Шалость

Я прекрасно знаю, что несходство ваших характеров и привычек делало вас несколько чуждыми друг другу, но природа создает в крови такие связи, которых ничто не в состоянии порвать, как бы слабы они ни были. В таком именно отношении находились друг к другу Вы и г-н де Шомюзи. Г-н де Морамбер равным образом не имел со своим братом сходства во вкусах, но это не помешает ему остро отозваться на его гибель, — чувство, которое Вы с ним, несомненно, разделите. Бывают часто в семьях люди, подобные г-ну де Шомюзи, которые приносят с собой меньше доброй славы, чем неприятностей, и чей образ жизни рисковал бы подорвать добрую репутацию семьи, если бы высоконравственное поведение остальных ее членов не уравновешивало все порицания, вызываемые прискорбным распутством одного из них. У многих семейств имеются свои тайные заботы. Г-н де Шомюзи был непрерывным огорчением для нашей семьи. Надо сознаться, он являлся постоянной угрозой позора и скандала и внушал нам вполне понятный ужас беспутством своего характера и неразборчивостью любовных влечений. Каким же образом человек благородного происхождения, обладающий таким умом и природными дарованиями, дошел до подобной степени пьянства и разврата? Г-н Морамбер и я часто ставили перед собой этот вопрос, когда, проведя с г-ном де Шомюзи, и не без удовольствия, несколько минут за беседой, мы видели, как он снова спешит вернуться в свою клоаку. Его влекла туда какая-то непобедимая тайная сила, владевшая самыми темными уголками сердца и сокрушавшая лучшие намерения. Некоторым извинением может служить ему то, что он родился с пылкостью страстей и одержимостью желаний, которые толкали его к женщинам с ужасающей стремительностью. Он шел к ним ради них самих, не ища в них того, что могло бы объяснить такую склонность, ставшую в нем чем-то вроде слепой и деспотической потребности, которой он до такой степени отдавал себя, что эта бешеная власть заставляла его опускаться на дно, подвергая риску иметь дело с самыми недостойными людьми и вращаться в самом опасном и гнусном обществе. Увы! Ваш бедный брат дорого заплатил за свои заблуждения и отвратительные поступки. Жестокая скоропостижная смерть не дала ему возможности примириться с небом, и — я боюсь — он отправился туда с душой, до конца изъеденной грехом.

И не болезнь положила конец жизни г-на де Шомюзи, ибо ничто не могло бы сокрушить его железного здоровья.

Во время отъезда г-на де Морамбера ко двору великого герцога г-н де Шомюзи явился пожелать счастливого пути путешественникам. Я присутствовала при этом свидании, так как не люблю, когда мои сыновья встречаются со своим дядей. Я всегда боялась, чтобы он какими-нибудь неблагоразумными словами не внушил им недостойных мыслей. Мне было бы в высшей степени неприятно, если бы г-н де Шомюзи имел на них хотя бы самое ничтожное влияние. Впрочем, нужно это признать, он всегда воздерживался от всяких попыток такого рода. В этот день г-н де Шомюзи казался озабоченным и, видимо, желал побеседовать со мной, как обычно. Я приготовилась к тому, чтобы его выслушать, но он не пошел мне навстречу и удалился, не сказав ни слова. Немного погодя я получила от него записку, где он спрашивал, когда и в котором часу ему можно будет посетить меня на будущей неделе. Я указала ему несколько сроков и часов, за исключением тех, когда у меня обедают или когда кто-нибудь бывает, так как он желал говорить со мной наедине. Свой ответ я велела отнести в гостиницу, где он проживал и которая носила название «Польская Армия». Он поселился в ней после того, как выехал из прежнего трактира под вывеской «Шпага». Такая перемена адреса была вполне в его привычках. В эти дни г-н де Шомюзи не появлялся. Погода была скверная, падал снег, за которым вскоре последовал сильный ветер. На улицах было не очень приятно. Зима стоит в этом году суровая.

Непогода, казалось, установилась прочно и длилась вплоть до назначенной недели. В прошлую среду, которая была как раз тем днем, когда у меня кто-нибудь обедает, непогода усилилась. Дул бешеный ветер, шел ледяной дождь. Слышно было, как капли стучали в стекла, и, несмотря на колпачки, свечи мигали при каждом порыве ветра. Я была уверена, что никто не рискнет идти ко мне в такую погоду, и мне придется обедать tête-à-tête с президентом де Рувилем. Впрочем, я ничего не имела против. Г-н де Рувиль очень неглуп, а после обеда мы можем начать с ним партию в реверзи[1]. Но, несмотря на бурю, я была обманута в своих ожиданиях. Когда садились за стол, нас было уже четыре дамы и шесть кавалеров. Такое количество друзей тронуло меня чрезвычайно. Я очень благодарила их за твердое желание развлечь меня в моем одиночестве. Это привело меня в хорошее настроение, и обед начался весьма весело. Четыре дамы: г-жа де Блэзэ, г-жа де Вардонн, графиня д'Антильи и я; кавалеры: д'Антильи, де Блэзэ, де Валентон, граф д'Эстрак, англичанин мистер Смитсон, г-н де Бридо и президент, к которому была обращена тысяча комплиментов за то, что он, невзирая на подагру, рискнул подвергнуться ярости Борея. Из этого шутя вывели заключение, что он влюблен в меня и пользуется отсутствием г-на де Морамбера, чтобы достичь своей цели. Не соглашаясь с этим, г-н президент сознался, что он достоин некоторой похвалы за то, что прибыл в такую дурную погоду еще потому, что, выходя из кареты, чуть не был сбит с ног женщиной и весьма подозрительным мужчиной, которые, словно устроив засаду, прятались в подъезде дома. Президент добавил, что в этом нет ничего удивительного, что улицы весьма небезопасны в такое время, что они так и кишат любителями легкой наживы и что в Париже наблюдается большое число самых невероятных ограблений. Не лучше дело обстоит и в провинциях, ибо там отмечено немало случаев грабежа, произведенного с замечательной дерзостью.

Некоторое время беседа придерживалась этой темы. Рассказывались истории про фальшивомонетчиков и авантюристов, про разбойников и грабителей в масках. Потом все уселись за карточные столы. Моими партнерами были г-жа де Блэзе, г-н де Бридо и г-жа д'Антильи. Я только что объявила свою игру, как вдруг крик, донесшийся с улицы, заставил нас вздрогнуть над разложенными картами. В это самое мгновение непогода завыла еще бешеней, а дождь изо всей силы застучал в стекла. Однако мы уже совсем собрались продолжать партию, как опять в передней послышался человеческий голос и чьи-то шаги. При этом шуме каждый из нас обратился в слух. Я уже видела, что г-н д'Эстрак направился к двери, за которой раздавались голоса и шум, как вдруг эта дверь внезапно распахнулась от порыва ветра, заставившего задрожать пламя свечей, и на пороге, поддерживаемый под мышки лакеями, почти в лежачем положении, со шляпой, сдвинутой на затылок и разодранным плащом, появился г-н де Шомюзи. Лицо его было бледнее воска, а правую руку он прижимал к груди. При этом зрелище мы все поднялись с мест, при грохоте опрокинутых кресел и звоне жетонов, катящихся по паркету. Опередив меня, кавалер де Валентон бросился к г-ну де Шомюзи одновременно с мистером Смитсоном, но как только они наклонились над ним, г-н де Шомюзи, икнув, брызнул им в лицо целым фонтаном крови и, несмотря на то, что его поддерживали слуги, повалился на пол, где его шляпа докатилась до ног г-жи де Вардонн.

В страшном смятении все склонились к г-ну де Шомюзи, которого продолжало рвать кровью, бегущей целыми потоками. Мистер Смитсон, немного понимающий в медицине, стал возле него на колени. Г-да д'Эстрак и де Бридо держали каждый по свече, чтобы ему было светлее. Г-н де Блэзэ закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, а г-н президент собирал рассыпавшиеся жетоны. В это время мистер Смитсон раздевал г-на де Шомюзи, расстегивал его жилет и отворачивал рубашку. Показалась рана — красное пятно на белой коже. Во время этой операции г-н де Шомюзи сделался еще бледнее. Он оставался неподвижным, и, казалось, одни только его глаза продолжают жить. Он смотрел на меня так, как будто хотел мне что-то сказать. Я наклонилась над ним; губы его дрогнули. Он попытался пробормотать несколько слов, в которых, как мне показалось, хотел назвать какое-то имя, но новый поток горловой крови заставил его задохнуться. Зрачки потускнели, все тело вытянулось так резко, что отскочила пуговица жилета. Он сделал еще несколько коротких движений и застыл в неподвижности. Он был мертв. Мистер Смитсон поднялся с пола. На скверном французском языке он объяснил, что у г-на Шомюзи пробиты легкие. Удар был нанесен с необычайной помощи остро отточенного оружия. В это время Люцерн, нечто вроде Вашего Аркенена, сбежал вниз и стал опрашивать кучеров карет. Но, найдя убежище в кабачке напротив, они ничего не видели и не слышали. Вероятно, г-ну де Шомюзи был нанесен удар в то время, когда он дергал за звонок у входной двери. Виновниками преступления являлись, по-видимому, та женщина и подозрительный мужчина, которые толкнули г-на президента де Рувиля. Кучер г-на де Бридо, направлявшийся в кабачок к своим товарищам, обернулся на крик, который испустил г-н де Шомюзи, и увидел женщину и мужчину, пустившихся в бегство. Не интересуясь больше ими, он присоединился к веселой компании. Поиски, предпринятые сообразно этим указаниям г-ном лейтенантом полиции, не дали никакого результата. Удалось только узнать, что за несколько дней до преступления г-н де Шомюзи принял в гостинице «Польская Армия» одну даму, не похожую ни на одну из его прежних посетительниц. Г-н де Шомюзи провел ее в свою комнату, в которой немного спустя служанка слышала шум какой-то ссоры. Дама вышла ночью, и никто из лакеев не мог рассмотреть ее лицо.

Это печальное событие, произошедшее в отсутствии г-на де Морамбера, не принадлежит, однако, по своей природе к тем случаям, которые могли бы прервать его путешествие, ибо он и его брат никогда не были сильно привязаны друг к другу. Я держусь именно такого мнения и потому сочла излишним извещать его Об этой смерти. Он узнает о ней со всеми подробностями после своего возвращения, ибо нельзя рассчитывать на то, что его предупредят об этом раньше. Г-н де Шомюзи жил в большом отчуждении от света, который довольно долго держался от него в стороне по причине его распутного образа жизни. Поэтому его смерть пройдет там незамеченной, и г-н де Морамбер узнает о ней, когда уже на нее ляжет забвение, тем более что содействие г-на президента де Рувиля и г-на лейтенанта полиции, его добрых друзей, позволяет произвести похороны г-на де Шомюзи с весьма уместной в данном случае скромностью. Все это дело не дало никакого повода для рассуждений газетчиков, не вызвало любопытства людей, занимающихся литературой. Мы опустили в землю тело г-на де Шомюзи на маленьком кладбище Пикпюс. Там будет он ожидать небесного суда. Да простятся ему небесным милосердием все его заблуждения! Я послала забрать у трактирщицы его вещи. Если их осмотр представит какие-либо интересные частности, я Вам напишу о них. От этой же трактирщицы, которая думала, что г-н де Шомюзи просто куда-то уехал, и с которой он охотно пускался в откровенности, узнали, что г-н де Шомюзи был весьма стеснен в средствах и, находясь в отчаянном положении, издержал все свои сбережения. Он говорил, что собирается отправиться на Острова, а в тот самый день, когда эта неизвестная дама приходила к нему в гостиницу, без сомнения, за тем, чтобы вытянуть у него несколько луидоров, решил продать довольно большой бриллиант, который у него еще сохранился. Быть может, этот самый бриллиант и был причиной смерти г-на де. Шомюзи; быть может, для того, чтобы похитить этот камень, о существовании которого им было хорошо известно, негодяи и убили г-на де Шомюзи, спрятавшись в засаду возле моего подъезда? Что бы там ни было, эта смерть является трагическим концом того эпикурейского существования, которое вел г-н де Шомюзи. Я уверена, мой дорогой брат, что Ваше доброе сердце будет этим впечатлено. К тому же смерть — всегда смерть, и гибель наших близких внушает нам некоторые размышления, некоторые переживания, обращенные к нам самим. Мне хотелось бы, чтобы это письмо нашло Вас в добром здравии и чтобы подобные переживания не вызвали у Вас никаких тягостных предчувствий. Я напишу Вам все новости, которые узнаю о славном путешествии г-на де Морамбера при дворе великого герцога. И я обрету в них гораздо больше интереса и удовольствия, чем в том, что принуждена была сделать, касаясь гибели г-на де Шомюзи при уже известных Вам обстоятельствах.

Примите уверение, мой дорогой брат, в том, что, питая должные чувства, я остаюсь Вашей преданнейшей невесткой и сестрой.

Маркиза де Морамбер

Париж, 17 декабря 1738 г.

Еще одно письмо, мой дорогой брат! Я думала, что все уже кончено с этим г-ном де Шомюзи, и вот видите, снова собираюсь говорить с Вами о нем. Если во время своей жизни этот ужасный человек часто бывал несносным, то и дальше он угрожает быть таким же, несмотря на то, что его уже больше не существует. Судите сами поэтому о моем удивлении, когда вчера сестра-привратница из монастыря Вандмон в предместье Руль явилась в мою приемную и заявила о своем желании говорить со мной. Так как я не люблю подобных посещений, кончающихся обыкновенно выпрашиванием пожертвований и просьбами о чем-либо похлопотать, моим первым движением было отделаться от этой монахини, но ввиду того, что привратница упорствовала и утверждала, что ей поручено передать мне письмо от г-жи де Грамадэк, своей настоятельницы, я переменила свое решение. Эти монастыри, где воспитываются девушки хороших фамилий, часто бывают рассадниками невест, и, хотя мой старший сын еще очень молод, не было ничего удивительного в том, что какая-нибудь особа услышала отзывы о его нравственных достоинствах и уже строила относительно него планы будущего. Привратница, приведенная в мою комнату, протянула мне конверт, прося вскрыть его в ее присутствии, чтобы иметь возможность, если это понадобится, передать настоятельнице мой ответ на словах. Я так и сделала. Переписываю для Вас то, что я прочла.

Маркиза!

Ваше родство с г-ном де Шомюзи извинит свободу, с которой я говорю о нем. Мне приходилось несколько раз посылать ему письма с просьбами о деньгах по адресу, который он мне сам же указал, то есть в гостиницу «Шпага» в квартале, именуемом «Болото». Эти письма остались без ответа, и я распорядилась, чтобы последнее из них было отнесено ему лично нашей привратницей, которой сказали, что г-н де Шомюзи больше там не живет и что он выбыл неизвестно куда. Не зная, где его теперь искать, я принуждена рассказать Вам о том положении, в котором он нас оставил. Устав нашей общины требует, чтобы плата за наших пансионерок вносилась по третям года, и вот уже целый год, как мы не получаем того, что нам должен г-н де Шомюзи за содержание и воспитание девицы, которую он поместил к нам шесть лет тому назад и за которую до сих пор очень аккуратно выплачивал причитающуюся сумму. Эта юная особа, которой в настоящее время около шестнадцати лет, удовлетворяет нас во всех отношениях, и мы испытали бы большое сожаление при необходимости с нею расстаться, тем более, что г-н де Шомюзи представил ее нам как сироту, и потому еще, что она во всех отношениях достойна внимания. Поэтому мы были бы весьма Вам признательны, если бы Вы попросили г-на де Шомюзи внести порядок в выплату нам денег без запозданий, которые мы можем приписывать только какому-либо важному занятию, нарушающему его привычки и об успехах которого мы будем молиться так же, как и о Вас, маркиза, если Вы захотите помочь этому делу, поручаемому Вам с доверием и уважением Вашей служанкой о Господе.

Грамадэк.

Подумайте только, каково было мое удивление при чтении этого письма! Что означают этот монастырь, эта воспитанница, которую г-н де Шомюзи содержал на свои последние гроши? Где он отыскал эту голубку, из какого гнезда она к нему упала? Что станем мы делать с этой неожиданной родственницей, свалившейся нам на голову?

Все эти вопросы теснились на моих устах, и дух мой рвался в бой. На этот раз г-н де Шомюзи перешел всякие границы. Кто бы мог подумать, что он был опекуном! Эта комедия показалась мне игрой дурного вкуса. Опекунство, без сомнения, прикрывало тайное отцовство, по отношению к которому он, даже будучи таким распутником, пожелал, однако, выполнить все обязательства. Но кому же, однако, был обязан он этим незаконнорожденным ребенком, так внезапно появившимся на нашем горизонте? Имел ли он в своем распутстве какую-либо возвышенную связь, в которую входило чувство любви и о которой напоминало ему это дитя? Было ли участие, которое он принимал в этом ребенке, искуплением каких-либо угрызений совести или же просто он видел в нем предупреждение своей испорченности? Не была ли эта девочка, которую с такой заботливостью он воспитывал, предназначена стать жертвой его старческих удовольствий, жертвой, заранее выбранной в запас для удовлетворения порочных склонностей; не была ли она невинным существом, купленным у недостойной матери на одном из тех гнусных рынков, которые одинаково позорят и того, кто предлагает товар, и того, кто его берет? На кого могла быть похожа эта шестнадцатилетняя загадка и какое имя она носила?

Я была охвачена одновременно и удивлением, и гневом, и любопытством, в то время как сестра-привратница, испуганная действием принесенного ею письма, расточала поклоны и в ужасе перебирала свои оливковые четки. Надо сознаться, я достоинством своей осанки и благородством черт смущаю простую чернь; уважение, которое я ей внушаю, легко переходит в трепет при виде признаков моего нетерпения и раздражения. Бедная монахиня не знала, куда деваться, и, я думаю, охотно пустилась бы в бегство. Однако я овладела собой. Необходимо было пролить свет на это дело; я сказала посланной, что послезавтра приеду в монастырь Вандмон, чтобы поговорить с сестрой Грамадэк. Это мне казалось самым удобным выходом из положения. Г-жа де Грамадэк должна была находиться в курсе обстоятельств, она только с доброго согласия могла принять этого подкидыша в среду благородных девиц, воспитывающихся в монастыре Вандмон. Она разъяснит мне все, что касается ребенка, которого г-н де Шомюзи оставил нам в воспоминание о себе и который принесет нам немало забот. Негодование, внушенное мне этим поступком, заставляет меня писать Вам в надежде, что и Вы разделите мои чувства. Они превысили бы всякую меру, если бы отсутствие г-на де Морамбера не позволяло мне действовать по своему усмотрению. Я чувствую себя удовлетворенной уже тем, что он может избежать таким образом всех забот, связанных с этим делом. Обо всем дальнейшем я поставлю Вас в известность. Примите мои уверения в чувстве дружеского расположения к Вам.

Маркиза де Морамбер.

Париж, 21, декабря 1738 г.

Милый брат, монастырь Вандмон в Руле — это очень хорошее здание, расположенное на окраинах предместья. Фасад его не блещет красотой, но самый дом, в своем расположении, прекрасно соответствует той цели, к которой оно предназначено. Г-жа де Грамадэк оказала мне честь, дав мне возможность посетить все его уголки. Дортуары там просторные, в классах много воздуха, дворы обширны, а капелла выстроена со вкусом. Сестры носят светло-серую одежду с белым нагрудником, наплечник и чепец. Все это особы, достойные уважения, а некоторые из них, как г-жа де Грамадэк, происходят из благородных фамилий. Есть даже такие, которые производят впечатление образованных и способных быть преподавательницами. А что касается остальных, то пусть им господь поможет! Все эти монахини присматривают за шестьюдесятью девушками, частью из дворянских семейств, частью из буржуазных, между которыми не допускается иных различий, чем заслуги и добродетель. Их учат правописанию, грамматике, истории, счету, очень много катехизису, шитью, немного литературе, рисованию и музыке. Во время уроков не терпят лености, а во время перемен как можно меньше допускают частных разговоров. Игры вменяются в обязанность. В определенные дни воспитанницы могут принимать визиты в приемной. Для танцев и для преподавания манер к ним приходят частные учителя, Воспитание в общем очень хорошее, дисциплина не очень суровая, но проводится твердо. Тем не менее девиц не отделяют от света. Отголоски светской жизни достигают ушей воспитанниц, которые находят удовольствие в мечтаниях о том, как они позднее займут там свое место. В Вандмоне часто выходят замуж. Г-жа де Грамадэк — великая мастерица в брачных делах. Она подобрала бесчисленное количество союзов. Это ее единственная гордость. Одежда монахини не скрывает ее еще достаточно приятного вида. Она приняла меня с самым отменным почетом, принося извинения за вынужденную экономию в угощении, но я быстро покончила со всеми предисловиями, перейдя к цели моего посещения и к удивлению, которым оно было вызвано.

Г-жа де Грамадэк выслушала меня очень благосклонно и внимательно. Она начала с того, что засвидетельствовала мне свое огорчение по поводу смерти г-на де Шомюзи. Я сочла нужным прибегнуть в беседе с ней к некоторой откровенности и не скрывать плачевных обстоятельств этого дела. Наскоро я рассказала ей о том образе жизни, который вел г-н де Шомюзи. Мои слова, казалось, ее мало удивили; они не помешали ей начать похвальное слово г-ну де Шомюзи, превознося сквозящую во всех его движениях доброту и приятность обращения. Я ничего не возражала ей, но сама горела нетерпением поскорее проникнуть в суть дела. Откуда г-н де Шомюзи извлек эту девушку, когда и каким образом привел он ее в Вандмон? Короче — что знала г-жа де Грамадэк о настоящем происхождении своей воспитанницы? Г-жа де Грамадэк с большой готовностью отвечала на все эти вопросы, и вот что мне удалось от нее узнать.

У г-жи де Грамадэк был двоюродный брат по имени г-н де Шаландр. Этот г-н де Шаландр, по причине забот, порождаемых беспутством его поведения и неустойчивостью нравственных понятий, внушал г-же де Грамадэк сочувствие к трудностям и огорчениям семейств, где существовали подобные люди. В этом отношении ее брат не был ничем лучше нашего г-на де Шомюзи. Испорченный дурными знакомствами и своим пристрастием к карточной игре и кабакам, он постоянно находился в ссоре с правосудием. О нем все время ходили дурные слухи, но его нельзя было упрекнуть в чем-либо серьезном. В один прекрасный день он явился к г-же де Грамадэк в сопровождении г-на де Шомюзи. Во время этого посещения, которое имело место более шести лет тому назад, г-н де Шомюзи испросил у г-жи де Грамадэк позволения поместить в Вандмон сироту, в судьбе которой он был заинтересован. Он назвал ее дочерью одного из своих друзей. Девочка воспитывалась в деревне, у добрых людей, которые не были в состоянии дать ей подходящее воспитание. Ее звали Анна-Клод де Фреваль. Она была очень мила и хороша собой, и было бы досадно не извлечь из ее природных дарований всего, на что она была способна. Г-н де Шомюзи несколько путался во всех этих объяснениях, и г-жа де Грамадэк поняла, что, если она хочет заключить сделку, ей необходимо удовольствоваться этими достаточно сбивчивыми разъяснениями, которые предлагал ей г-н Шомюзи. По его словам, отец Анны-Клод был небогатый, но весьма почтенный дворянин. Что касается матери, то г-н де Шомюзи о ней промолчал. Г-жа де Грамадэк не была удовлетворена этими обиняками, а существование названного дворянина де Фреваля казалось ей сомнительным. Поэтому некоторая тревога совести мешала ей согласиться на просьбу г-на де Шомюзи. Но ее двоюродный брат, г-н де Шаландр, которому она в это время ни в чем не могла отказать, потому что он ей мог оказаться полезным в ведении дела по получению наследства, склонялся, казалось, к тому, чтобы подобная сделка все-таки была заключена. А кроме того, здесь, возможно, шла речь о спасении хотя бы одной души — ибо г-н де Шомюзи не производил впечатления человека, пригодного для воспитания молодых девушек. Анне-Клод де Фреваль в монастыре будет лучше, чем где-либо в другом месте, и поэтому было решено, что г-н де Шомюзи приведет ее завтра же.

С того момента, как г-жа де Грамадэк вошла в приемную, где ее ожидал со своею маленькой спутницей г-н де Шомюзи, она, по ее собственным словам, уже не имела никаких сомнений относительно причин того интереса, который он проявлял к этому ребенку. Правда, между нею и им не было никакого внешнего сходства, но что-то неуловимое убеждало с первого же взгляда, что Анна-Клод была дочерью г-на де Шомюзи. Г-жа де Грамадэк описала мне ее, какой она была в то время: небольшой рост, пропорциональное, достаточно крепкое сложение, тонкие черты, лицо слегка отмечено веснушками. В ее естественности было что-то деревенское. Она казалась боязливой и сдержанной, но в глазах иногда зажигался живой огонек. Одета она была скромно, но очень чисто. В общем — вид совершенной невинности. Такой, какой она была, девочка понравилась г-же де Грамадэк, и после того, как г-н де Шомюзи с родительской нежностью обнял крошку, она велела отвести ее к кастелянше, чтобы там ее снабдили всем необходимым.

Оставшись наедине с г-жой де Грамадэк, г-н де Шомюзи сердечно ее поблагодарил, как человек, освобожденный от большой заботы. Затем, переговорив о всех необходимых условиях, он скрылся. Его больше не видели. Он регулярно вносил плату по третям года до самого последнего времени, когда задержки в выплате замешали меня в это дело и привели к тому, о чем Вы уже знаете.

Получив эти разъяснения, я продолжала расспрашивать г-жу де Грамадэк об Анне-Клод де Фреваль, которую следует называть именно так, чтобы не прибегать к другому имени, и вот что я о ней узнала. С самой первой минуты своего пребывания в монастыре она послушно покорилась всему, что от нее требовали. Она оказалась очень исполнительной, воспитанной, и подруги быстро ее полюбили. У нее был прекрасный характер, который казался откровенным, не будучи нескромным, твердым, но не упрямым, гордым, но не надменным, живым, но не вспыльчивым. В ней было много спокойствия в соединении с внезапными вспышками нетерпения и порывами гнева, которые она умела быстро в себе подавлять. Прекрасно владея собой, она простирала эту способность до крайней сдержанности, так что ни ее подруги, ни монахини, ни даже г-жа де. Грамадэк, которая относилась к ней с любовью, не могли ничего узнать у нее о том, как она жила до Вандмона, как будто этого периода ее жизни вовсе не существовало. За исключением этого вопроса она не была ни скрытной, ни необщительной. Училась охотно, но скорее повинуясь доводам разума, чем природному влечению. Превосходно исполняла то, что ей приказывали, но не вносила ничего от себя. В общем, ею были довольны. У нее было больше понимания религии, чем религиозного чувства и благочестия. Она казалась серьезной, но любила игры и вкладывала в них истинную страстность. Это сказывалось также в ее симпатиях и антипатиях. В тринадцать лет она выдержала большой спор со «старшей», подвергая ее самой бешеной атаке. Именно к этому времени относится единственный большой проступок, в котором ее можно было бы упрекнуть. Однажды между ученицами начала ходить книга, повествующая о подвигах знаменитого разбойника Водона, колесованного на Гревской площади. Эта книга была обнаружена у Анны-Клод де Фреваль. Чтобы наказать виновную, ее заперли в ризницу. Она бежала оттуда, неведомо как, переоделась в платье садовника и была задержана в этом виде в ту минуту, когда пыталась перелезть через монастырскую стену. Этот порыв своеволия и мятежа больше не повторялся. Со слезами Анна де Фреваль выпросила себе прощение у г-жи де Грамадэк, которая позволила себя убедить. С этого момента она перестала быть ребенком и превратилась в юную девушку. Теперь она находится в старшем классе и служит там образцом примерного поведения.

После такого исторического обзора г-жа де Грамадэк предложила мне позвать Анну-Клод в приземную. Но я отклонила ее предложение. Я не хотела встретиться лицом к лицу с этой молодой особой прежде, чем не приму определенного решения на ее счет. За отсутствием г-на де Морамбера мне хотелось бы посоветоваться с г-ном президентом де Рувилем. Он был в состоянии дать хороший совет. Если г-н лейтенант полиции сможет разыскать мать этой девушки, мы ей охотно возвратим ее, потому что г-жа де Грамадэк лишена возможности держать ее дольше в монастыре. Устав Вандмона противится этому, потому что Анна-Клод достигла выпускного возраста. Тем более г-жа де Грамадэк не могла оставить ее у себя послушницей. Это значило бы подвергнуться риску сделать из нее плохую монахиню. Г-жа де Грамадэк, почувствовав, что в настоящую минуту я не хочу ничего говорить об этой внезапной племяннице, предложила мне показать, ее так, чтобы я оставалась незамеченной. Для этой цели она повела меня через коридоры к окну, которое выходило в сад. Он был очень красив, этот сад, со своими длинными аллеями, ведущими к маленьким молитвенным алтарям, и удлиненной площадкой для игр. Был, действительно, час отдыха, и ученицы рассыпались по всему саду. Одни играли, другие разговаривали, третьи прогуливались — по трое, потому что было запрещено составлять дружеские пары. Весь этот маленький мирок представлял чрезвычайно приятное зрелище. Было там и несколько монахинь, тесно окруженных детьми. Мадам де Грамадэк некоторое время искала Анну-Клод де Фреваль. Наконец она показала мне ее в центральной аллее. Анна-Клод шла между двумя своими подругами, обняв их за талию. Это были девица де Виллабон и девица де Керик, обе безупречного поведения и весьма уважаемых фамилий. Дойдя до конца аллеи, они повернулись, и, так как шли теперь прямо на нас, я имела возможность не торопясь рассмотреть эту неожиданную племянницу, которою нас наградил г-н де Шомюзи. У нее действительно была тонкая талия и очень приятное лицо. В ее манере держаться сквозило то достоинство, о котором упоминала г-жа де Грамадэк. Глаза казались прекрасными, а волосы великолепными. Если бы переменить ее форменную одежду на модное платье, эта крошка всюду бы имела успех. Она действительно производила очень милое впечатление и располагала в свою пользу. Но что прячется под этой внешностью и что может обнаружиться за всеми этими видимостями? У женщин так много обманчивого. У девушек тоже. Сердце человеческое полно стольких неожиданностей. Правда, Анна-Клод де Фреваль нежна, терпелива, покорна, очень неглупа, но что мы знаем о ее сердце, о ее душе? Я не могла не вздрогнуть при мысли, что в жилах этой девушки течет слишком горячая кровь г-на де Шомюзи, то есть распутника и гуляки, который всю свою жизнь занимался только любовью, самой низменной и таящей в себе самую позорную страсть Кто может поручиться, что она не унаследовала этого гибельного темперамента и что она, наконец, взяла его только от своего отца? Если половиной того, что у нее есть, девушка обязана г-ну де Шомюзи, то кому она обязана другой половиной? Не примешала ли она к этой опасной крови какую-нибудь другую, более опасную кровь, берущую свое начало из самых нечистых источников? Не было ли это дитя зачато в самых низких плотских наслаждениях? Что несет она в себе из такого мрачного наследства? Таковы были мысли, мой дорогой Вердло, которым я предавалась, покинув монастырь Вандмон, и Вы согласитесь, что они не были неуместными по отношению к тому прекрасному подарку, которым нас наградили. Я знаю, что во многих семьях бывают подобные затруднения, и вопросы, связанные с этой маленькой Фреваль, так же трудно разрешимы, как и те, которые предлагает бедной г-же Грамадэк ее двоюродный брат, о котором она мне говорила и к которому, кончая беседу, она отнеслась с осуждением. По ее речам я могла заметить, что этот молодой человек находится на дороге виселицы и колеса. Будьте же здоровы и не сомневайтесь в том, что я уже счастлива тем, что имею честь пребывать Вашей преданной сестрой

маркизой де Морамбер.

Париж, 9 января 1739 г.

После моего последнего письма я непрестанно размышляла, дорогой брат, на занимающую нас тему, и по поводу нее у меня сложились некоторые соображения, которые, я не сомневаюсь в этом, Вы одобрите вместе со мной, как только я Вам их изложу. Как я уже писала, эта маленькая де Фреваль лишена возможности оставаться дольше в монастыре Вандмон; совершенно необходимо найти место, куда бы мы могли ее поместить. Я прекрасно знаю, что она для нас ничто и что мы вправе совершенно ею не интересоваться. Так я и подумала в первую минуту, потому что, в самом деле, мы ведь совершенно не ответственны за судьбу этого ребенка, рожденного в грехе. Но, поразмыслив немного, я пришла к обратному выводу. Эта девушка только предположительно считается дочерью г-на де Шомюзи, а между тем со временем она может воспользоваться этим обстоятельством во вред нашему роду. Кроме того, все достойные уважения фамилии имеют обыкновение устраивать судьбу своих дочерей, даже незаконных. Действовать другим образом было бы слишком буржуазно и низко, что недостойно дворянских традиций. Как бы ни ронял себя во мнении света г-н де Шомюзи, ведя порочную и беспутную жизнь, все же он принадлежит к нашей семье. Следовало бы даже, в силу такого контраста между ним и нами, подчеркнуть в своем отношении к подобному делу достоинство нашего рода, которому путешествие г-на де Морамбера в свите великого герцога придает еще новый блеск. Последнее соображение должно нам диктовать наши поступки.

Мне хочется сразу же сказать Вам, что я довольно долго беседовала с этой молодой особой. Встреча имела место в приемной монастыря Вандмон. Г-жа де Грамадэк сообщила девице де Фреваль предварительно о смерти ее опекуна, ибо мы условились, что не будет сделано ни одного намека на отцовство г-на де Шомюзи. Услышав об этой смерти, Анна-Клод пролила несколько слез, испытывая истинную скорбь о потере, а быть может, только потому, что показывала себя чувствительной из благопристойности или предчувствуя изменение в своей судьбе. Мне было очень трудно разобрать, какое чувство брало в ней верх, потому что она казалась чрезвычайно скрытной и совершенно непроницаемой. Но, что бы там ни было, она в очень горячих словах выразила свою признательность за все благодеяния г-на де Шомюзи. Я ей сказала тогда о наших намерениях заняться ее судьбой, на что она мне ответила самым светским реверансом. Я воспользовалась этим, чтобы рассмотреть ее поближе, внимательно и во всех подробностях, чему она покорилась, я должна это признать, с самым скромным и послушливым видом.

По мере того как я подвергала ее осмотру, мысли мои прояснились, и я кончила тем, что сказала самой себе: «Нет, милая Анна-Клод де Фреваль, несмотря на ваш осторожный вид и прекрасные манеры, я не возьму вас к себе. Вы красивы, скромны, хорошо воспитаны, признательны; у вас тысяча достоинств, как меня уверяет г-жа де Грамадэк, но, милое дитя, вы — это вы! И этого достаточно, чтобы я держалась на страже против вашей миловидности и вашей молодости. Один бог знает, какие ловушки прячутся под очаровательной внешностью, которою украсила вас природа. Вы слишком хороши, моя милая, и вы станете еще лучше, когда забудете монастырские привычки, чтобы приобрести манеры высшего света. А кроме того, не являетесь ли вы дочерью греха? Кто знает, какой огонь в один прекрасный день зажгут искры ваших глаз в вашей плоти? Дочь наслаждения и страсти, каких только влечений не будут рождать ваши прелести? Правда, я не обвиняю вас в том, что вы предполагаете ими воспользоваться, но кто мне поручится за то, что они не будут действовать на других без вашего ведома, без того, чтобы вы отдали себе отчет в тех последствиях, которые они в состоянии вызвать? Уж не думаете ли вы, что я хочу подвергнуть этим опасностям тех, кто меня окружает? О, я не сомневаюсь в их добродетели, чего совершенно не могу сказать про вас, моя красавица. Г-н де Морамбер самый верный из мужей, но именно его продолжительная верность и допускает возможность когда-нибудь заразиться желанием новизны. Человек его возраста очень чувствителен к очарованию юности и слишком легко идет навстречу обещаниям кокетства. Видите, насколько вы опасны. У меня два сына, и оба они начинают входить в тот возраст, когда дают себя чувствовать призывы плоти. Кто мне скажет, что эти призывы не будут ими услышаны в вашем голосе? Нет, девица де Фреваль, вы никогда не будете жить под моей крышей. Я отыщу вам другое убежище!»

Так мысленно говорила я с этой девушкой, и, однако, она сейчас находится около меня, в эту самую минуту, когда я пишу Вам. Она сидит на скамейке и занимается вышиванием. О чем она думает? О монастыре, где прошли ее счастливые годы, или о внушающих ей беспокойство переменах судьбы? По ее виду ни о чем нельзя догадаться. Она прекрасно владеет собой и умеет управлять чертами своего лица. При своем прощании с г-жой де Грамадэк она вела себя с большим достоинством. Она продолжает быть такой и теперь. С тех пор, как она здесь, я ничего не могу сказать о ней. Я поручила ее бдительности нашей Гоготты Бишлон и позаботилась о том, чтобы она была прилично одета. Вы мне скажете, что ее присутствие в моем доме противоречит тем принципам, которые я Вам высказывала, но разве г-н де Морамбер и его сыновья не находятся в отсутствии? К тому же она долго здесь не останется. В свое время я посажу ее в хорошую карету, дам ей надежных спутников, и она направится по дороге, которую я ей назначу и которая ведет от меня в замок Эспиньоль, где мой beau-frère, барон де Вердло, встретит ее у каретной подножки и возьмет под свое попечение.

Таково, мой дорогой брат, решение, на котором я остановилась ради блага этой девушки и, я должна прибавить, ради Вашего собственного блага. Приближается время, когда Ваше одиночество начнет Вас тяготить, а тяжесть годов не замедлит дать себя почувствовать. Скоро придут такие годы, когда Вы ощутите потребность в чужой помощи, в особенности если подагра начнет затруднять Ваши движения, а все тело будет разбито усталостью; я подумала, что дочь Вашего брата в этом случае могла бы быть для Вас весьма приятной. Она будет всем обязана Вам, и, так как у нее хорошее сердце, она сохранит в нем признательность и захочет показать ее в тех заботах, которыми окружит Вашу жизнь. Забот этих будет много, так как воспитание в Вандмоне готовит не только образованных девушек, но еще и опытных хозяек. Все они предназначены не только к удовольствиям в обществе, но и ко всем подробностям домашних дел. Вы будете иметь около себя особу, способную беседовать с Вами или читать Вам вслух, способную также вести Ваши счета и иметь общее наблюдение за хозяйством. Прибавьте к этому, что воспитанницы монастыря Вандмон обладают знаниями в искусстве шитья, кулинарии и даже медицины. Все это при случае может Вам пригодиться, а после того, как девица Анна-Клод достаточно порадует Ваши глаза в этом мире, она закроет их Вам как можно позднее, окружив Вас заботами и почтением.

Я нахожусь в уверенности, мой дорогой Вердло, что этот проект не может Вам не понравиться и что Вы подпишетесь под ним от всего сердца в воспоминание о несчастном Шомюзи и в предвкушении тех благ, которые даст Вам эта сделка. Не сомневаюсь в том, что мое решение будет одобрено и г-ном де Морамбером. Мне приходилось неоднократно слышать, как он оплакивает одиночество, в котором Вы находитесь и которое, в сущности, вытекает из добровольно принятого Вами образа жизни. Судьба посылает нам счастливое средство для того, — чтобы облегчить Ваше одиночество, и я полагаю, что это средство удивительно к Вам подходит. Вы достаточно долго и с достаточной твердостью придерживались суровости по отношению к женщинам, чтобы в чем-либо опасаться молодой девушки, которая скоро поймет, при первом представившемся случае, что ее нехитрые уловки и незамысловатое кокетство не производят на Вас никакого впечатления. Все это Вас может только позабавить, лишний раз показывая неисправимость женщин, от которых Вы так заботливо удалились, и еще более укрепить Ваше первоначальное мнение. Я знаю, дорогой брат, что Вы будете обходиться с Анной-Клод так, как подобает и как того заслуживает неопределенность ее положения и добрые свойства ее характера. Я убеждена в том, что в свое время она благополучно выйдет из всех своих затруднений. Маленькая нелюдимка, мечтательная и подчас несколько высокомерная, она все же очаровательна. Она уже покорила нашу Гоготту, которая только о ней и говорит. Эта Гоготта будет ее сопровождать в Эспиньоль. Пришлите своего Аркенена для того, чтобы сопровождать карету. В наше время мало доброго говорят о путешествии по дорогам.

Г-н де Морамбер пишет мне, что он не торопится возвращаться. Великий герцог удерживает его, окружая почетом. Я знаю, что Вы разделите мою радость по этому поводу, к которой я присоединяю удовольствие быть Вашей преданной сестрой.

Маркиза де Морамбер.

V

Г-н де Вердло не мог перечитывать этих памятных писем, полученных им одно за другим от г-жи де Морамбер, без удивления, к которому примешивалось некоторое чувство любопытства. Первое из них, извещающее о трагической смерти г-на де Шомюзи, горестно его поразило. Затем, когда г-жа де Морамбер написала о присутствии в монастыре Вандмон этой воспитанницы и о своих предположениях, что ее отцом является г-н де Шомюзи, он испытал еще большее удивление, перешедшее в ошеломляющее изумление, когда г-жа де Морамбер предупредила его о странном подарке, который она посылала ему, по собственному своему почину, даже не спросив у него совета. При этой перспективе, которая нарушала все его привычки и противоречила всем его принципам, г-н де Вердло сразу же обнаружил строптивость. Он ударил в паркет своей тростью, просыпал на жабо содержимое табакерки и целых два часа ходил, ругаясь и жестикулируя, по большой аллее парка; Аркенен, обеспокоенный этой мимикой и этим ожесточением, поспешил к нему навстречу. Г-н де Вердло рассказал своему слуге обо всем происшедшем. При этой исповеди мужественное лицо г-на Аркенена осветилось выражением удовольствия и иронии, как будто приезд в Эспиньоль юной девушки был событием одновременно и комическим, и приятным. Мысль о том, что Гоготта Бишлон будет ее сопровождать и на некоторое время поселится в замке, не являлась для г-на Аркенена неприятной, как равным образом и то, что ему придется гарцевать у каретной дверцы. Таким образом, г-н де Вердло не встретил в Аркенене сочувственного отклика на свое недовольство, которое, несмотря на всю свою искренность, постепенно уступало место любопытству.

В самом деле, на кого могла быть похожа эта особа, охранителем и покровителем которой так бесцеремонно заставила его быть семейственная тирания г-жи де Морамбер? Г-н де Вердло очень внимательно читал те места, где его невестка описывала внешность юной девушки, но не мог с точностью вызвать перед собой ее облика. Для этого ему слишком не хватало опытности в обращении с женщинами. Два лица, которые яснее всего остались в его памяти, это — искаженная яростью страсти маска г-жи Вернон и угловатая суровая физиономия его невестки г-жи де Морамбер. Напрасно пытался он представить между ними внешность девицы Анны-Клод де Фреваль. Мысленно он рисовал ее лицо овальным или круглым, выбирал ей глаза, нос, рот, сопоставляя различные черты, заменяя одни другими, и ни одно сочетание не удовлетворяло его вполне. В конце концов он отказался от возможности создать ей окончательный облик и отложил свои старания до того момента, когда девица де Фреваль сама предстанет перед его глазами. К этому бессилию представить себе то, что ему предстояло увидеть, примешивалось любопытство, нетерпение которого усложнялось некоторыми затруднениями.

В самом деле, что будет он делать с этой неизвестной особой, которую ему так бесцеремонно навязали? Какой тон возьмет он в обращении с нею? Отеческий? Шутливый? Авторитетный? Надменный или дружеский? Как он будет к ней относиться? Примет с радостью? Со снисходительностью? С холодком? Все эти вопросы чрезвычайно беспокоили г-на де Вердло. Волновался он и по поводу помещения. Сначала он предназначил для гостьи большую комнату в главном здании замка, затем нашел, что это будет слишком почетно для особы ее возраста и слишком близко от той комнаты, которую он сам занимает. Наконец он остановился на маленьком помещении в «Старом крыле» и, приняв это решение, распорядился, чтобы там все было приготовлено для новой хозяйки.

Накануне того дня, когда, по расчетам г-на де Вердло, должна прибыть карета, он начал репетировать перед зеркалом жесты и слова, которыми намеревался встретить путешественницу. Он колебался между различными позами и изучал их чрезвычайно старательно, одну за другой. Так же отнесся он и к своему костюму, в котором несколько раз заменил одни части другими. Ему хотелось встретить приближающуюся карету самым достойным образом, потому что прибытие в Эспиньоль этой Анны-Клод де Фреваль являлось для него событием чрезвычайной важности. Г-н де Вердло чувствовал некоторую гордость оттого, что его одного сочли способным надлежащим образом распутать семейное затруднение, причиной которого была смерть г-на де Шомюзи. Его рассматривали как человека, который не в пример прочим может ясно взглянуть в лицо этому щекотливому обстоятельству. Сам он чувствовал себя втайне польщенным, хотя и притворялся наедине с собой, что все это вызывает у него досаду. Короче, у него была своя роль, и ему хотелось сыграть ее как можно лучше.

Между тем приближался полдень, а Любэн с угловой башни все еще не давал знака о подъезжающей карете. Опоздание не внушало г-ну де Вердло особого беспокойства, но тем не менее он испытывал легкую тревогу. Некоторой гарантией безопасности было, впрочем, присутствие Аркенена у каретной дверцы. Раз с ними Аркенен, ничего дурного не может случиться. К тому же карета не заставит себя долго ждать. Тем не менее, видя, что ее все еще нет, г-н де Вердло начал испытывать некоторое нетерпение. Он велел поставить прибор Анны-Клод де Фреваль против себя, и ему было неприятно садиться за стол перед пустым местом. Об этом и размышлял г-н де Вердло, возвращаясь из аллеи, куда он вышел погулять под сенью вязов, прежде чем на землю спустится ночная темнота.

Ночь была совсем близко, и г-н де Вердло уже приходил от этого в дурное настроение, как вдруг мальчик-лакей Любэн ворвался в залу, вопя во все горло острым фальцетом: «Карета, карета!» При этом возгласе г-н де Вердло заторопился к передней. В самом конце двора, в открытых воротах, со звоном бубенчиков и щелканьем бича, с зажженными фонарями, карета вступала в Эспиньоль, предшествуемая Аркененом, который с факелом в руке гордо гарцевал на своей лошади.

Это зрелище переполнило чашу нерешительности г-на де Вердло. Оставался еще один пункт, о котором он позабыл подумать. Должен ли он идти навстречу приехавшей и помочь ей сойти с подножки или будет лучше, после того как она выйдет, подождать, чтобы она ему представилась первой? Этот внутренний спор продолжался бы довольно долго, если бы любопытство не восторжествовало в г-не де Вердло над собственным достоинством. Надев шляпу, с палкой в руке, он устремился на крыльцо и увидел, как Аркенен, соскочив со своей лошади, открыл дверцу кареты, откуда тотчас же вышла плотная особа в широченной юбке. Г-н де Вердло решил, что это и есть та знаменитая Гоготта Бишлон, о которой г-жа де Морамбер говорила ему в своих письмах. Как только Бишлон коснулась земли, на подножку стал узенький носок туфли, а вслед за ним показалась во весь рост девица Анна-Клод де Фреваль во всем изяществе и привлекательности своей юности. Но такой она была видна одно лишь мгновение в полосе света, которую бросал факел Аркенена. Войдя в полутьму, смутная тень направилась к г-ну де Вердло и отвесила ему почти невидимый реверанс, в то время как он сам почтительно снял перед неясным призраком свою шляпу.

Только за столом, сидя к ней лицом, мог г-н де Вердло вполне рассмотреть свою новую собеседницу. Приходилось тотчас же после первых слов приветствия и благодарности, которыми они обоюдно: обменялись, выслушивать рассказы и объяснения г-на Аркенена, изображающего в лицах нападение разбойников, их стычку с драгунами, пистолетные и мушкетные выстрелы и ржание лошадей. Г-н Аркенен добросовестно отдался своему рассказу и не преминул украсить его изображением комического ужаса почтальона и кучера, сообщив также и о страхах Гоготты Бишлон, которая так расстроилась, что пришлось задержаться в Вернонсе, чтобы заняться ее истерикой и упадком сил. Это и послужило причиной того, что они смогли приехать в Эспиньоль только ночью. Повествуя об этом, г-н Аркенен не забыл противопоставить обмороку Гоготты Бишлон мужество, проявленное девицей де Фреваль. При виде предводителя разбойников она не опускала глаз, а все время, покуда длился бой, разглядывала этого человека. Г-н Аркенен был неистощим в рассказах об этом знаменитом бандите, о его грабежах, дерзких выходках, жестокости. За последние месяцы он совершил много подвигов, показываясь в самых различных частях провинции, исчезая, чтобы неожиданно появиться вновь. Это был первый случай, что он действовал в таком близком расстоянии от Вернонса. Говорили, что его шайка, то рассеянная, то воскресающая вновь, часто держалась в лесах Бургвуазина возле Сен-Рарэ и что в этих местах у нее было логово, куда она укрывалась, когда королевские войска подходили к ней слишком близко, как это было на этот раз. Что касается начальника по прозванию Сто Лиц, то благодаря легкости, с какой он менял свои черты под услужливым гримом, ему совсем не надо было прибегать к черным маскам своих товарищей. Г-н Аркенен гордился тем, что узнал все эти подробности из уст самого г-на де Шазо, драгуны которого столь отважно обратили в бегство этих негодяев. В то время как Аркенен разглагольствовал, мимоходом отдавая должное яствам, г-н де Вердло с большим любопытством и почтительностью разглядывал сидящую против него молодую особу, не опустившую глаз перед самим предводителем разбойников. Она не опустила их даже тогда, когда г-н де Вердло торжественно объявил ей, что он по просьбе г-жи де Морамбер принял на себя обязанность дать ей убежище в Эспиньоле, где она будет получать все необходимое для жизни и все уважение, которое подобает ее молодости и ее несчастью.

На этом «несчастье», которое состояло в том, что она была дочерью г-на де Шомюзи и что он умер, г-н де Вердло не стал настаивать. Он торопливо добрался до конца своей речи, любопытствуя узнать, что ему ответит на нее перл Вандмона и сокровище г-жи де Грамадэк. Ответ был короток и выражен в превосходных фразах. Анна-Клод поблагодарила г-на де Вердло за только что предложенное гостеприимство, уверяя его, со своей стороны, в своей благодарности, в своем повиновении и желании быть ему полезной, если только она это в состоянии по отношению к кому-либо сделать. Все это было сказано с большой твердостью и без малейшего намека на свое загадочное происхождение, на особенности своей судьбы, сказано с юношеской улыбкой, в которой сквозила некоторая важность быстро развившегося ребенка. В миловидности ее лица, в огне ее глаз, казалось, скрывался какой-то тайный жар. Это обнаруживалось и в скромности ее позы, в звуке нежного и чистого голоса, без излишней торопливости, но и не слишком вялого. Что касается ее тела, то, как и лицо, оно показалось г-ну де Вердло наделенным счастливыми пропорциями, крепким по структуре и обладающим, насколько можно об этом судить по внешнему взгляду, — очень тонкой и чрезвычайно белой кожей.

Так они сидели и разговаривали, пока не появилась Гоготта Бишлон, оправившаяся немного после своих страхов и раскрасневшаяся от стакана вина, который заставил ее выпить услужливый Аркенен. Она объявила, что комната готова и что барышня может туда удалиться, как только это ей покажется нужным. Девица де Фреваль встала со своего места. Г-н де Вердло последовал её примеру, испытывая прежние затруднения. Как попрощаются они друг с другом? Однако все это произошло чрезвычайно просто. Анна-Клод подошла к нему, протянула свою щечку, и г-н де Вердло, не зная сам, как это случилось, запечатлел на ней тяжелый и неловкий поцелуй дяди и старика, в то время как на своей щеке ощутил прикосновение свежих, легких и быстрых губ.

Когда г-н де Вердло, с подсвечником в руке, воротился в свою комнату, он тотчас же подошел к зеркалу. Долго глядел он на свою щеку. Ни одни губы не касались больше ее с тех далеких дней дьявольской г-жи Вернон; для того, чтобы все это снова повторилось, нужны были совершенно исключительные обстоятельства. Нужно было, чтобы демон плоти обитал в теле этого бедного Шомюзи и сделал с ним то, что было сделано, чтобы какая-то случайная женщина родила ему дочь, чтобы он был предательски убит в темной засаде и чтобы эта дочь была доверена ему, ему, г-ну де Вердло!

Все это превосходило всякие вероятия. В почти шестидесятилетнем возрасте ему предстояло сделаться хранителем чести юной особы, которая смело смотрела в лицо предводителю разбойников и подставляла свою щеку мужчине. Она, эта маленькая девушка, станет жить здесь все свои дни, будет вмешиваться во все дела, заполнит Эспиньоль своим присутствием; г-н де Вердло не знал, предаваться ли ему ужасу или радости. Все, что он знал в данную минуту, — это то, что в двух шагах, в низких комнатках «Старого крыла» семнадцатилетняя девушка, хорошенькая, свежая, неведомая, готовится лечь в постель, что одну за другой она снимает части своей одежды и что сейчас, в ночном чепчике, она вытянет под одеялом тело, достойное сильной, здоровой, нежной и живой юности.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Весна этого года была особенно ярка и прекрасна; замок Эспиньоль в такие дни казался совершенно помолодевшим. Перестали топить камины, начали понемногу открывать окна, через которые можно было видеть чистое и легкое небо, освещенное веселым апрельским солнцем. Листва на деревьях готова была распуститься, а трава уже пестрела первыми цветами. Птицы охрипли от крика в ветвях, сад принял праздничный вид. Песок аллей тихо светился, а жирная земля цветников окрашивалась в самые прекрасные оттенки, Воздух был пронизан острым ветерком и благоухал растительными запахами. Поверхность большого пруда подергивалась легкой дрожью. Ощущение счастья и молодости окутало Эспиньоль. На дворе кричали маленькие слуги и без умолку тараторили старые служанки И крики и болтовня смолкали при приближении г-на Аркенена. Однажды, когда после обеда, держа руки в карманах и насвистывая, он не торопясь пересекал двор (Аркенен не любил спешить и предпочитал жить в свое удовольствие), ему пришлось столкнуться лицом к лицу с Гоготтой Бишлон.

Гоготта Бишлон, казалось, принимала непосредственное участие в возрождении природы. Предав забвению зимние одежды, она облачилась в короткую, прекрасно сшитую юбку, извлеченную из сундука. Верхняя, покрытая усиками губа была подвергнута жесточайшему выщипыванию, что придало ей безукоризненную форму и весьма представительный вид. Внезапно столкнувшись с г-ном Аркененом, Гоготта, казалось, молила у него внимательного взгляда, в котором он не имел благоразумия ей отказать, так как был весьма чувствителен к интересу, который внушала ему эта особа. Он чувствовал, что, проводив девицу де Фреваль в Эспиньоль, она задержалась здесь своим пребыванием только потому, что причиной подобной медлительности был он, г-н Аркенен. Кроме того, как и все в замке, она вполне подчинилась обаянию, которому подвергает каждого из нас молодая девушка, Гоготта не скрывала преданного чувства, внушенного ей молодою госпожой. Она охотно объяснила этой причиной все задержки своего отъезда. Не была ли Анна-Клод де Фреваль поручена ее заботам? Не передали ли молодую девушку с рук на руки Гоготте Бишлон, чтобы она сопровождала ее в Эспиньоль? Не поручила ли г-жа де Морамбер Гоготте Бишлон заботиться о ней, опекать ее, одним словом, иметь за ней полный надзор? О, конечно, Гоготта Бишлон вполне заслужила такое доверие! Правда, у нее здесь весьма скромное положение, но Гоготта Бишлон не станет от этого менее, Гоготтой Бишлон, особой серьезной и в своем роде выдающейся. Гордясь порученными ей обязанностями, она исполняла их прекрасно. Вот почему она осталась в Эспиньоле и могла оставаться здесь сколько захочет. Девице де Фреваль нужно привыкнуть к своему новому положению, и для нее не окажутся бесполезными советы Гоготты, той Гоготты, которую уважает все население замка, к которой девица де Фреваль относится с дружеским чувством, а барон де Вердло с почтением, и которая, в общем, не может пожаловаться на обращение г-на Аркенена. Не был ли он по отношению к ней полон предупредительности, не перестал ли он подсмеиваться над ее страхами во время нападения разбойников на карету, признав, что положение, в котором они тогда находились, могло бы окончиться плохо, если бы в дело не вмешались драгуны г-на де Шазо? Таким образом, можно было считать, что отношения между Гоготтой Бишлон и г-ном Аркененом превосходны. В самом деле, г-н Аркенен был весьма польщен благосклонностью Гоготты, которая, кстати сказать, уже вышла из возраста недомыслия.

Не будучи ни молодой, ни миловидной, она все же и своим возрастом, и лицом внушала полное расположение. А сверх всего, она являлась обладательницей кошелька, весьма приятно набитого золотыми монетами. Всем этим не следовало пренебрегать. Так как Гоготта Бишлон очень любила девицу де Фреваль, так как ей нравилось пребывание в Эспиньоле, не обдумывала ли она способа остаться здесь навсегда? При этой мысли г-н Аркенен принимал таинственный вид. Гоготта Бишлон была бы весьма подходящей супругой для любого из рода Аркенен, и наш г-н Аркенен готов был улыбнуться при мысли о таком супружеском союзе. Но его улыбка тотчас же превращалась в гримасу, заставляя его снова делаться мрачным. Препятствием на пути к этому превосходному проекту являлась жена, некогда покинутая г-ном Аркененом, мегера, от которой он бежал в один прекрасный день, предпочитая своему наполненному ссорами жилью костры бивуаков.

Окончив королевскую службу, Аркенен перешел к г-ну де Вердло, не побывав дома и не разузнав ничего об этой потаскушке. Ему передавали из верных источников, что ее уже нет на свете, но эта ведьма была достаточно хитра, чтобы при случае не пустить ложных слухов о своей смерти, дабы поставить его, Аркенена, в тягостное и двусмысленное положение двоеженца, если он попытается возобновить опыт супружеской жизни, первую попытку которого нельзя было назвать удачной. Г-н Аркенен давал себе слово со дня на день освободить свое сердце от призраков прошлого и съездить на родину, чтобы разузнать истину. Но торопиться было некуда. Не лучше ли выждать время, благосклонно принимая все любезности Гоготты Бишлон?

Она оказалась любезной и на этот раз. Посылая г-ну Аркенену свою самую приветливую улыбку, она сказала:

— О, господин Аркенен, как вы хорошо сегодня выглядите! Знаете, я уже сообщила об этом вчера барышне в присутствии господина барона.

— О, мадемуазель Гоготта, как раз это самое доложил я вчера о вас господину барону в присутствии барышни. Я очень рад вас видеть.

Гоготта опустила глаза и присела в ответ.

— Что же вы хотите, господин Аркенен! Весною все чувствуют себя помолодевшими.

Аркенен любезно улыбнулся.

— Совершенно верно, мадемуазель Гоготта. С вашего позволения, как и всякая живая тварь Не правда ли?

И он показал ей на крыше замка двух воркующих и целующихся голубков. Оба разразились смехом В это время свежий, молодой, капризно-повелительный голос позвал:

— Гоготта! Гоготта!

Девица де Фреваль показалась на балконе. Она была одета очень просто. Волосы не напудрены Лицо раскраснелось. Со времени пребывания в Эспиньоле она окрепла и взгляд ее приобрел живость. Быстрым жестом она показала широкую прореху в своей юбке и закричала весело:

— Гоготта, иди сюда скорее, зашей меня! А вас, Аркенен, в саду ждет господин барон.

В то время как Аркенен торопился в сад, девица де Фреваль и Гоготта направились к «Старому крылу». Девица де Фреваль шла молча. Такие минуты молчания часто следовали за проявлениями юношеской живости, которым она позволяла увлечь себя и о которых, казалось, сожалела. Смены веселой поры порывистости и мрачного раздумья позволили бы считать ее особу весьма странной, если бы кто дал себе труд обратить на это внимание, но в Эспиньоле давно уже привыкли к ее присутствию, и никто не думал заниматься изучением ее характера. У Гоготты Бишлон и Аркенена сложилось о ней мнение, которого ничто не могло бы изменить. Анна-Клод де Фреваль являлась им в образе некоего превосходства, и они в ее присутствии выказывали ей почтительность и восхищение. Что же касается г-на де Вердло, то его чувства, прежде чем окончательно установиться, прошли через некоторые стадии развития. Сначала он думал, что с прибытием в Эспиньоль Анны-Клод де Фреваль жизнь, которую там привыкли вести, изменится как по мановению волшебной палочки. Он предполагал, что присутствие этой семнадцатилетней девушки будет знаменовать начало бесконечных потрясений и что отныне нельзя будет жить иначе, как чувствуя себя в полной неопределенности, в ожидании происшествий, возможная непредвиденность которых внушала ему нечто похожее на страх. Г-н де Вердло по своей природе был весьма боязливым перед лицом неизвестного, и его страх увеличивался еще тем обстоятельством, что неизвестное было явлено в виде молодой девушки, то есть как раз того, что ему менее всего было известно. И тем не менее не случилось ничего, что он готов был предвидеть. Дьявол не вышел из кареты одновременно с Анной-Клод де Фреваль, не поставил на булыжники двора свое раздвоенное пылающее копыто. Через дверцу явилась только молодая особа маленького роста, с хорошеньким личиком и привлекательной фигуркой, нисколько не дерзкая, но даже очень сдержанная и замкнутая, очень мило выразившая в почтительных и правдивых выражениях благодарность за гостеприимство. Она не внесла с собой ни беспорядка, ни смятения. Она заняла место в ежедневном распорядке жизни самым приятным и самым скромным образом, приспособляя свои привычки к привычкам окружающих. Всем этим г-н де Вердло был чрезвычайно удивлен. Он не преминул вернуться к своим прежним занятиям — обедать, проводить время, спать как прежде. К этому вполне удовлетворяющему его состоянию прибавилось еще удовольствие видеть напротив себя за столом хорошенькое личико, а во время прогулок в парковых аллеях чувствовать рядом милую спутницу, которая соразмеряла свои шаги с его шагами, ничего не спрашивала, ни во что не мешалась и казалась всем довольной. Какие мысли, какие вздорные мысли приходили ему в голову по поводу опасности женщин и их дьявольского влияния? Возможно ли, чтобы нежное и изящное существо, каким была Анна-Клод де Фреваль, явилось причиной тех драматических положений, тысячи затруднений и катастроф, которые порождает любовная страсть? Каким образом вид лица и тела, где все приятно для глаза, все полно нежности и изящества, может давать свободу в мужчинах ужасным желаниям, которые их увлекают, заставляют терять власть над собой, делают из них яростных зверей, вооружают руки кулаками, заставляют проливать собственную кровь и выпускать ее у других? Г-ну де Вердло казались совершенно непонятными эти дикие последствия, вызываемые лицезрением хорошенького личика и прекрасного тела, когда он смотрел, как Анна-Клод де Фреваль приходит и уходит, облеченная в скромность и мудрость своей юности, когда она водит иголкой: над какой-нибудь работой или собирает цветы в саду. Ей очень нравился парк, и она любила гулять по аллеям с г-ном де Вердло, для которого не было лучшего удовольствия, как беседовать с нею о цветах и фруктах или рассказывать о прививках, подрезке деревьев и других заботах по садоводству. Слушала она его внимательно и прерывала иногда замечаниями, то вполне уместными, то обнаруживающими неосведомленность. Свои шаги она старалась соразмерить с походкой г-на де Вердло, но часто случалось, что внезапно порыв юношеской живости увлекал ее вперед. Она рассыпалась в извинениях и однажды, убежав за птичкой, низко носившейся над аллеей, вернулась совершенно смущенной тем, что позволила увлечь себя этому движению, причиной которого было действие весеннего воздуха, всегда пьянящего молодую головку. Она никогда не думала, что весна в городе и весна в деревне так различны и по своим свойствам и по действию. Ей было приятно вспоминать сад при монастыре Вандмон. Иногда она рассказывала г-ну де Вердло, чтобы развлечь его немного, разные забавные приключения своих монастырских дней и те проделки, которые устраивали друг с другом воспитанницы. Г-на де Вердло очень занимали эти рассказы. Теперь он уже знал всех сестер по именам и ясно представлял себе их портреты, нарисованные Анной-Клод с некоторым оттенком иронии. Только одна монахиня оставалась в стороне от ее невинного злословья: г-жа де Грамадэк. Г-н де Вердло спросил однажды свою спутницу, почему она щадит ее, только ее одну, и получил следующий ответ:

— Потому что без нее я не была бы здесь.

И так же, как о г-же де Грамадэк, от нее ничего нельзя было узнать о г-же де Морамбер, то ли по причине благоразумной сдержанности, то ли из любви к таинственности, то ли, наконец, потому, что она еще не разобралась точно в чувствах, которые внушала ей маркиза. Впрочем, о ней самой тоже было мало что известно, и, быть может, она сама себя знала недостаточно хорошо. Тем не менее она казалась что-то знающей и размышляющей над чем-то, бывала иногда задумчивой и сосредоточенной, увлеченной в тайные мечтания, которые делали ее лицо непроницаемым и преждевременно озабоченным.

Часы подобного размышления и мечтательности Анна-Клод де Фреваль проводила обыкновенно в своей комнате, куда удалялась в тот момент, когда г-н де Вердло, после полуденного завтрака, начинал дремать в своем кресле. В эти минуты необходимо было соблюдать тишину, ибо днем у г-на де Вердло сон был очень легкий. Маленькие слуги принуждены были отказываться от криков и шума; даже сам г-н Аркенен, перестав насвистывать, проходил через комнаты на цыпочках. Спокойствие, которое царило тогда в Эспиньоле, благоприятствовало течению мыслей девицы де Фреваль. С какой-нибудь не требующей внимания работой в руках она устраивалась на низеньком кресле возле окна, которое выходило на пруд. Там погружалась она в свои грезы, из которых ничто не могло ее вывести, и Гоготта Бишлон прекрасно понимала, что было бы бесполезно пытаться заинтересовать ее описанием достоинств г-на Аркенена или различных заслуг рода Морамбер. Девица де Фреваль оставалась нечувствительной ко всему на свете, и Гоготта Бишлон в свою очередь погружалась в молчание. Тогда Анна-Клод де Фреваль роняла на колени шитье, которое выпускали ее праздные пальцы, и застывала в неподвижности, любуясь рябью на поверхности пруда и оттенками отраженного в нем неба.

Но чем же могли быть заняты мысли девицы де Фреваль в течение стольких часов одиночества и грез? Было бы маловероятным предположить, что они останавливались на годах, проведенных в монастыре Вандмон под покровительством г-жи де Грамадэк. Как было уже упомянуто, Анна-Клод де Фреваль охотно беседовала об этом времени с г-ном де Вердло, но разве можно предположить, что она возвращалась к нему в те минуты, когда сама казалась ушедшей очень далеко и очень глубоко в свои думы? Не вспоминала ли она тогда о своей жизни, предшествовавшей той минуте, когда г-н де Шомюзи привел ее, еще совсем маленькой девочкой, к г-же де Грамадэк? Ни одним намеком не касалась она этой поры своего детства. Такая боязнь всяких воспоминаний о ранних годах даже несколько пугала г-на де Вердло. Что заставляло ее быть сдержанной, чего избегала она в своих воспоминаниях? Г-н де Вердло был весьма обеспокоен этим обстоятельством; к этому беспокойству обыкновенно присоединялись и другие заботы. Знала ли Анна-Клод, что она дочь г-на де Шомюзи? Кто был ее матерью? Тайна окружала ее рождение. Не было ли в руках у г-жи де Грамадэк ключа к этой тайне? Быть может, она посвятила в нее Анну-Клод, быть может, об этом также думала Анна-Клод в часы своего уединения? Но что бы там ни было и куда бы ни летели ее мысли, они придавали лицу девицы де Фреваль странное выражение задумчивости и тайны: губы ее были сурово сжаты, на лбу ложилась тонкая морщинка, которая означала глубокое внимание к тому, что увлекало ее за пределы сознания. Иногда также облачко грусти ложилось на ее черты; его сменяла постепенно тень глубокой тоски, омрачающая очаровательное личико выражением некоторой сухости, не свойственной ей в другие минуты. Иногда все это разрешалось слезами, которые текли из прекрасных глаз на свежие щечки. Что заставляло ее проливать их? Во всяком случае, не смерть г-на де Шомюзи, извещение о которой приняла она более с вежливостью, нежели с печалью. Не оставила ли она в Вандмоне подруг, которых здесь ей недоставало и сожаление о которых вызывало ее слезы? Какие заботы могли быть у нее? Никто ничем не обижал ее в Эспиньоле. Наоборот, все наперерыв старались ей понравиться. Гоготта окружала ее своими попечениями. Аркенен был у ее ног. Г-н де Вердло исполнял все ее капризы. Она вела, в общем, счастливое, хотя и одинокое существование, но это одиночество, казалось, ее не тяготило. Тогда, быть может, ее тревожила возможная непрочность подобного существования? Г-н де Вердло не был уже молодым. Подумал ли он о том, чтобы обеспечить ей достойное будущее, не будет Ли она, после этой мирной передышки в Эспиньоле, вновь брошена в случайности мирской Жизни и, пришедшая из мира случайностей, принуждена будет туда возвратиться? Одним словом, видно было, что Анну-Клод уводит в мечты, и заставляет там пребывать какая-то настойчивая мысль, которую она не может вычеркнуть из своего сознания, в которую она не устает погружаться: сожаления о прошлом или горькие воспоминания о нем, страх перед будущим, неопределенность которого она не в силах изменить? Досуги настоящего, в котором все слишком спокойно, слишком сладко? Не было ли у Анны де Фреваль пристрастия к романам, которые кружат ей голову, воспламеняют сердце и воображение? Не было ли все это следствием кипения крови, проявляющейся без ее ведома? Не прятала ли девица де Фреваль под внешне спокойным видом какого-нибудь смущения, тайных сдерживаемых ею влечений сердца? Не повиновалась ли она в душе какой-либо неведомой ей силе, которая подчинила ее себе скрытым волнением и внутренней тревогой? Она находилась в том возрасте, когда у девушек слагаются первые представления о любви. Не носила ли Анна-Клод де Фреваль в себе чего-либо такого, что торопило ее слушать всем своим сердцем первое влечение к страсти? Она достигла той поры, когда одного только услышанного слова, одного замеченного лица достаточно для того, чтобы вовлечь чувства в состояние крайней возбудимости, к которой устремляются все силы, все желания воображения и души. Анна-Клод де Фреваль была в том периоде роста, когда девушки влюбляются в свое представление о любви, даже если это представление совершенно не соответствует действительности.

Без сомнения, Анна-Клод де Фреваль все же должна была слышать что-либо о любви. Правда, добряк Вердло ни одним словом не упоминал о ней в своих разговорах, но разве в монастыре не обстояло все по-другому? Не была ли там любовь предметом бесед воспитанниц между собой, их более или менее скрытым занятием? Разве разговоры в дортуарах, в коридорах, в саду имели иную тему? Анна-Клод де Фреваль, быть может, помимо своей воли должна была принимать в них участие и слушать, как ее подруги говорили о помолвках, о свадьбах, о любовниках и любовницах, ибо, как бы ни были монастыри отгорожены от мира, все же в них должны просачиваться отголоски светской жизни.

Что же осталось в душе Анны-Клод от этих разговоров и до каких границ простирались ее познания о любви? Хотелось ли ей самой испытать это чувство и внушить его кому-либо другому?

Не касалась ли ее лба своим горячим дыханием любовь, приходившая к ней в видениях сна, и не воспоминание ли об этих снах заставляло ее пребывать наяву как бы во сне возле своего окна, с работой, соскользнувшей на колени, с горящими щеками, с пылающими губами и глазами, полными слез?

Но если Анна-Клод Де Фреваль охотно предавалась этим минутам мечтательности, все же случалось, что она противилась им, как бы чувствуя в них какую-то опасность. В такие дни с утра она отметала от себя всякую томность и праздность. Вместо того чтобы усесться перед зеркалом и самодовольно разглядывать в нем себя, она бросала на свое изображение один только быстрый, сейчас же отводимый в сторону взгляд. И одевалась она тогда с некоторой резкостью, доходившей почти до гнева. Ее движения бывали настолько стремительны и нетерпеливы, что Гоготта Бишлон созерцала ее в оцепенении, вырывая какой-нибудь волосок, упрямо вновь выраставший на подбородке.

В такие дни сам г-н де Вердло испытывал в ее присутствии чувство страха, бормоча себе под нос о том, что женщины — всегда женщины, то есть существа непостоянные, меняющиеся, подверженные таким переменам настроения, которых нельзя ни предвидеть, ни объяснить. Это заставляло его с ужасом размышлять о роли, предоставленной ему г-жой де Морамбер, сделавшей его опекуном молодой девушки в том возрасте, который является для нее наиболее опасным периодом, потому что в это время в ней образуется под влиянием темперамента то, что со временем станет характером. И все же, несмотря на свое беспокойство, г-н де Вердло не мог не находить приятной прогулку в аллеях прекрасного парка в обществе особы с таким гибким и изящным телом, с таким хорошеньким личиком, особы, чьи жесты и внешность согласовывались с благоуханием плодов, с красотою цветов, с пением птиц, с шорохом ветра в листве, со звоном фонтана в бассейне. Разве все это не было лучше, чем одиноко шагать по аллеям, рассматривая бегущую впереди тень, которая говорит нам о том, что мы также меняемся в этом грустном мире, что даже сама она, подражающая нашим шагам, уже совсем иною ложится на гравий дорожки?

II

Замок Эспиньоль стоял достаточно уединенно в стране лесов и озер, где он являлся единственным более или менее значительным дворянским поместьем. Но, несмотря на то, что он был отделен от Вернонса доброй дюжиной лье, там уже не замедлили распространиться слухи о юной племяннице г-на де Вердло, воспитателем которой пришлось сделаться этому дворянину вследствие смерти своего брата г-на де Шомюзи. Для того, чтобы эта новость получила распространение, достаточно было одной только истории об ограблении кареты. Подлили масла в огонь и хвастливые рассказы Аркенена, который не упускал случая повторять их каждый раз, когда отправлялся в Вернонс за провизией для замка. Вне всякого сомнения, одним из первых, узнавших об этом, был г-н де Ла Миньер, ухо Вернонса, человек, который лучше всех был осведомлен о том, что происходит на тридцать лье в окружности и что делается в каждом из домов городка. Г-н де Ла Миньер, в самом деле, старался разузнать решительно все о каждом из своих знакомых, и притом исключительно для собственного удовольствия, ибо он вовсе не уподоблялся любителям новостей, которые сообщают их из дома в дом, бросают на все стороны, доверяют первому встречному. Г-н де Ла Миньер обладал, если можно так выразиться, эгоистическим любопытством, извлекая из этого чувства внутреннее удовлетворение, которого ни с кем не любил делить. Он соединял в себе в одно и то же время темперамент газетной ищейки с пылом исповедника. Он был столь же любопытен, сколь и несообщителен. Стремление быть всегда в центре происходящего, хранить про себя полученные сведения доставляло ему и большие заботы и немалые удовольствия, потому что, не желая ничего терять из того, что стало ему известным, а также предохранить свою память от досадных неожиданностей, он заполнял записями толстые тетради, куда заносил все, что ему пришлось от кого-либо услышать.

Так как Вернонс не мог вполне удовлетворить его любознательности, г-н де Ла Миньер простирал свое внимание на всю округу, кропотливо ведя соответствующие летописи, где отмечались рождения, свадьбы, похороны, самые разнообразные примечательные события, о которых ему удавалось узнать, состояние здоровья, размеры годового дохода, цены различных угодий, разногласия, ссоры, дружеские сближения, любовные связи — одним словом, все, что составляет наше повседневное существование. Г-н де Ла Миньер записывал и собственную жизнь — во всех ее интимных подробностях, с неменьшим удовольствием отводя им место на страницах своих ежедневных обозрений. Подобные обзоры доставляли ему живейшее удовлетворение, но интерес, вызываемый в нем к своей собственной особе, не мешал ему страстно заниматься привычками и поведением окружающих. Он давно бы уже отправился в Эспиньоль, чтобы посмотреть, как чувствуют себя г-н де Вердло и его молоденькая родственница, если бы не был принужден оставаться в постели после сильного приступа подагры.

В тот же вечер, как г-н де Шазо прибыл в Вернонс вместе со своими драгунами после стычки около кареты, г-н де Ла Миньер уже заинтересовался этим происшествием и, не имея возможности лично отправиться к г-ну де Шазо, чтобы узнать у него подробности дела, пригласил молодого офицера к себе отобедать, с тайным желанием расспросить его обо всем как очевидца. Г-н де Шазо рассказал все по порядку, прибавив, что карета доставила в Эспиньоль весьма хорошенькую, хотя и малообщительную молодую особу. Возлияния и обильная трапеза, устроенные в честь г-на де Шазо, не могли способствовать облегчению подагры г-на де Ла Миньера; они помешали ему также расширить область своих изысканий, заставляя довольствоваться только теми рассказами, которые распространял в Вернонсе г-н Аркенен. Однако после того, как болезнь дала ему некоторую передышку, г-н де Ла Миньер твердо решил: в довершение всего отправиться в Эспиньоль, чтобы собственными глазами удостовериться в том, что там происходит.

Повинуясь этому желанию, в одно прекрасное утро он велел заложить себе карету. Стояла чудная погода, и дорога обещала быть весьма приятной. Лошади выглядели неплохо, а карета находилась еще в достаточно хорошем состоянии. Ехать г-ну де Ла Миньеру пришлось лежа, так как его нога была еще в бинтах. Это маленькое путешествие привело его в хорошее состояние духа. Худощавое хитрое лицо, покрытое сетью маленьких морщин, являло вид полнейшего удовлетворения. Г-ну де Ла Миньеру предстояло в самом непродолжительном времени прибавить ценную страницу к своим мемуарам. Он сможет занести туда предстоящую беседу с г-ном де Вердло, касающуюся самых различных тем. Из газет ему было известно о путешествии г-на де Морамбера в свите великого герцога, и он надеялся выведать у г-на де Вердло несколько соответствующих примечаний. Но еще больше интересовало его то обстоятельство, как г-н де Вердло объяснит ему присутствие в Эспиньоле этой девицы де Фреваль, которая, в общем, явилась неизвестно откуда и неизвестно чем здесь занимается. Г-на де Ла Миньера чрезвычайно радовала возможность увидать эту особу, по его мнению, героиню романа, все перипетии которого он предполагал самым тщательным образом описать в своих знаменитых мемуарах; Г-н де Ла Миньер имел пристрастие к литературе и не пренебрегал случаем, когда можно было вставить между летучими заметками какие-либо легко очерченные портреты. Девица де Фреваль могла бы занять среди них самое выгодное место. Не так часто посылает нам судьба возможность встретиться с молодой девушкой, овеянной некоторой тайной, с девушкой; которой пришлось подвергнуться нападению разбойников. Вне всякого сомнения, она расскажет ему превосходную повесть о пистолетной и мушкетной перестрелке. Он же, в свою очередь, сможет поведать девице де Фреваль о ее бандите. О нем он имел самые свежие новости, которые не могли ее не заинтересовать. После нападения на карету и стычки с драгунами г-на де Шазо знаменитый капитан Сто Лиц скрылся в одно из тех мест, которые, в случае надобности, служили убежищем ему и его шайке. Эти притоны были спрятаны так искусно, что ни одного из них пока еще не удалось обнаружить. Отсутствие, однако, было непродолжительным, и шайка снова напомнила о себе месяц тому назад дерзкой выходкой: налогом в свою пользу с самых богатых обитателей городка Сен-Рарэ. Разбойники, переменившие обычный район своих действий и сильно увеличившиеся в числе, захватили Сен-Рарэ глубокой ночью. Каждое из знатных лиц города должно было принять весьма неприятный визит заботливо замаскированных сборщиков налога. Приходилось под дулом пистолета извлекать из сундуков деньги и драгоценности. Все это было проделано в исключительном порядке и с удивительной быстротой. Покончив со сбором ночной добычи, разбойники скрылись.

К несчастью для них, удачное похождение в Сен-Рарэ заставило разгореться их аппетиты. Они снова попытались проникнуть туда через предместье Гранжнев, но столкнулись с сильным отрядом драгун и пехоты, о котором, против обыкновения, им ничего заранее не было известно. При первом же залпе капитан Сто Лиц был тяжело ранен. Разбойники поспешили унести его с собой, хотя это было не так легко сделать. Тем не менее капитана удалось доставить в одно из тайных убежищ, где он до сих пор и остается. Стычка в предместье Гранжнев положила на некоторое время конец его подвигам, ловкость и дерзость которых снискали ему теперь большую славу.

Относительно того, что существует место, где в безопасности укрываются разбойники, г-н де Ла Миньер услышал впервые от г-на де Шазо, который, впрочем, не мог сообщить ему никаких подробностей.

Никакие розыски не могли указать главного местопребывания бандитов, где они запасаются провизией, одеждой, оружием и где должно быть спрятано награбленное ими добро. Во всей округе ничего не было известно о гротах, пещерах, подземельях или каких-нибудь обитаемых совами руинах, служивших обычно любимым убежищем для фальшивомонетчиков, контрабандистов и других рыцарей легкой наживы. Местность между Бургвуазином и Сен-Рарэ, где, предполагалось, находится главная база шайки, совершенно не обладала этими таинственностями. Правда, здесь насчитывалось довольно много дворянских поместий, но нельзя было, однако, заподозрить преступных сношений между владельцами замков и разбойниками, хотя и существовали некоторые странности, которым предстояло объясниться только в будущем. Зато относительно знаменитого капитана Сто Лиц ходили кой-какие рассказы, являющие, правда, в очень смутных чертах некоторые просветы истины. Про него говорили, что он человек хорошего происхождения и, очень возможно, дворянского рода. Добавляли также, что он находился на военной службе и должен был покинуть полк вследствие дуэли. Возвратясь во Францию под чужим именем, он стал завсегдатаем игорных домов и всем доступных прелестниц, в особенности одной маленькой актрисы по имени Бергатти, которую он содержал тогда пополам с одним дворянином, ведущим, подобно ему, беспутный образ жизни. Выйдя из главного госпиталя, куда привело ее развратное поведение, эта девица продолжала связь с тем из своих любовников, который приобрел впоследствии имя капитана Сто Лиц, помогая ему сбывать воровскую добычу. Он познакомился с этой Бергатти, когда был актером в одной труппе вместе с нею. Там же было им усвоено искусство менять черты лица, что и послужило причиной дать ему такое прозвание. Но, хотя и был он человеком важной осанки, очень красивым, обладающим тонкими манерами, это не мешало ему, по мере надобности, превращаться в самого жестокого из разбойников и, сверх того, проявлять при случае крайнее мужество, давая таким образом доказательство своего коварства.

Разговаривал таким образом с самим собой, г-н де Ла Миньер приближался к Эспиньолю, и с каждым поворотом колеса возрастало его любопытство, к которому примешивались тщеславие и: пред чувствие любовного возбуждения. Несмотря на свой возраст, г-н де Ла Миньер не пренебрегал возможностью нравиться; мысль о том, что он будет находиться в обществе молодой девушки, в особенности настраивала его на легкомысленный лад. Г-н де Ла Миньер хотел рассыпаться в любезностях не потому, что он рассчитывал быть любимым ради самого себя. Это было бы весьма редким случаем, на который не приходится рассчитывать. Он достаточно умен для того, чтобы подчиниться подобным переживаниям. Но все же чувство неразрывно связано с удовольствием. В этом отношении г-н де Ла Миньер обладал немалым опытом, подтверждающим именно такую точку зрения. Через его руки прошло достаточное количество и девушек и женщин. Существует много способов быть им приятным, если не бояться, когда это надо, проявить свое мужество. Не имея таких намерений по отношению к девице де Фреваль, г-н де Ла Миньер все же радовался тому, что увидит новое миловидное личико, о котором столько хорошего наговорил ему г-н де Шазо. Он чувствовал себя весьма расположенным лично проверить мнение этого офицера и, при благоприятных обстоятельствах, попытаться достигнуть своей цели. Бедной девочке не очень-то весело в Эспиньоле в обществе такого старика, как г-н де Вердло, не принадлежащего к той породе людей, которых долговременная привычка к любви делает способными легко разговаривать с женщинами, входить в их маленькие заботы, маленькие дела тщеславия. Этому Вердло, вероятно, совершенно неведомо то удовольствие, которое без особого труда можно доставить женщинам, разговаривая с ними о них самих и прибавляя к этому мелкие подарки и нежную лесть. Он же, г-н де Ла Миньер, надеется самым лучшим образом преуспеть в этом деликатном искусстве. Почему бы этой девице де Фреваль не оказаться весьма чувствительной к его предупредительности, к его любезностям? Молодые девушки — существа столь странные, что от них можно ожидать самых непредвиденных прихотей. Никогда нельзя знать, что сделает их сердце. Бывали случаи, когда они влюблялись в первого встречного и отдавали ему свою честь, свою безопасность, без всякой видимой причины, и, равным образом, без всяких к тому оснований они отказывались от самых соблазнительных предложений. У г-на де Ла Миньера не было недостатка в примерах, и, так как он имел к ним определенную склонность, он не замедлил представить себе несколько странных и лестных приключений, героем которых он явится и Которые придут к нему навстречу. Поэтому, когда лошади выкатили карету на двор Эспиньоля, он старательно привел в порядок свой парик и положил себе в рот ароматическую пастилку, чтобы придать своему дыханию приятный запах.

Несмотря на хорошее расположение духа, г-н де Ла Миньер испытал, однако, при выходе из кареты чувство некоторой досады, причиной чему являлась его забинтованная нога. Ему было поэтому приятно, что девица де Фреваль не присутствовала при этом зрелище. Г-н Аркенен, рысью подбежавший к каретной дверце, пришел ему на помощь, в то время как г-н де Вердло рассыпался в приветственных любезностях, которые полагаются при всякой встрече. После объятий г-н де Вердло и г-н де Ла Миньер направились к замку. Там ждала их Анна-Клод. Реверанс ее был безупречен, но г-н де Ла Миньер заметил в нем едва различимую настороженность. Этот холодок приема настолько его подзадорил, что, едва сели за стол, он уже начал докучать Анне-Клод своими комплиментами и пошловатыми замечаниями. Он распространялся по поводу ее лица, ее роста, ее наряда, ее ума, хотя она и не произнесла ни слова, ибо любезности г-на де Ла Миньера не сумели вывести ее из состояния сдержанности и раздумья. Но, если Анну-Клод оставляла равнодушной внимательность г-на де Ла Миньера, г-н де Вердло оказался к ней весьма чувствительным. Каждая любезность заставляла его надуваться от гордости, вздыхать от удовольствия, кивать в ответ головой и одобрительно подмигивать. Г-н де Ла Миньер обратил на это внимание. Уж не влюблен ли г-н де Вердло в еще незрелый плод? Черт возьми, на это стоило посмотреть! Подобная мысль не могла доставить г-ну де Ла Миньеру удовольствия, но он утешал себя тем, что г-н де Вердло в любви ничего не смыслит и что он совершенно не в состоянии с подобной особой достигнуть своей цели. А она могла бы показать ему все оттенки этого чувства. Пусть девица де Фреваль обнаруживает столько сдержанности и осторожности, все равно останется справедливым то, что самая нежная из девушек требует управления опытной и твердой рукой. Г-н де Ла Миньер не мог себе представить бедного. Вердло в этой роли. Что же касается его самого, то он выполнил бы ее лучше, чем кто-либо другой Его первой заботой было бы научить эту хорошенькую девушку вежливости, которая состоит в том, что проявляешь интерес к словам твоего собеседника, чего та вовсе не делала; он успел, впрочем, заметить, что мечтательница вышла из своей задумчивости только когда он начал рассказывать г-ну де Вердло о разбойниках в Сен-Рарэ и об их знаменитом капитане. Правда, у нее уже был случай познакомиться с этим человеком во время нападения на карету при подъеме на «Круглыш». В конце концов, не так уж печально, что грабители доставили столько неприятностей этой молодой особе, которая с такой жеманностью встречает все обращенные к ней любезности и комплименты; она, появившаяся неизвестно откуда, смеет принимать надменный вид, когда представитель рода Ла Миньер удостаивает заниматься ею и делает ей честь своим вниманием!

Однако дурное настроение старого повесы несколько смягчилось тем удовольствием, которое он испытывал, рассматривая черты лица и сложение Анны-Клод де Фреваль. Г-н де Ла Миньер уже оценивал в воображении то, чем он надеялся обладать, если любовь доведёт его до этой черты… Совершенно недопустимо, чтобы г-н де Вердло держал бесконечно в своих теплицах в Эспиньоле такой прекрасный плод, с тем чтобы он засох без всякой пользы для ближних. Пусть же счастливый случай вмешается в это дело!

Итак, когда девица де Фреваль удалилась, г-н де Ла Миньер сказал г-ну де Вердло несколько слов о достоинствах Анны-Клод и о необходимости, не медля больше, подобающим образом выдать ее замуж. Он даже предложил свои услуги. Совершенно немыслимо, чтобы такая прелестная девушка осталась в старых девах. Следовало найти ей выгодную партию. Если она будет сидеть взаперти в Эспиньоле, ей трудно рассчитывать на то, чтобы кто-нибудь ею увлекся. Было бы полезно вывести девицу де Фреваль в свет. Г-н де Ла Миньер предлагал доставить удобный случай. В этих случаях нет недостатка в Вернонсе, где существует порядочное общество. Очень досадно, что г-н де Вердло держится от него в стороне. Правда, до сих пор ему не приходилось думать о чьей-либо женитьбе. Но теперь другое дело, и г-н де Ла Миньер был бы очень рад служить ему в этом деле гидом и переводчиком. Пусть г-н де Вердло откажется от своего уединения, от своей необщительности; г-н де Вердло не встретит в Вернонсе сурового приема, особенно если ему будет помогать он, г-н де Ла Миньер! Осенью предстоит несколько балов, в которых девица де Фреваль могла бы принять участие. Развлекаются там самым пристойным образом, а молодые люди городской аристократии охотно посещают такие вечера. Г-н де Ла Миньер назвал некоторых из них.

Г-н де Вердло слушал его, ничего не отвечая, вертя в руках трость и табакерку. Он еще совсем не думал об этой новой обязанности, которую на него возлагало опекунство над Анной-Клод де Фреваль. Подобное сватовство казалось ему чреватым всевозможными затруднениями. С первых же шагов придется входить во все подробности происхождения молодой девушки. А кроме того, мысль о том, что Анна-Клод де Фреваль покинет Эспиньоль, казалась ему неприятной, хотя он и не отдавал себе в ней ясного отчета. Он уже привык к ее пребыванию здесь, к ее манерам. Правда, он без особого удовольствия наблюдал ее приезд в Эспиньоль, но расставаться с ней ему будет тягостно.

Кроме того, она, кажется, и сама этого не желает. Характер у нее, насколько можно судить по ее поступкам, очень ровный и цельный. Иногда она, правда, впадает в некоторую грусть и задумчивость, но эта склонность, несомненно, заложена в ней самой природой и замужество ничего здесь изменить не может. Все развлечения, которые ей предоставлены в Эспиньоле, вероятно, ее вполне удовлетворяют: немного прогулок, немного чтения, немного вышивания, некоторые заботы о туалете, лишенные, впрочем, кокетства. Ко всему этому необходимо прибавить весьма небольшой круг религиозных интересов, ибо монастырь не сделал ее строгой исполнительницей обрядов, и она производит впечатление одинаково равнодушной как к церкви, так и к замужеству.

На все эти возражения г-н де Ла Миньер пожал плечами и вернулся к своей любимой теме. Разве можно знать, что прячет сердце девушки, и разве огонь страсти не тлеет тайно в ее теле? Благоразумнее всего было бы постараться найти ей мужа, который позаботится о том, чтобы использовать этот огонь, ибо в каждой из девушек, на самой глубине сердца, непременно есть искра. Позднее, если усилий мужа будет недостаточно, ему помогут любовники. Г-н де Вердло может вполне довериться совету г-на де Ла Миньера. Девушек вообще нужно выдавать замуж, и Анна-Клод должна подвергнуться общей участи. В Вернонсе и среди окрестного дворянства нет недостатка в женихах. Разве не имеется в округе всегда обитаемых замков: г-на де Вильбаза в Монкрэ, г-на де Нодрей в Лузе, г-д Барбэза и де Вераля в Валь-Контене, г-на де Шаландра в От-Мотт? Всюду с радостью примут г-на де Вердло и очаровательную Анну-Клод де Фреваль.

При имени де Шаландра г-н де Вердло поморщился. В письмах г-жи де Морамбер, помнится, уже упоминалось о дворянине с этим именем, который, будучи связан дружбой с г-ном де Шомюзи и являясь родственником г-жи де Грамадэк, играл роль посредника при помещении маленькой Анны-Клод де Фреваль в монастырь Вандмон. Если верить г-же де Грамадэк, этот Шаландр был человеком весьма невысоких нравственных качеств, поддерживавший предосудительные знакомства. Какое отношение мог он иметь к Шаландру из От-Мотт? Что бы там ни было, г-н де Вердло не мог не волноваться при мысли о том, что Анну-Клод придется вывести под слишком внимательные взгляды всех этих людей, которые не будут стариками, подобно г-ну де Ла Миньеру, и которые станут рассматривать ее с чувством вожделения. К тому же г-ну де Вердло не была чужда темная ревность, вспыхнувшая в эту самую минуту при виде Анны-Клод, которую он заметил через окно в глубине парка с корзиной цветов в руках. В нежном свете прекрасного летнего дня ее лицо и тело были исполнены юношеского очарования. Она шла смелой, плавной походкой, и г-н де Вердло с г-ном де Ла Миньером, смотря на нее через окно, уголком глаза наблюдали друг за другом и убеждались с обоюдной грустью, насколько возраст отделяет их от этого юного создания, переживающего свою весну. Впрочем, г-н Ла Миньер не особенно охотно задерживался на таких малоприятных мыслях. Посмотрев в последний раз через лорнет на хорошенькую девушку, он попросил, чтобы ему подали карету.

Конечно, ему было бы весьма приятно занять место рядом с этой воплощенной юностью и увезти ее с собой, но на этот раз он удовольствовался Мыслью о том, что если г-н де Вердло и имеет в Анне-Клод Де Фреваль очаровательное зрелище для глаз, ему оно несомненно доставит в будущем и скуку, и заботы. Какой смысл держать возле себя семнадцатилетнюю девушку, в особенности когда от нее нет иной пользы, кроме любования со стороны? С этими вполне справедливыми, хотя и ворчливыми мыслями г-н де Ла Миньер пустился в обратный путь.