Пьяные фейерверки

— Ладно, хорошо, — сказала Ма, расправляя плечи. — Фейерверки у них громче, но у нас еще остались «китайские пионы». Посмотрим, что они на это скажут.

Хотя, судя по ее голосу, она понимала, что и здесь они могут нас обыграть.

Я выставил на причале дюжину пивных жестянок и вставил в каждую по «пиону». Мужчины Массимо наблюдали за нашими приготовлениями с противоположной стороны озера. Вдруг юноша, который не считал, что умеет играть на трубе, побежал к дому за очередной партией боеприпасов.

А я, тем временем, чиркал зажигалкой под пионами, и они без сучка и задоринки поднимались вверх одна за другой. Страх, как хороши, хотя горели не долго. Переливались всеми цветами радуги, как и обещал Дед. Люди заохали и заахали — среди них и несколько Массимо, надо отдать им должное, — но потом подоспел юноша, который притащил еще одну коробку.

Как оказалось, в ней было полно фейерверков вроде наших «китайских пионов», только больше. И каждый — с картонной подставкой для запуска. Мы все это видели, потому что на краю пирса Массимо включились фонари, похожие на факелы, только электрические. Пол поджег фитили ракет, и они взлетели, рассыпая золотистые искры, которые были вдвое крупнее и ярче наших. Опускаясь в озеро, они мерцали и трещали, как пулеметы. Люди снова зааплодировали, на этот раз с большим рвением, и мы с Ма также — чтобы о нас не подумали, что мы не умеем признавать поражение. Труба продудела свое: «Уаааа — уааа — уааа».

Немного погодя, когда мы уже выстреляли все наши ничтожные петарды, Ма переоделась в ночную рубашку и клетчатые тапки и сердито затопала на кухне. Дым из ушей так и валил.

— Где они достать эти боеприпасы? — сокрушалась она, но это был, так сказать, риторический вопрос, поэтому я не успел ничего ответить. — У своих друзей из Род-Айленда, вот откуда. Потому что они имеют С-В-Я-З-И. А их дед не любит проигрывать! Это же очевидно!

Я подумал: «Как и ты, Ма», но не сказал вслух. Иногда лучше промолчать, особенно когда Ма уже набралась кофейного бренди от Аллена и осатанела от гнева.

— Ненавижу эту трубу. Ненавижу ее всем сердцем.

С этим я согласился, потому решился поддакнуть.

Она схватила меня за руку и пролила последний за вечер бокал прямо мне на рубашку.

— В следующем году! — воскликнула она. — В следующем году мы им покажем, кто здесь хозяин! Обещай мне, что в две тысячи четырнадцатом эта труба заткнется навсегда, Алден.

Я пообещал попробовать, а что было делать? Пол Массимо мог достать в своем Род-Айленде все, что угодно, а кто поможет мне? Дед Андерсен, который держит небольшую лавку «Вишневая блоха» рядом с магазином дешевых кроссовок?

Я все равно пошел к нему на следующий день и объяснил, что произошло. Он выслушал и даже не поднял меня на смех, хотя я видел, что его губы пару раз дернулись. Да, забавные дела (по крайней мере, я так считал до прошлой ночи), но какие тут шутки, когда Холли Маккозланд дышит тебе в затылок.

— Да, я понимаю, отчего у твоей мамаши крышу сорвало, — сказал Дед. — Она всегда злилась, словно фурия, когда кто-то побеждал ее. Однако, Алден, ради всего святого, это же просто фейерверки. Она все поймет, когда протрезвеет.

— Не думаю, — сказал я, но не стал объяснять, что Ма теперь редко бывает трезвой, просто переходит из одного состояния в другое: сначала «под мухой», потом «до поросячьего визга», а дальше — сон и похмелье, и так день в день. Хотя чем я лучше?

— Понимаете, дело не в фейерверках, а в трубе. Если бы в следующее Четвертого июля Ма удалось заткнуть эту сраную трубу, она бы успокоилась, — пояснил я.

— Ну, в этом я тебе не помогу, — ответил Дед. — Конечно, можно раздобыть большие и лучшие фейерверки, но я не стану их сюда везти. Во-первых, у меня могут забрать лицензию на торговлю. А во-вторых, я не хочу, чтобы кто-то покалечился. Запуск салютов на пьяную голову залог несчастного случая. Но если ты такой упрямый, то тебе стоит проехаться до Индейского острова и найти одного мужчину. Здоровенный представитель племени пенобскот по имени Ховард Гамаш. Самый большой индеец штата Мэн, черт побери, если не самый большой в мире, ездит на мотоцикле «Харлей-Дэвидсон», а на щеках у набито тату в виде перьев. У него, как говорят, есть связи.

Наконец, связи! Именно то, что надо! Я поблагодарил Деда, записал имя Ховард Гамаш в своем блокноте и в апреле следующего года отправился в округ Пенобскот с пятью сотнями баксов в бардачке своего грузовика.

Я наткнулся на мистера Гамаша в баре отеля «Урожай», в центре города, и этот индеец был действительно таким огромным, как его описывал Дед, — где-то шесть футов восемь дюймов в высоту, а весом фунтов в триста пятьдесят. Он выслушал мое горькое признание, а когда я угостил его кувшином пива «Bud» (который он всосал минут за десять), то сказал:

— Ну, мистер Маккозланд, давайте-ка мы с вами прогуляемся до моего вигвама, где обсудим этот вопрос более детально.

Он уселся на «Харлей Софттейл» — огромный байк, но под ним эта тачка выглядела, как маленький велосипедик, на которых клоуны гоняют в цирке. Жопа свисала с сиденья по самые кофры. Его вигвам на поверку оказался хорошеньким маленьким ранчо в два этажа, а на заднем дворе был бассейн для целой стаи ребятишек.

Нет, Ардель, байк и бассейн не играют никакой роли в этой истории, но дай мне рассказать по-своему, потому что я вообще брошу рассказывать. Это интересные подробности. Там в подвале даже был кинотеатр. Чертовски хороший дом.

Фейерверки стояли в гараже, в деревянных ящиках под брезентом. Он показал мне несколько роскошных штукенций. «Если вас поймают на горячем, — заметил он, — то вы никогда не слышали о Ховарде Гамаше, по рукам?»

Я сказал, что по рукам, потому что он производил впечатление честного парня, которым меня не обдурит — по крайней мере, не на много, — поэтому я спросил, чего можно накупить на пятьсот баксов. В основном мне тогда достались «торты» — ракетные установки с охапкой римских свечей. Поджигаешь фитиль, и они взлетают целыми дюжинами. Три «торта» назывались «Пиро-обезьяны», еще два — «Декларация независимости», один «Психо-делик», который взрывался огромными яркими цветами, и еще один, особый. Я до этого дойду.

— Думаешь, с этими фейерверками мы переплюнем тех даго? — спросил я.

— Еще бы! Только учитывая мою национальность, я, например, предпочитаю термин «американский индеец», а не «краснокожий» или «Том Томагавк». Поэтому мне не нравятся бранные выражения, такие как: даго, жабоед, жид или нигер. Мы все американцы, равны в своих правах и обязанностях, поэтому не надо никого унижать.

— Я понимаю, о чем вы говорите, и прислушаюсь к вашему совету, но те Массимо уже достали, и если вы на это обижаетесь, то я вам не доктор.

— Разумеется, я приму во внимание ваше эмоциональное состояние, бледнолицый друг. Но позвольте дать вам одно наставление — не гоните по дороге домой. Если вас поймают с этими штуками в багажнике, нам обоим несдобровать.

Когда Ма увидела, что я раздобыл, она вскинула над головой кулаки, а потом налила нам по глотку «Грязной покрышки», чтобы это отпраздновать.

— У них сраки по шву разойдутся, когда мы пустим наш салют! — воскликнула она. — располовинятся! Вот увидишь!

Да только хер там. Да вы и сами знаете, правда?

Четвертого июля прошлого года на озеро Абенаки понаехало народу по самую ватерлинию. Прошел слух, что Янки Маккозланд и Даго Массимо будут соревноваться за звание лучшего пиротехника. На нашем берегу собралось около шести сотен зрителей. На противоположном была не такая большой толпа, но больше, чем всегда. Пожалуй, каждый Массимо на восток от Миссисипи появился на торжества четырнадцатого года. В этот раз мы даже не покупали мелочи вроде петард и вишневых бомб, а вместо этого стали ждать темноты, чтобы запустить большие фейерверки. Мы с Ма принесли на причал коробки с китайскими иероглифами, и Массимо тоже. Ребятишки высыпали на восточный берег и принялись махать бенгальскими огнями — выглядело так, будто звезды с неба упали. Иногда мне кажется, что можно спокойно обойтись одними огоньками, сегодня утром я даже проснулся с этой мыслью.

Пол Массимо махнул нам рукой, а мы махнули ему. Тот идиот с трубой подал протяжный сигнал: «Уааааа!». Пол указал на меня, будто говоря: «Вы первый, мсье», и я запустил «Пиро-обезьяну». Небо вспыхнуло, люди ахнули. Потом один из сыновей Массимо запустил нечто подобное, только ярче и продолжительнее. Толпа охнула, и вновь заиграла та сраная дудка.

— Оставь тех «Недо-обезьян», или как их там, — сказала Ма. — Дай-ка им «Декларацию независимости». Покажи им.

Я так и сделал, салют получился очень хорошим, но Массимо превзошли и его. На каждый наш выстрел они отвечали лучше, ярче и громче, а тот придурок все дул и дул в трубу. Мы с Ма чуть не изошлись пеной черт побери, тут бы и папа римский пришел в ярость. Зрители получили роскошный салют, пожалуй, не хуже, чем в Портленде, и поехали домой счастливыми, но в Москитовом логове никто не радовался, это я вам точно могу сказать. Обычно когда Ма напивается, то находится в хорошем настроении, но не в ту ночь. Тогда уже совсем стемнело, на небе сияли звезды, а над водой стелился дым от пороха. У нас остался один-единственный фейерверк.

— Запускай, — велела Ма, — посмотрим, смогут ли они его переплюнуть. Скорее всего, смогут. Но если он затрубит еще раз, то взорвется не ракета, а моя голова.

Последний «торт», тот самый особый, назывался «Демон безумия», и Ховард Гамаш его сильно нахваливал. «Очень хороший, — говорил он мне, — и точно нелегальный. Когда подожжете фитиль, мистер Маккозланд, отойдите подальше, потому что искр будет целый фонтан».

Тот фитиль был чертовски большим, толщиной с запястье. Поэтому я поджег его и отошел. Так оно горело несколько секунд, ничего не происходило, и я уже решил, что ракета бракованная.

— Ну, все, прячься, — сказала Ма. — Щас он вновь начнет трубить, чтобы его черти схватили.

Но он не успел, потому что «Демон безумия» проснулся. Сначала посыпался фонтан белых искр, потом заряд стал подниматься и загорелся розовым. Из него начали выстреливать ракеты, которые взрывались снопами ярких звездочек. Мерцающий фонтан на нашем причале покраснел, вытянулся, и фейерверк взлетел футов на двенадцать. От него отделялись все больше и больше ракет, которые неслись прямо в небо и разрывались так громко и звонко, словно эскадрилья реактивных самолетов пыталась преодолеть звуковой барьер. Ма заткнула уши, но качалась от смеха. Фонтан начал опадать, напоследок брызнув — словно старик в борделе, сказала Ма — в небо пышным желто-красным цветком.

Вокруг воцарилась тишина — даже не мертвая, а благоговейная, — а потом люди начали неистово хлопать в ладоши. Те, которые жили в трейлерах, даже сигналили своими клаксонами, но после последних взрывов звук казался слабым и невыразительным. И Массимо аплодировали, будто свидетельствовали, что они также уважают честную игру, хотя я этого не ожидал, обычно ребята, которые любят побеждать, плохо воспринимают поражение. Тот парень с трубой ни разу не достал из кобуры свой проклятый инструмент.

— Получилось! — закричала Ма. — Алден, поцелуй свою мамочку!

Я ее чмокнул, а потом посмотрел на противоположный берег и увидел, что Пол Массимо до сих пор стоит на краешке своего пирса, где горели те два электрических факела. Он поднял палец, словно говорил: «Подождите минутку». От этого жеста мне стало дурно.

Сынок без трубы (тот, у кого имелось хоть немного здравого смысла) поставил на пирс пусковую установку — медленно и осторожно, словно служка приносил на алтарь Святые Дары. А в ней стояла сама ракета, которую я видел за всю свою долбаную жизнь, разве что в передаче о мысе Канаверал. Пол опустился на колено и поднес зажигалку к фитилю. Как только полетели искры, он схватил обоих парней и бросился прочь с пирса.

Не было никакой паузы, как с нашим «Демоном безумия». Эта проклятая штука взлетела, будто «Аполлон 19», таща за собой хвост синего огня, который сменился на пурпурный, а потом покраснел. Через мгновение звезды заслонила гигантская пылающая птица, которая расправила крылья от одного берега озера до другого. Она сияла и мерцала, а впоследствии взорвалась. И пусть меня гром ударит, если от того взрыва не поразлеталась по сторонам стая маленьких птичек.

Толпа неистовствовала. Взрослые ребята обнимали папу, хлопали его по спине и хохотали.

— Пойдем, Алден, — сказала Ма таким грустным голосом, которого я не слышал со смерти Бати. — Мы проиграли.

— В следующем году сочтемся, — ответил я и похлопал ее по плечу

— Нет, те Массимо всегда будут на шаг впереди. Так уж повелось, потому что у них есть С-В-Я-З-И. А мы с тобой — просто двое сирот, на которых случайно свалилось богатство, да и только.

Пока мы поднимались по лестнице к нашей проклятой избушке, из белого красивого здания на том берегу озера раздался завершающий звук трубы: «Уаааа-аааа!» Даже голова разболелась, честное слово.

Ховард Гамаш рассказал мне, что тот последний фейерверк назывался «Петухом судьбы». Сказал, что видел видео на Ютубе, но комментарии всегда были на китайском языке.

— Как те господа Массимо завезли эту штуку в США — понятия не имею, — молвил Говард. Это произошло где-то в августе, прошлым летом, когда я, наконец, набрался духу, чтобы совершить поездку к двухэтажному вигваму на Индейском острове и рассказать Ховарду, что произошло на озере: как мы задали жару, но в конце все равно немного не хватило горючего.

— Оно и не удивительно, — заметил я. — Видимо, его китайские друзья забросили пару таких штукенций в очередную партию опиума. Такой себе маленький презент в знак благодарности за успешную сделку. Может, у вас найдется что-то круче? У Ма душа не на месте, мистер Гамаш. Она даже не хочет соревноваться в следующем году, но я подумал, что если случится что-то… ну, сами знаете, чтобы всем фейерверкам фейерверк… я выложу за него штуку баксов. Мне не жалко, просто хочу увидеть, как моя Ма улыбается на следующее Четвертое июля.

Говард сидел на ступеньках позади своего ранчо, а по обе стороны его ушей, словно два утеса, торчали колени — Боже, вот здоровый был детина. Он подумал, поразмыслил, все взвесил и, наконец, молвил.

— Есть такой слух, что…

— Какой такой слух?

Существует фантастическая штука под названием «Близкие контакты четвертой степени», или БК4 — ответил он. — Слышал от одного мужчины, с которым я переписываюсь на предмет пиротехники. Настоящее имя — «Светлый Путь», но в миру его зовут Джонни Паркер. Индеец из племени кайюга, живет неподалеку от Олбани, штат Нью-Йорк. Я могу дать вам его электронный адрес, но он не будет отвечать, пока я не предупрежу, что вы от меня.

— А можно?.. — попросил я.

— Конечно, но сначала заплатите — несколько красивых ожерелий из ракушек будет достаточно, бледнолицый. С вас пятьдесят баксов.

Деньги перешли из моей маленькой ладони в его большую, он отправил мейл Джонни «Светлый Путь» Паркеру, и когда я вернулся на озеро и прислал ему свое сообщение, то он сразу ответил, Он отказался обсуждать БК4 иначе, как при встрече, сказал: «Спецслужбы перечитывают все письма американских индейцев». Возразить было нечего, могу поспорить, что те засранцы читают все наши письма. Поэтому мы договорились встретиться, и я поехал к нему где-то в начале октября.

Понятно, что Ма пожелала узнать, какие дела привели меня в сельскую глушь штата Нью-Йорк, и я не стал ничо выдумывать, потому что она всегда видела, когда я вру, еще с детства. Она только покачала головой:

— Езжай, если тебе от этого будет легче. Но ты знаешь, что у них всегда найдется кое-что получше, а мы будем слушать, как этот петушок-макаронник дудит в свою трубу.

— Ну, может и так, но мистер Светлый Путь заверил, что это будет всем фейерверкам фейерверк.

Как сами видите, чистую правду сказал.

Я доехал без приключений, а Джонни «Светлый Путь» Паркер оказался отличным парнем. Его вигвам располагался на Зеленом острове, где почти все дома были величиной с усадьбу Массимо в Двенадцати соснах, а его жена сделала чертовски вкусные энчиладас.(блюдо мексиканской кухни) Я съел три штуки с острым зеленым соусом, и по дороге домой на меня напала изжога, но поскольку это не касается нашей истории, а у Ардель сейчас опять терпение лопнет, то я промолчу. Скажу только, что хвала Господу за влажные салфетки.

— БК4 — это особый заказ, — сказал Джонни. — Китайцы ежегодно производят их всего три или четыре штуки, во Внешней Монголии что ли, там, где снег лежит девять месяцев в году, а детей выращивают вместе с волчатами. Обычно эти взрывные устройства приходят в Торонто. Думаю, что у меня получится заказать один экземпляр и привезти его из Канады, но вам придется оплатить горючее и мое время. Потому что если меня поймают, то я наверняка загремлю в тюрьму Ливенуорт за терроризм.

— Господи, я не хочу, чтобы с вами такое случилось.

— Ну, может, я немного преувеличиваю, — продолжил он, — но БК4 — это чертовски красивый фейерверк. Такого еще не было. Я не верну деньги, если тот приятель на другом берегу озера найдет что-нибудь лучше, но отдам вам свой процент за сделку. Вот какая моя гарантия.

— Кроме того, — добавила Синди «Светлый Путь» Паркер, — Джонни любит приключения. Не хотите еще одну энчиладас, мистер Маккозланд?

Я отказался — только благодаря этому не взорвался где-то под Вермонтом, и на некоторое время я вообще забыл тот разговор. Потом, сразу после Нового года… мы уже подходим к сути, Ардель, улыбнись! Так вот, мне позвонил Джонни.

— Если вам нужна та штука, которую мы обсуждали прошлой осенью, — сказал он, — то она у меня, и стоит это счастье две тысячи.

Я затаил дыхание:

— Ничего себе!

— Я с вами согласен, но взгляните на это с другой стороны — вы, бледнолицые, получили Манхэттен за двадцать четыре бакса, поэтому мы до сих пор ждем отмщения, — он засмеялся. — Но если говорить серьезно, то можете за ней не приезжать, если не хотите. Может, ваш приятель с противоположного берега заинтересуется.

— Даже не думайте, — сказал я.

Он засмеялся еще сильнее:

— Скажу вам честно, это очень крутая штука. Я уже много лет продаю фейерверки, но не видел ничего подобного.

— Так какое оно? — спросил я. — Что это?

— Сами увидите. Я не собираюсь отправлять компромат через Интернет. Кроме того, оно выглядит неприметно, пока… ну… лежит без дела. Если вы приедете ко мне, я покажу вам видео.

— Я приеду, — пообещал я и через два-три дня добрался до места: трезвый, выбритый и причесанный.

А теперь слушайте сюда, вы двое. Я не собираюсь оправдываться за то, что наделал, и мою Ма не впутывайте, потому что я сам купил ту проклятую штуку и сам ею пальнул. Но я вам говорю, что БК4 на видео, которое показал мне Джонни, выглядело иначе, чем то, что я запустил прошлой ночью. Фейерверк на видео был намного меньше. Я даже обратил внимание на размер ящика, в котором пришла моя штука, когда мы с Джонни тащили его к грузовику

— Они, видимо, слишком много бумаги туда напихали, — заметил я.

— Думаю, они просто хотели, чтобы ничего не взорвалось во время перевозки, — ответил Джонни.

Видите, он тоже не знал. Синди «Светлый Путь» Паркер спросила, не хочу ли я, по крайней мере, распаковать ящик и проверить, все ли на месте, но крышка была наглухо прибита гвоздями, а я хотел вернуться домой до наступления сумерек, потому что мои глаза уже не так хорошо видят. Но поскольку я сегодня сам пришел к вам, чтобы снять грех с души, то расскажу все по правде. Вечером я начинаю пить, поэтому не хотел терять времени. Вот в чем дело. Знаю, так жить нельзя и я должен что-то с этим делать. Видимо, представится случай, когда меня посадят в тюрьму, да?

На следующий день мы с Ма выдрали гвозди, и стали разглядывать, что же я такое купил. Это было в нашем городском доме, потому что мы говорим о январе, и дни были такими холодными, как ведьмина сиська. Бумага там была, а также какие-то китайские газеты, но не так много, как я думал. Моя установка БК4 занимала по периметру футов семь, и была завернута в коричневую бумагу, какую-то промасленную, что ли, и плотную, словно холст. Снизу торчал фитиль.

— Думаешь, оно взлетит? — спросила Ма.

— Ну, — ответил я, — если не взлетит, хуже все равно уже не будет.

— Мы полиняем на две штуки баксов, — возразила Ма, — но не это главное. Хуже будет, если оно поднимется на два три фута и нырнет в озеро. А потом этот молодой макаронник, похожий на Бена Аффлика, заиграет на своей трубе.

Мы отнесли установку в гараж, и там она стояла вплоть до Дня памяти, когда мы забрали ее с собой на озеро. В тот год я больше не покупал фейерверков, ни у Деда Андерсена, ни у Ховарда Гамаша. Мы все поставили на БК4. Или пан, или пропал.

Ладно, подошли мы к событиям минувшей ночи. Четвертого июля пятнадцатого года — никогда не было такого вечера на озере Абенаки, и надеюсь, никогда не будет. Мы знали, что лето было чертовски засушливое, естественно знали, но не обратили на это внимания. С чего бы? Мы же запускали их над водой, не так ли? Что могло произойти?

Все Массимо были на берегу и развлекались: пели, играли в свои игры, жарили сосиски на пяти разных жаровнях, купались в озере и прыгали с пирса. Все соседи тоже вышли, по оба берега. Даже на северном и южном концах, где начинаются болота. Они все хотели увидеть нынешний спектакль из Больших гонок вооружений Четвертого июля, Янки против Макаронников.

Смеркалось, показалась вечерняя Звезда, она всегда в ту пору появляется, и на пирсе Массимо загорелись два электрических факела, словно пара прожекторов. Среди них вышел Пол Массимо, по бокам — его старшие сыновья, и пусть меня гром ударит, если они не оделись, как на званый ужин! Отец был в смокинге, а парни — в белых парадных пиджаках с красными цветами в петличках. Двойник Бена Аффлика повесил трубу на бедра, словно пистолет.

Я оглянулся вокруг и увидел, что народу по берегам собралось гораздо больше, чем всегда. Целая тысяча, не меньше. Они приехали увидеть шоу, и те Массимо оделись соответственно. Ма была в обычном домашнем халате, а я надел пару старых джинсов и футболку с надписью: «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЗАДНИЦУ, ДО ВСТРЕЧИ В МИЛЛИНОКЕТЕ».

— У них нет коробок, Алден, — сказала Ма. — С чего бы это?

Я покачал головой, потому что не знал. Наш одинокий фейерверк уже примостился на краю причала, накрытый старым одеялом. Весь день там стоял.

Массимо махнул нам рукой, такой весь вежливый, как всегда, и попросил нас начинать. Я покачал головой и указал на него, словно говорил: «на этот раз ваша очередь, месье». Он пожал плечами и крутанул в воздухе пальцами, словно судья, который засчитывает хоум-ран. Секунды через четыре ночь наполнилась длинными искристыми хвостами ракет, и над озером стали взрываться фейерверки: звездопады, огнеметы и бесчисленные разрывные снаряды, которые выстреливались цветами и фонтанами и еще бог знает чем.

— Ну, старый лис! — охнула Ма. — Он нанял целую команду пиротехников! Профессионалов!

Да, именно это он и сделал. Он, видимо, потратил на это шоу в небе тысяч десять или пятнадцать долларов, особенно с тем «Двойным мечом короля Артура» и «Волчьей стаей», которые были в конце. Толпа на берегу орала, свистела, пыталась перекричать оркестр, гудела в клаксоны, радовалась и веселилась. Двойник Бена Аффлика дул в свою трубу так сильно, что не знаю, каким чудом у него не произошло кровоизлияние в мозг, но даже его было не слышно за канонадой, которая гремела в небе, которое светилось, как днем, и переливалось всеми цветами радуги. Над пляжем, там, где пиротехники установили свои прибамбасы, поднимались столбы дыма, но над озером его не было видно. Зато, ветер гнал его на дом. На Двенадцать сосен. Скажете, что я должен был это увидеть, но я ничего не видел. И Ма тоже. Никто не заметил. Мы были слишком потрясены. Понимаете, Массимо дал нам знать: гонки кончились. Можете не мечтать про следующий год, голопузые янки.

Потом возникла пауза, и я уже решил, что он отстрелялся, когда вверх взлетели новые вспышки, и небо заполонил гигантский пылающий корабль, с парусами и прочим гамузом! Ховард Гамаш рассказывал мне, что это — «Великолепная джонка». Такая китайская лодка. Когда он, наконец, догорел и толпа по оба берега озера прекратила бушевать, Массимо подал последний сигнал своей команде пиротехников, и на берегу замерцал американский флаг. Он искрился красным, белым, синим, и метал огненные шары, пока из колонок звучал гимн «Америка прекрасна».