Бомба Геринга

— Так точно!

Горелов много слышал о Винниченко. Несколько раз встречался с ним за последние четыре года. Но до своего знакомства с полковником представлял его другим. Как всякий человек необыкновенной биографии, в воображении Горелова он рисовался несколько отрешенным и непременно черноволосым. Ему казалось, что на лице человека, который все время играет со смертью, должны были отложиться следы постоянной внутренней готовности к самому крайнему — трагическому исходу. «Сегодня ты, а завтра я…» Но Винниченко оказался другим.

«Наверное, он хороший отец и жене своей верен так же, как верен своей опасной профессии», — думал Горелов, наблюдая за тем, как полковник осматривал бомбу.

Израсходовав кинопленку, корреспондент зарядил камеру новой кассетой и, беззаботно насвистывая мотив песенки Роберта из кинофильма «Дети капитана Гранта», делал свое дело.

Пока солдаты Рощин и Лиханов разжигали топки установок и поднимали давление пара в котлах, Горелов и Винниченко, чувствуя на себе глазок жужжащей кинокамеры, с огромной осторожностью вывинтили днище бомбы и отложили его в сторону, где лежали необходимые инструменты и стопка ракет. Когда Винниченко увидел сизовато-бледный отлив взрывчатки, которая чем-то походила на неотшлифованный мрамор с коричневыми прожилками, он не удержался и бросил свою ставшую уже привычной шутку:

— Ну теперь, елки-моталки, благослови нас, господи! — И тут же, поймав на себе невеселую улыбку Горелова, подмигнул: — Как это говорят: на бога надейся, а сам не плошай?.. Вот так-то. А вы как думаете, капитан?

Шутка не развеселила капитана. Год назад Митрошкин выполнял точно такие же команды: паровую установку готовил, выплавлял взрывчатку, а когда было приказано всем покинуть шахту и спасаться — он не успел убежать в укрытие.

— Капитан, поднимайтесь наверх, опускайте в шахту паропровод, приспособление, блоки и трос… Пора начинать!

Горелов вылез из шахты, взял у Рощина деревянную раму приспособления для дистанционного управления процессом выплавления и, привязав к ней блоки и конец резинового паропровода, осторожно спустил раму в шахту.

— Капитан!.. — донесся из глубины шахты голос полковника. — Проверьте хорошенько готовность паровой установки. Я буду прикреплять к бомбе раму с паропроводом.

— Есть, товарищ полковник! — склонившись над шахтой, прокричал Горелов.

Топки установок гудели. Горелов внимательно посмотрел на Рощина. Лицо солдата осунулось, губы сухо сомкнулись скорбным полукружием.

В прошедшее лето к нему в гости наведывался отец. Он три дня гостил у сына в части. Вечерами, почти до самого отбоя, он рассказывал молодым солдатам про войну, в которой командиром танка прошел от Москвы до Берлина. После приезда отца Рощин, и до того исполнительный и аккуратный солдат, к службе стал относиться еще ревностней и строже.

— Страшно? — спросил его Горелов.

— Так вроде бы ничего, но что-то в душе муторно, вспомнил почему-то Митрошкина, — ответил Рощин, пряча от командира глаза. — Но вы на меня надейтесь, товарищ капитан, я буду держать свою вахту до тех пор, пока не будет другой команды.

И Горелов был уверен, что без команды Рощин не уйдет со своего места.

Проверив топки и уровень давления в паровых котлах, капитан остался доволен работой Рощина и Лиханова. О готовности установок к пуску пара он тут же доложил по телефону полковнику Винниченко.

— Включите на минутку дымосос! — отдал приказание Винниченко.

— Есть, включить дымосос! — отчеканил Горелов и включил рубильник.

— Работает отлично! — послышался в телефонной трубке голос полковника. — Выключайте!

Горелов выключил рубильник.

Когда он спустился в шахту, деревянная рама дистанционного управления была уже закреплена на корпусе бомбы и Винниченко начал обкладывать бомбу матами из шлаковаты.

— Они нам в этой штуке посылали тысячу смертей, а мы с ней цацкаемся, как с грудным младенцем. Боимся, чтобы не простудилась да не закашляла, — ворчал полковник, закутывая корпус бомбы в шлаковату. — А вам, дружок, — полковник кивнул в сторону корреспондента, — пожалуй, пора сворачивать свой киноголливуд. Через десять минут пускаем пар. Да и остальные номера расчета ждут, чтобы вы увековечили и их работу. — Полковник поднял над головой руку: — Это там, наверху, у паровой установки. Там два солдата: Рощин и Лиханов. Там безопасно.

Видя, что возражать полковнику бессмысленно, корреспондент нехотя вылез из шахты и направился к паровым установкам, на ходу снимая работу Рощина и Лиханова.

— Третий, третий… Дайте пробный пар… Не более трех-четырех секунд, — отдал приказание по телефону полковник.

— Есть, дать пробный пар! — четко ответил Рощин, и через две-три секунды из гибкого резинового шланга, прикрепленного к деревянной раме дистанционного управления, с напором забила молочно-белая сильная струя раскаленного пара. Ударяясь о мраморно-восковую стенку тротила, она разбивалась дымчатым облачком и поднималась вверх.

— Перекрыть подачу пара и включить дымосос!.. — скомандовал в телефонную трубку полковник, и почти в ту же секунду белая струя кара исчезла.

— Приборы работают лучше некуда, — сказал Винниченко, вытирая со лба пот.

Горелов еще раз проверил смазку скользящих поверхностей колодок деревянной рамы, с усилием нажал на дистанционное устройство, испытывая его прочность и надежность, пошевелил трос, на раме крепления шахты уложил молоток, гвозди, зубило и монтировку, которые могли пригодиться в любую минуту.

Вдруг вспомнилась Лариса. Она предстала в его воображении такой, какой он увидел ее в минуту, когда сегодня утром зазвенел будильник. Проснувшись, Горелов открыл глаза и сразу не мог понять, почему рядом с ним на краешке тахты сидит Лариса. Неужели она, дождавшись, когда он уснет, пришла к нему снова? И почему она смотрела на него такими печальными глазами? Неужели она не спала всю ночь? Зачем она это сделала? А может быть, она прикорнула, сидя рядом, и проснулась по сигналу будильника?..

Она наверняка уже прочитала письмо, которое он оставил в нагрудном кармане своего нового, свадебного костюма. Писал его торопливо, на планшете, когда Лариса готовила на кухне кофе. Он от слова до слова помнил текст письма: «…Милый Ларчок! Я ухожу на серьезное и опасное задание. Если случится, что жизнь моя оборвется так же, как она оборвалась у Митрошкина, то знай: я это сделал для партии, для Родины. Просто так было нужно. Думаю, что на Пискаревском кладбище рядом с Митрошкиным найдется и для меня местечко. Поэтому сохрани это письмо. Пусть оно будет документом моей последней воли. К месту наших работ не думай прорваться — тебя все равно не пустят. Обнимаю тебя и целую. Твой до последнего удара пульса Владимир».

Сейчас Горелову было стыдно за свою слабость, которая овладела им утром. «Расчувствовался, как кисейная барышня», — стыдил он себя в душе, привязывая к раме дистанционного прибора пропущенную через блок веревку. Он отчетливо представлял, какое смятение в душе Ларисы произведет это письмо.

— Одиннадцать часов двадцать семь минут, — заметил Горелов и еще раз внимательно и придирчиво оглядел все агрегаты и приборы, от безупречного действия которых будет зависеть успех всех работ.

До начала пуска пара осталось тридцать три минуты.

— Кажется, все готово, — сказал Винниченко.

Полковник поднял телефонную трубку и сообщил в штаб обеспечения, что подготовительные работы подходят к завершению.

Наступил тот самый момент, когда, согласно инструкции штаба гражданской обороны страны, вся полнота власти и ответственность за обезвреживание авиабомбы и принятие мер безопасности переходила к старшему пиротехнического расчета, первому номеру — полковнику Винниченко. Теперь все его команды стали обязательны как для штаба обеспечения, так и для службы.

Когда Горелов и полковник поднялись на поверхность, вокруг земляного вала не было видно ни души. Все находились на своих местах.

Все словно замерло, окаменело… Даже рваные лохмотья облаков, нависших над Ленинградом, и те, кажется, застыли в ожидании развязки, которую готовили люди, одетые в грубые брезентовые робы.

Винниченко прошел к паровым установкам и еще раз проверил готовность их в течение трех-четырех часов подавать пар к бомбе. Попробовал пальцем степень натяжения троса дистанционного управления, конец которого был отведен в укрытие. Перекинувшись шуткой с Рощиным, замершим в полной боевой готовности, направился к штабу. Горелов остался у паровых установок.

По пути в штаб Винниченко остановился у резервной группы солдат, которые, примостившись кто на чем мог, вели разговор под аркой старинного здания и курили. При виде полковника солдаты затихли и вскочили, вытянувшись по стойке «смирно».

— Вольно, — бросил Винниченко и прошел дальше.

В красном уголке домоуправления набилось десятка два штатских. Были здесь и работники милиции, и руководящий состав городского и районного исполкомов, представители инженерной, противопожарной, медицинской служб, дружинники…

Запомнил полковник только лица представителей Денгорисполкома, райкома партии и райкома комсомола: они были час назад на оперативной летучке, когда Скатерщиков сообщал о тревожной радиограмме.

Полковник Журавлев четко, как рапорт, назвал фамилии и имена почти всех, кто был в красном уголке, упомянув при этом учреждения и организации, которые они представляли.

— Очень хорошо. Организация работ образцовая. — И, оглядев лица людей, сидевших за столами и около стен, Винниченко устало улыбнулся. Он понял, что сообщение Скатерщикова было известно всем. — Работа, товарищи, предстоит сложная. Гарантию успеха давать трудно. Будем стараться.

В штаб вошел майор Урусов. Взгляды сидевших в красном уголке, как по команде, устремились на него. Вид у майора был болезненный, измученный. Поймав на себе взгляд Журавлева, он прошел к окну, чуть приоткрыл форточку и сел на свободный стул.

— Что сказал врач? — сухо спросил Журавлев.

— Велел отправляться домой. Температура, и… что-то барахлит сердце.

— Немедленно езжайте домой.

— Как же можно? Вы здесь, а я…

Журавлев не дал ему договорить:

— Берите мою машину и отправляйтесь домой!

Под тяжестью молчаливых взглядов Урусов, сутулясь, перешагнул порог и осторожно закрыл за собой дверь.

Журавлев пододвинул Винниченко стул, но тот отстранил его, посмотрел на часы и, выискав взглядом полного и уже немолодого заместителя председателя горисполкома обратился к нему с вопросом:

— Думаю, что в двенадцать ноль-ноль можно начинать?

Заместитель председателя встал и через стол протянул полковнику руку:

— Желаем удачи!

Винниченко строго, по-уставному отдал честь, и все встали, загромыхав стульями.

Журавлев пожал полковнику руку уже в дверях, когда тот переступил порог.

— Все наши молитвы с вами.

Винниченко вышел во двор. Проходя мимо резервной группы солдат, он остановился. Ему вдруг захотелось сказать солдатам что-то теплое, хорошее.

Выбрав глазами молоденького рыжего солдата, у которого еще не успела потухнуть на лице озорная улыбка, он спросил:

— Поди, из Рязани?

— Так точно, товарищ полковник!.. Как вы угадали?

— Я тоже оттуда… Там каждый второй то рыжий, то конопатый.

— Что верно, то верно, товарищ полковник, — одним духом выпалил солдат, с трудом сдерживая приступ смеха.

Полковник был совсем не из Рязани, но, чтобы разрядить напряженность обстановки, он ради шутки пошел на эту безобидную ложь.

— Фамилия?

— Фунтиков, товарищ полковник! Иван Фунтиков.

— По какому году служишь?

— По второму.

— С такой штукой, поди, впервые возишься? — полковник пальцем указал на земляной вал у шахты.

— С такой еще не встречались, а поменьше. Мы их, товарищ полковник, своим взводом повыковыривали столько, сколько у Карапетяна на голове волос. — Фунтиков лихо стрельнул глазами в сторону солдата Карапетяна, который уже заранее, по выражению лица Фунтикова, ждал подвоха по своему адресу.

Густые черные волосы на голове Карапетяна росли так буйно, что закрывали верхнюю половину лба и надвигались с висков чуть ли не на самые брови.

— Говоришь, уже видел тротиловый первачок?

— Так точно, товарищ полковник.

— А видел, как гонят самогонку?

— Видел, товарищ полковник.

— А где видел-то?

— А в нашей деревне! У нас некоторые ловкачи гонят: кто из сахара, а кто из свеклы… перед большими праздниками.

— А куда же смотрит милиция? Поди, ловит и сажает?

— Смотря на кого налетишь, товарищ полковник. Попадаются и в милиции такие, что первак любят не хуже любого. Придет, пошумит, построжится, для вида припугнет, а перед уходом дерябнет пару стаканчиков первака — и пошел справлять дальше службу.

— Ну и как ты на это смотришь?

— Отрицательно, товарищ полковник.

— То-то…

«Попробуй, придерись к нему… Живой Вася Теркин», — подумал полковник и, кивнув на прощание, покинул солдат.

Только теперь, отойдя от солдат, Винниченко догадался, что за треск слышался за его спиной, когда он разговаривал с Фунтиковым: его снимал корреспондент.

— Работаем? — бросил на ходу полковник, направляясь к паровой установке, где его ждал капитан Горелов.

— Как все, — бойко ответил Веткин, снова наводя объектив кинокамеры на полковника.

Словно из-под земли вырос капитан Скатерщиков.

— Как дела? — спросил капитан.

— Начинаем.

А корреспондент снимал. Увидев Скатерщикова, он просиял:

— Товарищ капитан, пока вы ходили, я сделал пять пленок… Потрясно!..

Подошел Горелов.

— Что это за гражданин? — Винниченко взглядом показал на человека в фетровой шляпе и в модном сером пальто, который подошел к защитному насыпному валу и, словно кого-то ожидая, прохаживался вдоль насыпи. — Кто его сюда пустил?

— Это ко мне, товарищ полковник, — многозначительно улыбнувшись, ответил капитан Скатерщиков. — Такая наша служба. Желаю вам удачи. — Капитан крепко пожал руку Винниченко и Горелову.

— Вы уже не вернетесь? — спросил Винниченко.

— Пожалуй, что нет… А впрочем, как сложатся обстоятельства…