Невеста из ниоткуда

Пока «невестушка» принимала ванну, пока примеряла обновки да драгоценности, а потом и пир – время до ночи пролетело быстро. И только ночью наконец-то настало время подумать обо всем, тем более юная гостья нынче ни вина, ни браги особенно много не пила, да и вообще, сославшись на усталость, покинула гостеприимную трапезную Хирульфа-ярла пораньше. Как раз в этот момент начали плясать какие-то смуглые полуголые девицы, тряся ягодицами и вызывая бурные восторги присутствующих.

Вернувшись в горницу, Женька отправила прочь помогавших снять платье невольниц, растянулась на сундуке, застеленном мягкой медвежьей шкурой, и, заложив руки за голову, недвижно уставилась непонятно куда.

Как ни странно, а думалось хорошо, отстраненно – видать, сказалась усталость, да и первый шок уже прошел. Итак… Ладога, Новгород… Все эти корабли, люди… кровавые схватки! Трупы, можно сказать, валились под ноги – и это никого не смущало. Совершенно нормальное поведение для десятого века! Раннее Средневековье, блин. Вот ведь угораздило! Хорошо хоть, за княжну выдавали, иначе б давно обслуживала всех подряд – не забалуешь, не выпендришься. А пропасть можно и сейчас… и там, в Киеве. Как к ней еще князь отнесется… брр! Это ж с дикарем придется спать! Лучше уж сбежать по пути – раз заговор «на открытие врат» в сторону десятого века сработал, так, может, сработает и в другую – в двадцать первый обратно? Может, так, а может, и нет, но проверить нужно. Однако как теперь до той кручи добраться? До Выдь-реки. Опять через Новгород к Ладоге, там по Сяси-реке и дальше… куда? А до Ладоги как, на чем, чего по пути кушать? Ну… можно гребень продать. Однако ж ее же ловить будут, всенепременно будут – и помают, и найдут – слишком уж она от здешних людей отличается, любой скажет – чужая. И это еще не говоря о том, что ее стерегут вообще-то! И довольно строго – ну, как же, она ж, Женька-Малинда, единственная надежда этих уродов, Довмысла и Стемида! Те и присматривают. И если что – убьют или… или даже чего похуже сделают – не сразу убьют, замучают, с этих придурков станется, как два пальца… Нет, сейчас, по пути, не убежишь – слишком уж стерегут зорко, присматривают – Женька все ж не глупой девчонкой была, понимала это прекрасно. Но с другой стороны – сейчас не убежишь, а потом, из Киева-то, гораздо труднее будет! Да и кто сказал, что и там стеречь не будут, она же – княжна. Хотя у княжны-то, верно, вольностей-то побольше… Блин, Святослав еще этот… жених! Господи-и-и, чего же делать-то? Что – безвыходное положение, что ли? Тупик? Ну нет! Еще поборемся! Еще поглядим, устоим все, выберемся, в конце-то концов, она, Женька Летякина, умная, образованная – ну, почти образованная, – а эти, местные, лишь толпа поклоняющихся идолам дикарей! Посмотрим, кто кого. Посмотрим…

Глава 4. Лето. Киев. Невеста

Теплый солнечный лучик, проникая в горницу сквозь вставленную в оконный переплет слюду, падал на Женькин лоб разноцветной радугой, веселыми искорками заглядывал в глаза, щекотал.

Девушка приподняла веки, улыбнулась. Ей было сейчас хорошо и спокойно, то ли от того, что не нужно больше никуда ехать – плыть на надоевшей до чертиков ладье, а скорее, от вдруг нахлынувшего ощущения детства; вот так же лежала когда-то у бабушки в деревне, щурилась, медленно просыпаясь от рвущегося в комнату солнца, краем уха слушая доносящийся с кухни шум – звук льющейся из рукомойника воды, звон посуды, приглушенные голоса.

Как давно это все было, господи-и-и! Даже не верится. Ага… Женька хмыкнула себе под нос – а в сегодняшнее-то верится? Горница эта, устланное мягкой периною ложе, широкие лавки, сундуки, резное деревянное кресло. Киев, блин… Десятый век! А душно-то как! Ну, правильно, солнце-то поднялось, жарит.

Соскочив с ложа, девушка подбежала к окну, прикидывая, как бы его открыть, распахнуть напрочь? Никакой фурнитуры что-то не наблюдалось… Но ведь должно же оно открываться, иначе с ума можно сойти от жары. Нет… ну, как же? Ага, вот какие-то выступы… потянуть… ухх!!!

Тяка чуть было не завалилась на пол вместе с неожиданно легко подавшейся рамой… Выругалась:

– Вот ведь черт!

Девушка поставила на лавку тяжелый свинцовый переплет и, выглянув в окно, восхищенно вскрикнула – от открывшейся перспективы просто захватило дух! Горница располагалась на верху высоченной бревенчатой башни, что стояла, примыкая к хоромам, в окруженной мощной деревянной стеной крепости на высоком холме, крутые склоны которого резко обрывались вниз, к широкой, сияющей синевою реке, к пристани с многочисленными покачивающимися у мостков ладьями. Меж пристанью и «замком» – так Женька именовала свое обиталище – виднелись какие-то квадратные, с двускатными крышами избы, плетни, белые, крытые соломой мазанки, сады-огороды, а ближе к реке – бани, амбары, кузницы…

Чего только не было! И все такое… древнее. Как в музее.

Высунув в окно голову, Женька улыбнулась – ветерок! А если еще и дверь распахнуть, так и вообще… Вспомнилось вдруг, как когда-то крутилась она у себя в коммуналке перед зеркалом, почти голая, и тоже вот так – тук-тук…

Заглянул сосед-алкоголик, окутанный едкой аурой вчерашней пьянки, озадаченно выпучил глаза:

– Ты что это, Евгенья, голая-то?

– Ой!

Сказать по правде, Женька тогда ничуть не смутилась, но дверь все ж чуток прикрыла, так, оставила щелочку. Небольшую, для разговора… но перегар проникал хорошо, знойно!

– Ты, Евгенья, чего плохого-то не подумай…

Ага!

Подумала бы – сразу б табуреткой припечатала!

– Я ведь просто это… У тебя полтинника не будет? Мне тут немножко того, этого – не хватает, короче…

– Короче, дядя Федя, держи.

Пошарив по карманам висевшей тут же, на вешалке, куртки, Женька насобирала мелочь, протянула на ладони в щель, предупредила грозно:

– Только – полтинник! Больше не проси, не дам – сам знаешь, нету.

– Да знаю! – ухватив денежки, обрадованно просиял сосед. – Спасибо, Евгенья, хороший ты человек, добрый.

Добрая, да… Пожалуй, даже слишком.

А нынче вот открывать не пришлось, дверь распахнулась сама, с тихим стуком. Точнее, не сама, конечно же – толкнули.

– Проснулась, ненаглядная краса наша? – с поклоном заглянула в покои добродушного вида женщина с широким лицом, в белой, с вышивкою, рубахе и длинной синей юбке до пола.

Хорошая тетка, добрая. Вчера принимала, кадку с теплой водой принесла, квас… Как же ее звать-то? Девушка наморщила лоб: то ли Звана, то ли Ждана…

– Утро доброе… Извините, забыла, как вас зовут?

– Здрава я. – Женщина снова поклонилась. – Разбудити не своей волей зашла, Волока-тиун пославши – княгиня-матушка на тя, краса, поглядети хочет, так что ты уж поторопись. Я помогу одеться, вона, платье-то варяжское в сундуке – то тебе подарок. Его и надень, княгинюшке, чай, приятно будет – сама из варязей. А эту-то рубаху ты сыми…

– Не-не-не! – замахав руками, отстранилась Летякина. – Не надо мне помогать, я сама. Где, говоришь, платье новое? В сундуке?

– Тамо! Тамо и гребень, и кольца с подвесками, и браслеты, и…

– Вот с украшениями потом поможешь! – Вспомнив, кто она, Женька высокомерно вздернула нос. – А пока – ступай!

Молча поклонясь, Здрава исчезла за дверью.

– Ага! – всплеснула руками девчонка. – Значит, говоришь, в сундуке платье-то? Поглядим!

Откинув тяжелую крышку, Летякина восхищенно ахнула: длинное плиссированное платье из полупрозрачной темно-голубой ткани ей сразу же очень понравилось. Этакое эротичное, с короткими рукавами… жаль, без разреза от бедра. А ну-ка…

Сбросив рубаху, Женька живенько натянула платье, покрутилась перед стоявшей на лавке пластиной из полированного серебра – зеркалом. Да-а-а, вот клево-то! И никакого разреза не надо – точно по фигурке… и почти ничего не скрывает. Что же… вот так вот и на люди, на прием к княгине, идти? А не слишком ли вызывающе? Или тут так и принято? Нет! Наверное, поверх что-то еще одевается… ну да – вот.

Склонившись над сундуком, девушка вытащила изящную, на узких лямках, тунику или, скорей, сарафан из тонкой, приятного красновато-коричневого цвета шерсти с золотистым орнаментом в виде каких-то не то букв, не то рисунков, но все равно – красиво очень, хоть сейчас на подиум! И эротично – куда более, чем просто в одном платье!

Лямки на тунике застегивались большими овальными бляшками, то ли золотыми, то ли бронзовыми, с рисунками в виде каких-то фантастических зверей. К наряду прилагалось и ожерелье, целая серебряная пектораль, никоим образом, по мнению Летякиной, к образу не подходившая. Иное дело – янтарные бусы, ладожский подарок, вот они-то тут вполне к месту пришлись.

Женька снова повернулась к зеркалу, посмотрелась… Красота – не оторвать глаз! Умели же люди одеваться в давние времена!

Нашлись в сундуке и туфли, жаль, без каблуков, но вполне стильные, этакие мокасины из красно-коричневой – в тон тунике – расшитой стразами… нет! Какими там стразами – настоящим жемчугом! – замши, стягивающиеся на щиколотке тоненьким ремешком.

Вот теперь – хоть куда. Крутнувшись на пятке, девчонка довольно хмыкнула. Красиво, удобно – словно по ней и сшито.

– Ой, госпожа моя! – всплеснула руками возникшая на пороге Здрава. – Ты прям как ромейская царевна! Посейчас на голове чтой-то сладим… на кресельце от присядь.

– Да, на голове-то бы надо. – Женька послушно уселась. – А то черт знает что…

Следом за Здравою в горницу с низкими поклонами вошли еще двое парней, мальчишек, тащивших жаровню с углями и какие-то щипцы.

– Там вон, в угол, поставьте. И воды принесите кадку – не полыхнуло бы тут все.

– Принесем, тетушка, это мы живо.

Снова поклонившись, парни ушли – слышно было, как легкие шаги их застучали по ступенькам.

– Ну, вот, – накалив на углях щипцы, Здрава повернула Женьку лицом к зеркалу, сама же подошла сзади. – Сейчас на варяжский лад и сделаем. Только сиди, краса моя, тихо, не дергайся.

Пока тетушка возилась с прической – надо сказать, весьма умело, – Летякина вспоминала все, что знала о княгине Ольге – ибо какая еще княгиня тут могла быть? Уж конечно, матушка Святослава захотела познакомиться с невесткою первой… сынок уж потом, успеет. Ольга – женщина властная, жесткая, врагов себе нажила много. Правда, ее потом на костре сожгли… сожгут. Хотя… Нет! Это Жанну д’Арк сожгли, а не Ольгу, Ольга сама сожгла этих, как их… древлянцев, вот! За то, что они мужу ее, Игорю, за половцев отомстили. Еще дочка у Ольги должна быть, Ярославна… Ярославна на забороле плачет… или – плачет Ярославна на забороле – так ведь в «Слове о полку Игореве». А у Ярославны брат был – Ярослав, князь киевский – Ярослав Мудрый. Стоп! Так ведь Святослав князь-то! А Ярослав где, убили, что ли? Не вспомнить уже, хоть ЕГЭ по истории сдала и неплохо. Только это когда было-то? Три года назад. Теперь уж и забылось все, перепуталось, не то что неправильные формы английских глаголов – это уж не забудешь никак, вбито намертво.

– Ах, коротковаты у тя волоса, дева. Вот уж не знала, что весянцы девок своих стригут. Ничо! Посейчас тут подзавьем, там ленточкой перевяжем…

Новая – парадная! – прическа понравилась Женьке ничуть не меньше, чем платье. Пышные темно-русые пряди ее были собраны в небольшой пучок, откуда уже ниспадали этакими томно-завитыми локонами, а-ля «Наташа Ростова на первом балу». Только вместо князя Болконского другой князь – Святослав. Интересно, он хоть танцевать умеет? И бывают ли здесь балы? Наверное, бывают, как же без танцев-то?

– А вот румяна ромейские! Белила персиянские, булгарская басма!

– Э, нет, нет, нет! – Женька быстро забрала у тетушки Здравы резную шкатулку. – За прическу – мерси, а с косметикой я уж как-нибудь и сама справлюсь. Что тут? Ага! Помада, румяна, тени для век… все вижу, все сама сделаю.

– Как скажешь, краса наша.

Вернувшиеся со двора отроки с шумом притащили кадку с водою.

– Куды ставить, тетушка?

– До утра б еще ходили, орясины, – покосившись на увлеченную косметикой деву, Здрава заругалась, махнув на парней рукой. – Что Свенельдовы отроци – не вернулись еще от древлян?

– Только что явилися, тетушка. С дарами! Токмо не к древлянам они нынче хаживали – к радимичам.

– Эвон, куда! С дарами, грите… Так матушка-то княгиня ныне в радости.

– Не особо в радости. Свенельдовы сказывали – дары-то не ахти.

Накрашиваясь – уж как получалось, – Тяка краем уха прислушивалась к разговору. Ее вообще-то начинало уже колотить, все на нервной почве – еще бы! Как-то еще отнесется к ней Ольга, будущая, так сказать, свекровь? А Святослав? Вдруг обнаружит, что не девственна? Как ладожская ведьма Урмана обнаружила, хорошо хоть, тем чертям, Стемиду с Довмыслом, ничего про то не сказала – то ли пожалела девку, то ли, наоборот, хотела этих двоих подставить. С кого ведь князь за чистоту невесты своей спросит? С них! Куда, скажет, смотрели, гниды пучеглазые? А может, того… сами?! Тогда, как в старом фильме – первое дело – на кол, а уж опосля… Ох, успокоиться бы… Сигаретку бы выкурить…

– Тетушка Здрава, у вас тут… нужник где?

– Так во дворе… Да зачем тебе, краса-госпожа, нужник-то? Вон, кадка в углу.

– Кадка кадкой, а мне бы в нужник! – Встав с кресла, Женька упрямо сдвинула брови. – Веди, живо!

Умела уже говорить по-княжески, приказывать. Да всегда умела – Вовчика, не к ночи будь помянут, бывало, та-ак строила, что тот потом мамашке своей плакался. Сыночек, деточка… тьфу!

В нужнике – просторной, для княжеского рода! – уборной Летякина расположилась с удобством – у маленького волокового оконца, рядом с которым на полочке курилась благовонная свечка. Закурила и Женька – щелкнула зажигалочкой, затянулась, глаза блаженно закрыла…

Все об Ольге думала, меньше – о Святославе. О княгине-матери все здесь – слуги и та же тетушка Здрава – говорили с почтением и страхом, Святослава же поминали этак, поскольку-постольку, Женька даже опасалась, неужели и этот – маменькин сынок? Жаль, историю-то уже подзабыла… так а кто не подзабыл, тем более – такую древнюю… Так а кто ее и помнил-то, кому она, кроме реконов, нужна?

Докурив, Женька выбросила окурок и улыбнулась – а хорошо вот так потянуть иногда дымка, успокоить нервишки. Успокоилась ведь! Теперь можно и к Ольге.

Княжеский двор, сверху выглядевший маленьким и убогим, вблизи показался гостье довольно просторным. Высокие хоромы, массивные угловые башни, какие-то невзрачные домишки (для слуг?), амбары, конюшни, птичники. И люди. Много людей: все те же слуги, воины в сверкающих на солнце кольчугах, какие-то осанистые господа в расшитых серебром и златом плащах и кафтанах, в пижонских цветных сапогах, в отороченных дорогим мехом (несмотря на жару) шапках. Женщины, правда, в шапках не попадались, видать, не носили – все больше платки и какие-то замысловатые сооружения (убрусы?), а те, кто помоложе, – вообще с непокрытыми головами, волосы лишь лентой широкой перевязав, убрав в косы.

Вот проскакал на коне усатый воевода в развевающемся за спиной плаще. Спешился у конюшни – подбежавшие слуги поклонились, приняли под уздцы лошадь. Вот смеющиеся девушки погнали за ворота гусей, рядом с ними какой-то тип в узком синем кафтане и круглой, похожей на узбекскую тюбетейку, шапчонке, поставив на колени какого-то белобрысого паренька, деловито лупил его по спине палкой, еще и считал, гад:

– Восемь… десять… Дюжина! Ступай, холопья морда, да смотри, впредь не прекословь – шкуру спущу!

Да-а… порядочки!

А вот в сторону уборной в сопровождении кучи людей, в основном женщин и девушек, проследовала какая-то дородная особа в накинутой на покатые плечи шикарной, щедро расшитой золотом шали. Едва зайдя в нужник, особа громко закашлялась и завопила, в ярости распахнув дверь:

– Эт-то што тут, а? Это что за благовония, я вас спрашиваю, сучьи дети? Так в аду пахнет, и дым… дым! Дым поганый, зловоние – ни вздохнути, ни пернуть!

Вся свита разом бросилась на колени:

– Не вели казнити, княгиня-матушка! То Ермоген-грек свечки благовонные третьего дня приподнеси.

– В задницу ему свечи эти! – потрясая посохом, ярилась княгиня.

– Не можно посейчас в задницу, матушка. Вчераси Ермоген-грек себе в Царьград уплыл. Ужо, как в обрат явится, так мы… Новые-то свечки Рогвольд Ладожанин в подарок обещался занести – уже те-то не худые!

Так это, верно, Ольга и есть, – поднимаясь на крыльцо, отстраненно подумала Женька. Ишь, разоралась, Кабаниха! А все ей кланяются, боятся. Ладно, поглядим.

Вблизи будущая свекровь показалась Летякиной еще более противной и злобной, нежели издали. Облаченная в сверкающие парчовые одежды, дородная, еще не утратившая силу, старуха с морщинистым властным лицом и убранными под затейливый убрус волосами встретила невесту, сидя на высоком золоченом кресле-троне, поставленном посреди просторной горницы с узорчатыми деревянными колоннами и окнами, забранными все той же слюдою. В горнице жарко горели свечи, и в желтом свете их поджавшая тонкие губы Ольга выглядела совершеннейшей самодуркой… или самодурой.

– Кланяйся, кланяйся, дщерь! – громко зашептала оставшаяся у порога Здрава. – Кланяйся.

Что ж, надо, так надо. Раз уж тут так принято. Спина-то не переломится.

Запоздало поклонившись, Женька смущенно улыбнулась и поздоровалась:

– Здравствуйте, ваше… э… величество.

– Здрава и ты будь, – хмыкнув, великая княгиня буравила девчонку огненными, глубоко посаженными глазами, словно задумала просверлить насквозь. – Как отец твой, как родичи? Все ли по добру, по здорову?

– Все по добру, по здорову, спасибо, – покивала головою Женька. – А как у вас?

– Хм… – Княгиня пожевала губами и махнула стоявшим поодаль людям в богатых одеждах. – Коли Рогвольд Ладожанин пожаловал, так пусть сюда идет. Когда он в Альдейгу-то?

– Сегодня с полудня собрался, матушка.

– Почто поздно так?

– К радимичам хочет по пути завернуть, торговлишку повести.

– Торговлишку?! У радимичей? – Ольга покривилась и неожиданно захохотала, громко и гулко, а потом, отсмеявшись, хмыкнула. – Это он напрасно надеется. Вряд ли у радимичей что-то осталось после Свенельдовых отроцев. Где сам-то Свенельд?

– Гридей на позадворье учит из луков бить, матушка.

– Будто больше учити некому… Ладно. Ты! – резко повернувшись, великая княгини ткнула в Женькину сторону корявым старческим пальцем, искривленным жестоким артритом. – Красива девка, что и сказать, хоть и тощевата. Сынку моему понравишься… А вот мне пока – не очень! Вижу, нет в тебе ни почтенья, ни благонравья, ни страха. Одна, прости господи, гордыня да еще дурость детищая. Пошла покуда прочь… На свадьбу добро даю, что уж, весян обижать не будем. Но ты, девка, смотри! – Ольга погрозила кулаком. – Гордыню свою не уймешь, огребешь по полной, усекла?

Ну, не так, конечно, княгиня киевская сказала, не «огребешь по полной», как-то позаковыристей, по-старинному выразилась, но смысл был именно такой, это Тяка «усекла» точно.