила к каждому вождю одного такого юношу в качестве писца. Но Сэйб сказал офицеру:
— Знаю, у вас нет достаточно писцов для всей земли тивов. Здесь Джиджинги обучился письму; он может быть нашим писцом, а вы можете отправить вашего мальчика в другое село.
Чиновник устроил экзамен Джиджинги, но Мозби учил хорошо, и в конце концов чиновник согласился назначить Джиджинги писцом Сэйба.
Когда чиновник ушел, Джиджинги спросил Сэйба, почему он не захотел взять писцом мальчика из Кацина-Алы.
— Никому из школы при миссии нельзя доверять, — ответил Сэйб.
— Почему? Разве европейцы воспитали из них лжецов?
— Отчасти это их вина, но и наша тоже. Когда годы тому европейцы набирали мальчиков для школ при миссиях, большинство старейшин отдало ребят, от которых хотели избавиться, бездельников и мятежников. Теперь они возвращаются и не чувствуют родства ни с кем. Они орудуют своим умением писать, как большим пистолетом; они требуют от своих вождей найти им жен, иначе начнут писать клевету и заставят европейцев найти других вождей.
Джиджинги знал мальчика, который всегда жаловался и искал способы избежать работы; было бы ужасно, если бы кто-то такой одержал верх над Сэйбом.
— Ты не мог сказать об этом европейцам?
— Многие пытались, — ответил Сэйб, — Маишо из клана Кванде, который предупредил меня о писцах; в Кванде они уже давно. Маишо повезло, что европейцы поверили ему, а не лжи писца, но он знал о других вождях, которым посчастливилось меньше; европейцы часто верят бумаге, а не людям. Не хочу испытывать судьбу. — Он серьезно посмотрел на Джиджинги. — Ты — мой родственник, Джиджинги, и родня каждому в этом селе. Я доверяю тебе писать то, что я говорю.
— Да, Сэйб.
Суд племени проходил каждый месяц с утра до вечера три дня подряд и всегда привлекал зрителей, иногда так много, что Сэйбу приходилось требовать, чтобы все сели, да бы все могли слышать и видеть происходящее на суде. Джиджинги садился рядом с Сэйбом и записывал детали каждого дела в книгу, оставленную чиновником. Хорошая работа; ему платили из денег, собранных с участников спора, и ему давали не только стул, но и маленький стол, которым позволялось пользоваться не только во время суда. Жалобы, с которыми обращались к Сэйбу, отличались — то об украденном велосипеде, то об ответственности соседа за неурожай — но в основном приходилось разбираться с женами. В одном из споров Джиджинги записал следующее:
«Гирги, жена Умема, убежала из дома и вернулась к своим родственникам. Ее родственник, Анонго, пытался убедить ее остаться с мужем, но Гирги отказывается, и Анонго ничего не может поделать. Умем требует вернуть калым1 в 11 фунтов, который он заплатил. Анонго говорит, что денег у него нет, тем более, что калым был только 6 фунтов.
Сэйб пригласил свидетелей с обеих сторон. Анонго говорит, что свидетели у него есть, но они сейчас путешествуют. Умем предоставляет свидетеля, и тот дает присягу. Он подтверждает, что сам отсчитывал 11 фунтов, которые Умем заплатил Анонго.
Сэйб просит Гирги вернуться к своему супругу и быть хорошей женой, но она отвечает, что более не может оставаться с ним. Сэйб приказывает Анонго вернуть Умему 11 фунтов, срок первого взноса — три месяца, когда урожай можно будет продавать. Анонго соглашается»
Это был последний спор дня, и к тому времени Сэйб явно устал.
— Продавать овощи, чтобы вернуть калым, — сказал он, качая головой. — Когда я был маленьким, такого не было.
Джиджинги знал, что это значит. В прошлом, рассказывали старейшины, вы производили обмен подобными предметами: если нужна коза, можно было обменять ее на цыплят; если нужна жена, нужно было пообещать одну из своих родственниц семье жены. Потом европейцы сказали, что больше не будут принимать овощи в оплату налогов, требуя оплаты в монетах. Скоро все могло быть обменяно на деньги; их использовали для покупки всего, от тыквы до жены. Старейшины считали это бессмыслицей.
— Старые дороги стираются, — согласился Джиджинги. Он не сказал, что молодым соотечественникам нравится новый уклад, потому что европейцы также постановили, что калым можно платить, только если женщина согласна выйти замуж. В прошлом девушку могли пообещать старику с гнилыми зубами и больному проказой, и выбора у нее не было. Теперь женщина могла выйти замуж за мужчину, который ей нравился, если ему было по силам заплатить калым. Джиджинги и сам копил деньги на свадьбу.
Иногда Мозби приходил посмотреть, но судебные разбирательства сбивали его с толку, и после он часто задавал вопросы Джиджинги.
— Например, был спор между Умемом и Анонго о размере уплаченного калыма. Почему клятву давал только свидетель? — спросил Мозби.
— Чтобы убедиться, что он в точности расскажет, как все произошло.
— Но если бы Умем и Анонго поклялись, это тоже гарантировало бы, что они расскажут правду. Анонго мог соврать, потому что не давал клятвы.
Поделиться книгой: