Помоги проекту - поделись книгой:
Брэдбери был тогда уже прикован к постели, но Дженнифер Брель, мой редактор из издательства «Уильям Морроу», навестила его и прочитала этот рассказ вслух. Он отправил мне видеосообщение со словами благодарности, и у меня нет слов, чтобы выразить, как это для меня было ценно и важно.
Мой друг Марк Эваньер рассказал мне, что познакомился с Рэем Брэдбери лет в одиннадцать или двенадцать. Узнав, что Марк хочет стать писателем, Брэдбери пригласил его в свой кабинет и добрых полдня втолковывал ему одну очень важную вещь: если хочешь стать писателем, надо писать. Каждый день. В настроении ты или нет – неважно. И нельзя написать одну-единственную книгу и на том остановиться. Писать книги – это, конечно, тяжелая работа, но самая лучшая на свете. Потом Марк вырос и стал писателем – серьезным профессиональным писателем.
Что я хочу этим сказать? Да то, что Рэй Брэдбери был способен уделить целых полдня едва знакомому ребенку, который заявил, что хочет стать писателем, когда вырастет.
Рассказы Рэя Брэдбери я впервые открыл для себя еще в детстве. Первый его рассказ, который прочитал, назывался «Возвращение» – он был о человеческом ребенке, который живет в мире странных созданий вроде семейки Аддамс и изо всех сил пытается в него вписаться. И на моей памяти это был первый рассказ, от которого у меня осталось впечатление, что он обращен ко мне лично. Потом мне попалась «Серебряная саранча» – под таким названием в Великобритании были изданы «Марсианские хроники». Я прочитал ее, полюбил всем сердцем и скупил все книги Брэдбери, какие только нашлись в передвижной книжной лавке, посещавшей нашу школу раз в семестр. Из книг Брэдбери я узнал об Эдгаре По. В некоторых рассказах попадались стихотворные цитаты, и неважно, что они были без начала и конца: этих обрывков мне хватало.
Некоторые писатели, любимые в детстве, разочаровали меня, когда я подрос. Но Брэдбери – не из их числа. Его страшные истории все так же леденят кровь, его мрачные фантазии все так же мрачны и фантастичны, а его научная фантастика (кстати, наука его интересовала куда меньше, чем люди, и потому-то эти рассказы получались такими сильными) все так же будоражит воображение, как и в детские годы.
Он был хорошим писателем и мастерски владел разными жанрами. В свое время он стал одним из первых авторов научной фантастики, которым удалось вырваться из плена «макулатурных» журналов и переселиться на страницы «глянцевой» периодики. Он писал сценарии для голливудских фильмов. Прекрасные фильмы снимали и просто по мотивам его романов и коротких рассказов. Задолго до того, как я сам начал что-то писать, Брэдбери уже был одним из тех, кем мечтает стать любой начинающий писатель.
Любая история, написанная Рэем Брэдбери, может оказаться о чем угодно, – но она неизменно несет в себе особую атмосферу и неизменно рассказывает кое-что о волшебстве, исподволь проникающем в этот мир. Детективный роман «Смерть – дело одинокое» – точно в такой же степени «брэдбериевский», как и «Что-то страшное грядет», или «451 градус по Фаренгейту», или любой другой из его романов и рассказов. И это совершенно не зависит от жанра, будь то научная фантастика, ужасы, магический реализм или реализм самый обычный. Я бы сказал, что Рэй Брэдбери – сам по себе особый жанр. Молодой человек из Уокигана, штат Иллинойс, который приехал в Лос-Анджелес, учился в библиотеках, начал писать и продолжал до тех пор, пока у него не стало получаться хорошо, – а потом преодолел ограничения жанра и сам превратился в свой собственный жанр, которому теперь часто подражают, но воспроизвести который на самом деле невозможно.
Я впервые встретился с ним, когда уже был молодым писателем, а он приехал в Англию на свой семидесятый день рождения, по случаю которого в Музее естественной истории устроили большие торжества. Мы подружились удивительным образом – не так, как это происходит обычно, а в обратном порядке: как-то так получилось, что на всяких мероприятиях нас постоянно сажали друг с другом, на соседние места. С тех пор я старался не пропускать ни одного его выступления перед публикой. Иногда я приглашал его на собственные выступления. Я был распорядителем церемонии, на которой Рэю вручили премию «Гранд-мастер» Американской ассоциации писателей, работающих в жанрах научной фантастики и фэнтези; он тогда рассказал об одном ребенке, который хотел зайти в магазин игрушек, а друзья его дразнили – мол, он уже слишком большой для таких малышовых забав; и до чего же ему, Рэю, хотелось сказать этому мальчику: «Не обращай на них внимания – иди, играй в игрушки!»
Он часто говорил о повседневной жизни писателя («Обязательно пишите! – повторял он. – Писать надо каждый день! Я до сих пор пишу каждый день!») и о том, что в душе надо оставаться ребенком (он утверждал, что у него фотографическая память, благодаря которой он помнит даже то, что было с ним во младенчестве, – и, скорее всего, это была правда). Он говорил о радости и о любви.
Он был добрым и вежливым; особенная мягкость, свойственная многим уроженцам американского Среднего Запада, была присуща и ему – и вовсе не означала бесхарактерности. Он был полон энтузиазма, на котором, казалось, мог работать вечно. Он непритворно любил людей. Благодаря ему мир стал лучше – и лучше стало многое из того, что есть в этом мире: красные пески и каналы Марса, среднезападные Хэллоуины, и маленькие городки, и темные карнавалы. И еще: он продолжал писать.
«Оглядываясь на прожитую жизнь, вдруг понимаешь, что единственным ответом на все была любовь», – сказал Рэй в одном из своих интервью.
Он дал людям много такого, за что его можно любить. И мы пока что этого не забыли.
Этот рассказ я написал по заказу Би-би-си, для Недели Уильяма Блейка. Они попросили взять за отправную точку какое-нибудь стихотворение Блейка и написать рассказ, который потом можно будет прочитать на «Радио-Четыре».
Я как раз недавно побывал в Иерусалиме и задумался о том, чего бы стоило на самом деле построить Иерусалим «в зеленой Англии родной». И что за человек мог бы этого захотеть.
Я, конечно, многое сочиняю, но иерусалимский синдром – это не выдумка. Такая болезнь есть на самом деле.
А этот рассказ я написал, когда гостил в Суррей-хиллз (Мельбурн, Австралия) у моих друзей – Питера Николза и Клэр Кони. Дело было на Рождество. Несмотря на жару, Рождество, как ни странно, оказалось белым: стоило нам сесть за праздничный ужин, как за окном ударил град, и всю лужайку в минуту завалило крупными, размером с вишню, ледяными шариками. «Погремушка…» предназначалась для сборника о новых чудовищах, который составляла Кейси Лэнсдейл, но впервые этот рассказ увидел свет в форме аудиокниги, выпущенной компанией «Одибл» в США и Великобритании. На Хэллоуин эту аудиокнигу можно было скачать в Интернете бесплатно, а в остальное время часть выручки от каждой продажи переводили на благотворительность. Одним словом, всем было хорошо – кроме, пожалуй, тех, кто послушал эту историю на ночь глядя, а потом бегал по дому, везде зажигая свет.
Прототипом дома, выведенного в этом рассказе, послужило жилище моего друга Тори в Кинсейле (Ирландия). Никаких чудовищ там, ясное дело, не водится, а если вам и почудится, что на втором этаже кто-то громко топает и двигает шкафы, когда вы сами сидите на первом и в доме больше никого нет, то это ничего страшного: старые дома часто так делают, когда им кажется, что все отвернулись.
Дети остро чувствуют всякую несправедливость, и хотя с годами это чувство притупляется, память о детских обидах продолжает жить. Вот уже почти сорок лет прошло, а я до сих не могу забыть, как в свои пятнадцать написал рассказ по заданию в школе, а учительница снизила за него оценку на два балла, пояснив внизу: «Слишком оригинально. Наверняка откуда-то списано». Прошли годы, и я взял основную задумку того рассказа (уж очень она мне нравилась) и вложил ее в этот, новый. Сама идея действительно была оригинальной, но я использовал ее для рассказа, посвященного Джеку Вэнсу, и поместил героев в мир его «Умирающей земли».
Писатели живут в домах, построенных другими людьми.
Эти люди, строители наших домов, были исполины. Они начали строить Дворец Фантастики на пустом месте – и продолжали, поколение за поколением, всякий раз оставляя здание недостроенным, чтобы те, кто придет после них, смогли добавить собственные комнаты или этажи. Фундамент для «Умирающей земли» заложил еще Кларк Эштон Смит – а следом пришел Джек Вэнс и возвел на этом фундаменте высокие и величавые чертоги: потрясающий мир, в котором из наук осталась только магия, мир в самом конце времен, где солнце совсем потускнело и вот-вот угаснет навеки.
Впервые с рассказом из серии «Умирающая земля» я столкнулся в тринадцать лет, в антологии под названием «Сверкающие мечи». Рассказ назывался «Моррейон»; он взбудоражил мое воображение. Вскоре я раздобыл британское издание «Умирающей земли» в мягкой обложке (с кучей опечаток, но это неважно) и прочел другие рассказы, такие же волшебные, как «Моррейон». В какой-то мутной букинистической лавочке, где взрослые мужчины в пальто покупали подержанную порнографию, я отыскал вначале «Глаза чужого мира», а затем – тоненький пыльный сборник рассказов под названием «Лунная моль» (я до сих пор думаю, что с композиционной точки зрения это самый совершенный из всех научно-фантастических рассказов на свете). Примерно в это время книги Джека Вэнса начали печатать в Великобритании, и я вдруг обнаружил, что их уже не надо специально разыскивать – достаточно просто зайти в книжный и купить. И я покупал их, одну за другой, – «Принцев-демонов», трилогию «Аластор» и прочие. Мне нравились его отступления, мне нравилась игра его фантазии и, самое главное, мне нравилось,
Время от времени я ловлю себя на попытках написать фразу в стиле Вэнса, и когда это получается, всегда радуюсь, – но в целом он из тех писателей, которым я никогда не посмею подражать. По-моему, он просто неподражаем. Из тех писателей, которых я обожал в тринадцать, к тридцати трем годам любимых осталось немного. Но Джека Вэнса я буду перечитывать до конца своих дней.
«Заклинание нелюбопытства» удостоилось премии «Локус» за лучший рассказ. Меня это очень обрадовало (хотя я считаю, что эта награда принадлежит Джеку Вэнсу не в меньшей степени, чем мне) – а мой внутренний подросток, так и не забывший о той несправедливо заниженной оценке, пришел в восторг и почувствовал, что полностью отмщен.
Меня давно уже удивляло, почему ни одно из тех чудесных изобретений, которые нам сулили, когда я был еще мальчишкой, так до сих пор и не появилось на свет, хотя все они должны были сделать нашу жизнь куда веселее и интереснее. Конечно, теперь у нас есть компьютеры и телефоны, способные делать все то же, что и компьютеры, – но, спрашивается, где наши летающие автомобили? Где космические корабли, способные в мгновение ока доставлять нас на другие планеты?
Этот рассказ был написан для кампании по сбору средств в фонд премии имени Артура Кларка. Антология, в которую он вошел, называлась «Байки из паба “Фонтан”». Иэн Уэйтс составил ее по образцу кларковских «Сказок “Белого оленя”», которые, в свою очередь, строились по модели клубных рассказов начала XX века (мой любимый образец этого жанра – истории о мистере Джозефе Джоркенсе лорда Дансени). Имя «Обадия Полкингорн» я взял непосредственно из одного рассказа Артура Кларка – как дань уважения этому выдающемуся писателю. (С Артуром Кларком мне довелось встретиться лично в 1985 году. Я взял у него интервью; помню, как меня удивил его юго-западный картавый выговор.)
Рассказ этот совершенно дурацкий – потому-то я и дал ему такое напыщенное название.
Телесериал «Доктор Кто» я люблю всем сердцем, откровенно и беззастенчиво, еще с тех самых пор, когда мне было три года, а Доктора играл Уильям Хартнелл. Почти полвека спустя мне довелось писать сценарии для нескольких эпизодов возрожденного сериала, и это стало чуть ли не самым великолепным развлечением за всю мою жизнь (и к тому же один из этих сценариев получил «Хьюго»). К тому времени Доктора – уже одиннадцатого – играл Мэтт Смит. Затем издательство «Паффин Букс» предложило мне написать рассказ для сборника «Доктор Кто: 11 докторов, 11 историй», – и я решил поместить действие в обстановку первого из трех сезонов с Мэттом.
Возможно, вы подумаете: «Если этот сериал шел больше полувека, наверное, надо знать о «Докторе Кто» очень много, чтобы получить удовольствие от рассказа?» Да ничего подобного! Достаточно знать лишь несколько вещей. Доктор – инопланетянин, Повелитель Времени, последний из своей расы. Он путешествует через пространство и время в синей будке под названием ТАРДИС, которая внутри больше, чем кажется снаружи. Иногда ему удается попасть туда, куда он и собирался. Если где-то что-то пошло не так, Доктор может все исправить. Он очень умный.
Еще стоит добавить, что в Англии есть (или, по крайней мере, была во времена моего детства) игра под названием «Который час, мистер Волк?». Она довольно забавная. В ответ мистер Волк сообщает вам, который час. Иногда. А иногда говорит что-то другое – совсем не такое безобидное.
Вот как я начал общаться с женщиной, которая потом стала моей женой: она решила издать книгу своих фотографий, на которых выглядела бы мертвой, – в дополнение к своему сольному альбому «Кто убил Аманду Палмер?». В мертвом виде она фотографировалась давно – еще с восемнадцати лет. Аманда написала мне о своем замысле и сказала: никто не будет покупать книгу с фотографиями мертвой женщины, тем более что она даже не умерла по-настоящему, – но если я придумаю хорошие подписи к фотографиям, то кто-нибудь, может, и купит.
Мы встретились с Амандой и фотографом Кайлом Кэссиди в Бостоне и работали вместе несколько дней. Фотографии Кайла напоминали стиллы к каким-то несуществующим фильмам, и я написал к ним короткие сопроводительные рассказы. К сожалению, без фотографий большинство рассказов не производят должного впечатления (даже тот, который мне самому понравился больше всего, – детективная история, в которой женщину убивают пишущей машинкой).
Но этот рассказ понятен и без фотографии (на которой, к слову сказать, молодая Аманда лежит с открытым ртом на ковре, усыпанном декоративной бижутерией).
Название этого рассказа – цитата из песни Дэвида Боуи, а задумал я его несколько лет назад, когда один модный журнал предложил замечательному японскому художнику Ёситаке Амано сделать несколько зарисовок Боуи и его жены, Иман. Мистер Амано, в свою очередь, попросил меня написать сопроводительный рассказ к его иллюстрациям. Я написал половину, предполагая, что вторая часть будет опубликована в следующем номере журнала. Но журнал потерял к этому проекту интерес еще до публикации первой части, и рассказ остался недописанным. Работая над этой антологией, я вспомнил о нем и подумал: это будет неплохое приключение – дописать историю и выяснить, что же там должно было случиться и к чему все это привело. Возможно, я когда-то и знал, что случится в финале (то есть когда-то я наверняка знал, как же иначе?), но все равно мне казалось, будто я читаю написанную часть впервые – и делаю шаг в туман, чтобы узнать, что там, за туманом.
Жизнь подражает искусству, но неуклюже: она лишь копирует его движения, когда думает, что оно на нее не смотрит.
Бывают такие истории, переносить которые на бумагу кажется почти святотатством: а вдруг история начнет влиять на реальный мир, если ты ее запишешь?
Однажды меня попросили написать что-нибудь для сборника любовных писем. Я вспомнил человека-статую, виденного на площади в Кракове – городе, у подножия которого стоит дракон, извергающий пламя и дым[5].
Когда я познакомился с женщиной, которая потом стала моей женой, мы стали рассказывать друг другу о себе. Она сказала, что когда-то работала человеком-статуей. Я послал ей этот рассказ, и он ее не отпугнул.
Вскоре после знакомства она сделала мне сюрприз на день рождения: когда я пришел в парк на условленное место встречи, она стояла там на ящике в облике человека-статуи. На ней было свадебное платье, купленное за 20 долларов. Ее называли «Восьмифутовой Невестой». То же самое платье она надела на нашу свадьбу. Потом оно куда-то подевалось, и никто его больше не видел.
Я не боюсь плохих людей. Не боюсь злодеев, чудовищ и порождений тьмы.
А боюсь я тех, кто совершенно уверен в своей правоте. Тех, кто знает, как надо себя вести и как должны поступать их ближние, чтобы оставаться на стороне добра.
Все мы – герои своих собственных историй.
В данном случае – «Спящей красавицы». Которая – будучи представлена с другой точки зрения – послужила основой и для следующего рассказа.
Этот рассказ был написан для антологии «Кости и лохмотья: Старые сказки на новый лад»[6]. Ее составители, Мелисса Марр и Тим Пратт, предложили нескольким писателям сочинить новые истории на основе книг, которые оказали на них большое влияние. Я решил взять за основу две волшебные сказки.
Я люблю волшебные сказки. Самую первую в своей жизни сказку, «Белоснежка и семь гномов», я помню еще по прекрасно иллюстрированной книге, которую мама читала мне в два года. Мне нравилось все: и сама история, и картинки. Вскоре я уже начал читать эту книгу самостоятельно. И только потом, когда я стал постарше, мне пришло в голову, что в истории Белоснежки есть кое-что странное, – и я написал об этом рассказ под названием «Снег, зеркало, яблоки» (он вышел в сборнике «Дым и зеркала»).
Спящая Красавица мне тоже нравилась с детства – во всех своих воплощениях. Став журналистом и прочитав с дюжину толстых бестселлеров, я сообразил, что мог бы пересказать историю Спящей Красавицы в форме огромного эротического блокбастера с участием какой-нибудь злобной многонациональной корпорации, благородного молодого ученого и юной девушки, по неким таинственным причинам впавшей в кому. Я подумал-подумал и не стал этого писать: такая книга получилась бы слишком искусственной и в итоге скорее помешала бы мне стать настоящим писателем.
Когда Мелисса и Тим предложили мне поучаствовать в их антологии, я подумал – а что, если совместить два сюжета в одном? И что, если дать женским персонажам этих сюжетов больше простора для действия, более активные роли?
Боюсь, этот рассказ нравится мне больше, чем он того заслуживает. (Теперь его можно приобрести в виде отдельного издания с замечательными иллюстрациями Криса Ридделла.)
Когда я в детстве читал поэзию, меня особенно интересовало, от чьего лица написаны те или иные стихи. Этот в чем-то нездоровый интерес сохранился и по сей день, даже применительно к собственным моим стихам. В данном случае у нас есть два действующих лица – колдунья и еще кто-то. «Работу колдуньи», как и рассказ «Оранжевый», я написал в качестве утешительного подарка Джонатану Стрегану, когда понял, что «Океан в конце дороги» превращается в большой роман.
Это правдивая история. Ну, то есть, насколько вообще может быть правдивой история об ирландском святом шестого века. На острове Айона действительно есть кладбище Святого Орана. Его даже можно посетить.
Вначале я не собирался делать из этой истории стихотворение, но потом у меня в голове зазвучал ритм – и тут уж стало понятно, что меня никто не спрашивает.
В старину людей и вправду иногда хоронили живьем в основании или в стенах дома, чтобы тот стоял прочно. Даже святые так делали.
С Бальдуром Луном по прозванию Тень мы впервые встретились в «Американских богах», где он помимо воли ввязался в войну между богами, обитающими в Америке. В рассказе «Повелитель Горной долины» из сборника «Хрупкие вещи» Тень попадает в странную компанию на севере Шотландии и снова вступает в бой против своей воли.
После этого он пускается в обратный путь в Америку, но к моменту событий, происходящих в рассказе «Черный пес», успевает добраться только до Скалистого края в Дербишире. (Этот рассказ был написан последним из всех, вошедших в сборник, и пока что нигде больше не публиковался.)
Я хочу сказать спасибо моим друзьям Колину Гринленду и Сюзанне Кларк, которые привели меня в паб «Три оленьих головы» в Уордлоу. Это заведение – с кошкой, ищейками и прочим – навело меня на мысль о том, как начать новую историю про Тень, а когда я спросил Колина о черных псах, он рассказал мне про Черного Черта, которого люди порой видят на Трот-лейн.
Теперь нерассказанной остается лишь одна история – о том, что случится с Тенью, когда он доберется до Лондона. И если он переживет и это приключение, настанет время вернуть его в Америку. Ведь, что ни говори, за время его странствий там многое изменилось.
VI. Последнее предупреждение
Итак, на страницах этой книги можно встретить чудовищ, но – как справедливо заметил Огден Нэш в моем первом сборнике рассказов «Дым и зеркала» – где чудовище, там и чудо.
Здесь вы найдете и длинные истории, и рассказы покороче. Между ними попадаются стихи, о чем, пожалуй, следует отдельно предупредить тех читателей, которых поэзия пугает, тревожит или просто приводит в крайнее недоумение. (Во втором своем сборнике рассказов, «Хрупкие вещи», я уже пытался объяснить, что стихи – это бесплатное приложение. Это просто подарки для тех людей, которых не испугать случайным стихотворением, коварно прокравшимся под обложку сборника рассказов.) Ну так вот: считайте, что вы предупреждены. Даже здесь, в этом предисловии, полным-полно маленьких триггеров, притаившихся в темноте и выжидающих удобного случая. Название книги полностью оправдывает себя. Так что теперь нам совершенно не о чем волноваться… ну, не считая всех остальных книг на свете и, разумеется, самой жизни – а она огромная, ужасно сложная и бьет без предупреждения. Проходите, садитесь. Спасибо, что пришли. Читайте о том, чего на самом деле не было никогда. А когда дочитаете до конца, наденьте на себя маску – но потом не забудьте помочь другим.
Сделал стул
Лунный лабиринт
ЛЕТНИМ ВЕЧЕРОМ мы поднимались пологой тропой по холму. Было уже полдевятого, но казалось, день еще в разгаре. Ярко синело небо. Солнце висело низко над горизонтом, расцвечивая облака золотыми, розоватыми и пурпурно-серыми пятнами.
– Ну и как это все закончилось? – спросил я своего проводника.
– Это никогда не кончится, – ответил он.
– Но вы же сказали, он погиб! – удивился я. – В смысле, лабиринт…
О лунном лабиринте я узнал из Сети, из маленького примечания на одном из тех веб-сайтов, что рассказывают обо всякой любопытной всячине по всему миру. Обожаю местные диковинки: чем вульгарнее, безвкуснее и искусственнее, тем лучше. Сам не понимаю, что я в них такое нахожу – во всех этих стоунхенджах из автомобилей или желтых школьных автобусов, гигантских сырных ломтиках из пенопласта и неубедительных цементных динозаврах, краска с которых отслаивается прямо под пальцами.
Но, как бы там ни было, я их люблю – и они дают мне повод остановиться, выйти из машины и поговорить с людьми по-человечески. Люди радуются и приглашают меня зайти в дом, когда я от чистого сердца восхищаюсь их зверинцами из автозапчастей, домиками, собранными из консервных банок и каменных блоков и обшитыми алюминием, или магазинными манекенами в исторических костюмах и с облупленной краской на лицах. И эти люди, создатели придорожных аттракционов, принимают меня таким, каким я им кажусь.
– Мы сожгли его, – сказал мой проводник. Он был уже немолод и ходил с тростью. Я познакомился с ним в городке – он сидел на скамейке перед магазином хозтоваров. Мы разговорились, и он согласился показать мне место, где когда-то стоял лунный лабиринт. Шли мы небыстро, и я воспользовался этим, чтобы его расспросить. – Так и настал конец лунному лабиринту, – добавил он. – Сгорел в два счета. Стенки-то из розмариновых кустов были. Разом все полыхнуло и пошло трещать, что твой фейерверк. И дыму вниз с холма нанесло целую тучу. Пахло так, что пальчики оближешь, – только жареного барашка не хватало.
– А почему вы этот лабиринт назвали лунным? – спросил я. – Ради красного словца?
Старик задумался.
– Ну, я даже и не знаю, как вам сказать. Вроде и так, да не так. Мы-то между собой его звали просто дорожкой…
– Да рожки, да ножки… – пробормотал я.
– Тут были свои правила, – не обратив на меня внимания, продолжал старик. – По дорожке начинали ходить на другой день после полнолуния. То есть на другую ночь. Входишь, где положено. Идешь до самого центра, а там разворачиваешься и шагаешь обратно тем же путем. Только на полной луне мы никогда не ходили… а, ну да, это я уже сказал. На другую ночь после полной луны еще светло, так что ходить можно. А так-то ходили и в другие ночи, лишь бы света хватало. Парочки это дело очень любили. Входили, где положено… а, да, это я уже говорил. В общем, так и ходили, пока луна не состарится.
– А в новолуние никто не ходил?
– Кое-кто ходил. Да только не так, как мы. В безлунные ночи тут дети озорничали – приходили с фонариками. Шалопаи, дурное семя. Знаете, из тех, кого хлебом не корми – дай попугать друг друга. У них тут был Хэллоуин каждый месяц. Рассказывали потом всякое. Кое-кто вроде даже палача видел.
– Какого еще палача? – изумился я. Нечасто в обычном разговоре услышишь такое слово.
– Да просто палача. Ну, такого, знаете, что людей пытает. Сам-то я его не видал.
С вершины холма потянуло ветерком. Я принюхался, но не учуял ни горелой травы, ни пепла, ничего такого. Пахло обычным летним вечером. Где-то цвели гардении.
– Так вот, я говорю, в безлунные ночи сюда только ребятня шастала. А как народится новый месяц, тут уж наставало время для деток помладше. Родители их сюда приводили и вместе с ними ходили по дорожке. Дойдут до центра, встанут там и детишкам молодой месяц показывают – смотрите, мол, это небо вам улыбается. Смотрите, смотрите, какая большая желтая улыбка! А маленькие Ромул и Рем, или как там тех детишек звали, тоже улыбаются, смеются и ручонками машут, словно хотят месяц с неба стянуть и себе нацепить на личико.
А потом, как луна прирастать начнет, наставало время для парочек. Молодые сюда ходили миловаться… да и старые ходили, хотя друг с другом пообвыклись и уж, казалось, забыли давно, как оно по молодости. – Старик тяжело оперся на свою трость. – На самом-то деле ничего не забывается, – вздохнул он. – Там, внутри, оно все по-прежнему живет. Голова забывает, но, может, зубы помнят. Или пальцы.
– И что, они тоже с фонариками ходили?
– Когда как. Бывало, что да, а бывало, что и нет. Чаще ходили в такие ночи, когда луна не пряталась за тучами. Но рано или поздно приходили все. Чем круглее луна, тем больше народу, и так день за днем… гм-м… то есть ночь за ночью. До чего же был прекрасен мир!
Машины они оставляли внизу, вот там же, где вы свою оставили, и на холм поднимались пешком. Да-да, все непременно пешком шли – ну, не считая инвалидов на колясках да младенцев у родителей на руках. Потом, на вершине, парочки останавливались поласкаться. А потом шли в лабиринт. Там скамейки стояли, можно было остановиться и посидеть. Они и садились – еще чуток поласкаться. Вы небось думаете, это только молодые? Как бы не так. Те, что постарше, тоже. Плоть взывает к плоти. Бывало, услышишь через стенку, как они там сопят и возятся, ну чисто звери, так и поймешь, что торопиться не надо, а лучше так и вовсе в другой поворот заглянуть. Нечасто они мне там попадались, но бывало. И я тогда сердился даже, а теперь понимаю. Понимаю, каково это. Губы к губам. Под луной.
– А сколько в точности лет этот лунный лабиринт простоял тут, пока его не сожгли? Что построили раньше – его или дом?
Мой проводник презрительно фыркнул.
Поделиться книгой: