Помоги проекту - поделись книгой:
— Я пошел, – говорю. И быстренько опрокинул стопарик. – Спасибо, командир. С меня поляна.
— Иди уже, – отмахнулся он. – Последний раз спасаю.
Я еще раз поблагодарил и побежал исправлять ситуацию.
Кондор
И на кой демон мне тут сдался этот разгильдяй?!
Мало того, бухает, мало того, ни черта не работает, мало того, командир ихний постоянно его покрывает, так он халтурить и не перестает! Я даже представить боюсь, чего он по очередной пьяни в очередной раз учинил.
Пронесся мимо меня кометой, здасьте, говорит, товарищ полковник – а у самого глаза друг дружку в туман посылают. И дальше побежал – аж об порог споткнулся. Тьфу ты.
А, ну да, вчера его смена была. Небось, опять наворотил дел, теперь исправляет. Под трибунал бы его, да кто работать-то будет... Не эти же две большеглазки, что под окнами участка каждодневно увиваются и смотрят на патрульных собачьими глазами. Хотят к нам поступить. Жалко девчат, да не объяснишь им, что устав для них никто не отменял. Особенно старшенькая старается. Прыгает напоказ, стреляет, все на глаза попасться надеется, думает, ее возьмут. Как ее, Нэсси, или Нари, или Нэйси, или как-то так... Вот ее бы старания – да моим охламонам. Эх, мечты-мечты, в туман их всех.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться!
Я аж подпрыгнул. Вот он – профессионализм!.. Незаметно подкрасться к собственному начальству в его собственном кабинете – для этого надо иметь талант! Ладно, признаю, не перевелись еще витязи на патрульной службе.
Владлен стоял как на параде, благополучно позабыв, что руку к непокрытой голове не прикладывают, и я невольно усмехнулся, поспешно прикрыв рот ладонью, чтобы он не заметил и не обиделся. Сколько парень у нас работает?.. Полгода, или меньше?.. А старается-то как.
Я кивнул и махнул рукой, отчего парень с облегчением сменил позу.
— Товарищ полковник, там оборотень бегает уже с неделю, а никак не поймают. Что делать-то?..
Оборотень?.. Это интересно. Обычно оборотни не забредают в Город по одиночке – опасно. Разве что за несколько дней до Большой Охоты. А Большая Охота… ну, да, скоро. Скверно.
Владлен едва держался на ногах, но терпел. Я видел, что в глазах у него темень, а колени подгибаются, и предложил сесть. Нечего мучить. Он поблагодарил и с облегчением плюхнулся на стул.
— Ты ранен?
— Нет… товарищ полковник. Устал просто. Вообще-то, я вам отчеты принес. – Он торопливо вытянул из сумки негнущимися пальцами одну за другой истрепанные тетради. Пятнадцать штук. Грязные, покоробившиеся от дождевой воды. Некоторые окровавленные. Я, протянув руку через стол, вытянул самую уцелевшую – он всегда с предельным вниманием относился к слову. К устному слову, печатному, начертанному рукой. И блокнот старательно оберегал от воды и грязи.
— Дэннер?.. – Я осторожно раскрыл практически неповрежденные страницы, густо заполненные ровным летящим почерком. Его блокнот. – Почему он сам не пришел?
Владлен тяжело сглотнул.
— Товарищ полковник…
— Да, неудача. Я слышал.
— Командир… он…
Ах, да, разумеется. Мне ли его не знать.
— Я понял.
…Вбил себе в голову, что он кругом виноват, что десять человек погибли по его недосмотру, и что оборотня можно было бы и поймать – но и тут именно он ошибся, промахнулся, недоглядел. И сейчас, конечно же, либо все еще пьет, либо ушел в другой мир посредством очередной книги, и завтра будет рассказывать про очередной фантастический транспорт.
Я слишком хорошо его знаю. Бедный Дэннер… Когда боги его создавали, ему досталось слишком много совести. Слишком много для одного человека.
— Что за оборотень-то, хоть? – В наступившей тишине мой голос прозвучал, как показалось, странно-резко.
— Сильный, товарищ полковник. Говорят, новый вожак Стаи, и пришел из-за тумана. Людей щелкает, как орешки… мы вынуждены были отпустить оставшихся.
И снова в груди как-то тесно сделалось. Мне всегда казалось, что я привыкну. Еще когда погибла моя жена, я себя убеждал в этом. Что я сумею привыкнуть, что не будет каждый раз так больно ранить…
Нет.
Черта с два.
К такому не привыкают.
Имена погибших падали тяжелыми градинами, вдребезги расшибаясь о теплый паркетный пол, и каждое звучало точно ударом колокола. И когда было произнесено последнее имя – не настоящее, ушедших нельзя звать из тумана именами, поэтому у всех патрульных есть позывные, клички, но и они со временем, наверное, становятся чем-то вроде имен – с последним ударом колокола отзвенела и повисла гнетущая тишина. Я сидел и словно на вкус пробовал каждое имя, вспыхивали в памяти лица, улыбки, голоса. Каждого из этих ребят я знал как родного сына – этот всегда был безрассудным храбрецом, тот громко смеялся, следующий имел дурацкую привычку всюду таскать с собой маленький оловянный брелок-черепашку, утверждая, что безделушка приносит ему удачу. Если встряхнуть ее – черепашка моргала глазами и качала головой. Вот она, лежит поверх кровавого блокнота, растопырив лапки и словно бы, недоумевая, куда подевался карман, в котором она постоянно находилась. А еще одного я помню совсем маленьким. И как он тянул ручонки к моему пистолету, слишком тяжелому для младенца. Ему было-то лет восемнадцать всего – пару дней до совершеннолетия не дотянул.
Я мысленно приказал себе не раскисать, встал, зачем-то прошелся по кабинету, схватил оловянную черепашку и сунул в карман.
— Ступай, отдохни.
Все, что я смог пробурчать, уставившись в закрытые ставни – мне не хотелось, чтобы парень видел выражение моего лица. Владлен попрощался и вышел быстрым шагом.
Черепашка быстро согрелась об мою ладонь. Она была неприятно-липкой, и мне казалось, что чужая кровь болью обжигает руку.
Эндра
Крыс я люблю. В принципе. Во всяком случае, ничего другого мне не оставалось, как себя утешать этим.
Правда, прошел всего час, когда снова явился этот, чернявый, отпер дверь, снял наручники и вывел на улицу – а вернее, почти вытащил.
Он долго разглядывал меня, морщился, иногда хватался за голову, как будто она у него сильно болит, и все думал о чем-то.
— Ты, в общем, – сказал он, наконец, – извини. Работа, понимаешь, ответственная. Ну, и не без оплошностей. Извини, короче.
Я, признаться, удивилась. Но кивнула. Вид у него был потерянный. Небось, влетит еще. Жалко, все-таки, парня.
— Да, понимаю, – говорю, – бывает. Спасибо, что выпустили.
Чернявый, видать, решил, будто я над ним смеюсь и снова насупился.
— Слушай, – говорит, – знаешь, чего…
— Да я серьезно, – отмахнулась я. А то еще разобидится. – Быстро вы… ну, все выяснили.
Чернявый некоторое время подозрительно глядел на меня, потом кивнул:
— Старался. Давай, в общем, всего хорошего.
Я пожала плечами и зашагала прочь. Мне-то чего? Подумаешь, обознались, с кем не бывает.
Артемис
Я проводил взглядом рыжую. Как-то мне было хреново. Неспокойно. Я раз за разом вспоминал вчерашний вечер. Привиделось мне, все-таки, или нет? С одной стороны, прав рыжий, хоть и сволочь. Но больно уж все было натурально. Ну, никак не похоже на то, что по пьяни видится. В конце концов, я плюнул. Если рыжая и правда, оборотень, и до сих пор никого не покусала, то все не так плохо. А если мне это привиделось, то все еще лучше.
Я вышел со двора и остановился. Потом решил, таки, отправиться домой и выспаться. Причем, желательно, как следует. Чтобы больше лисы не мерещились.
На полпути к дому, гляжу, стоит бабуля около своей калитки. Мрачная, как на похоронах. Я ее знаю – она разводит кур.
Увидав меня, бабулька всплеснула руками и принялась жаловаться:
— Двух куриц, самых жирных, кормилиц моих… Да как же я теперь…
Так как она ухватила меня за руку от избытка чувств, пришлось остановиться и выслушивать про чужие беды.
— Запирать надо, – заметил я, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Так я запирала! – снова запричитала бабушка. – А она, подлая…
— Кто? – изумленно распахнул я глаза.
— Тварь какая-то, – ответила старушка и показала на дыру в заборе курятника – угол металлической сетки был отогнут. – Я-то, старая, почти успела! Выбегаю, а она от меня! Вот!
Она победно протянула мне что-то на ладони. Я удивился – кругом полно нечисти, а бабулька, как ни в чем не бывало, бежит спасать своих кур. Нет, ну, вот, чем думает, а? а потом спасай таких. Хорошо, что не нарвалась. Я рассердился про себя. Но бабулька так настойчиво тыкала мне в нос своим трофеем, что я невольно вгляделся. На сухой морщинистой ладони лежал клок рыжей шерсти. Я сморгнул и выругался – шерсть была лисья.
Дэннер
Размышляя над ключевыми вопросами бытия, – а именно – откуда берут таких идиотов, как я, – я смастерил себе чай и привычно уселся на подоконник открытого окна. Я вообще давно заметил за собой странную привычку торчать на подоконниках. Во-первых, воздух. Во-вторых, нравится смотреть в окно. Ну а в-третьих – все же невыразимо приятно сознавать, что можешь вот так вот сидеть на подоконнике, и никто тебя не попытается сцапать. Радуюсь жизни, одним словом.
Из окна видно кусок Храма, над которым постоянно висит красноватый дым, блестящий бок электростанции и растворяющийся в тумане бескрайний лес. С третьего этажа вообще, много видно.
Когда-то Храм, наверное, был не Храмом, а чем-нибудь еще. Я в этом уверен, потому что в нем есть книги. Старые-старые, в руках рассыпаются, а букв не разобрать. А и разберешь – все равно язык, в большинстве случаев, не наш. Впрочем, довольно часто все же попадаются книжки поновее, и сделаны они явно не из бумаги – страницы у них гладкие и жесткие, материал на пластик похож. Скорее всего, благодаря этому они и сохранились новенькими, даже не пожелтели ничуть и не расклеились от сырости. Такие книжки я потихоньку таскаю из завалов и читаю – интересно же. Поначалу было тяжело приспособиться к языковым особенностям, а точнее, к непривычной для меня манере изложения, но затем сделалось легче. Наверное, это и есть мой самый сильный наркотик – книги. Потому что в них – другая жизнь. Странная, непривычная… прекрасная и удивительная. Не такая, как в реальности. Некоторые книги просто несут в себе какую-либо информацию, другие – заставляют задуматься, третьи – истории. О чем истории?.. О разном. Это долго перечислять. А в Храме их много-много, и, признаться, не очень-то он похож на храм, как таковой. Разве что дыркой в крыше – да и ту все те же фанатики проделали, вместе с «алтарем», как они это называют, и иже с ним. И здание старое, но это, в общем, ни о чем не говорит, у нас в городе все здания старые.
Как я сюда попал?.. Не помню. Мне отчего-то кажется, что я не всегда был здесь. После травмы я не помню половину своей жизни, да и спросить мне о ней не у кого, потому что я один. Я всегда один. Ни дома, ни родичей, ни жены, ни детей – вообще никого. Да, в общем, мне не так уж интересно – что толку знать, что ты всю жизнь провел в городе, со всех сторон стиснутом лесом с нечистью. Скучно. Хотя мне отчего-то кажется, что так было не всегда. Вот и генератор – откуда он взялся? Он тоже был здесь, похоже, до нас, ибо нам его было бы просто-напросто не из чего сделать. Странники иногда приносят вещи, металлы, минералы, чаще всего – охраняющее нас серебро, вот только никто не знает, откуда они все это берут. И все в городе, что сделано из камня, стекла и металла – принесено оттуда, из пелены тумана. А у нас ничего нет. Ну, не Странники же строили электростанцию, железную дорогу и водоснабжающие коммуникации. От них-то уж точно такого можно ожидать меньше всего.
Вам смешно? Мне тоже. Я тут представил себе Странников в амплуа строителей электростанции.
А вообще-то, все тут настолько старое, что потихоньку сдает. Вот, и генератор только и делает, что ломается. И все остальное изношено до предела. Хоть и штопают водопровод, а трубы все одно, нет-нет, да и полопаются где-нибудь.
Но самое интересное – железная дорога. Можете считать меня сумасшедшим, но, честное слово, если коснуться путей, то можно ощутить под пальцами легонькую ровную вибрацию, будто невдалеке идет состав. Я не шучу. А уж если прижаться ухом к склону овражка, куда ныряют пути – то таинственные поезда и услышать можно. Мерный шум и дробный перестук колес на стыках рельс.
Бред, скажете?.. Пить надо меньше? Я совсем рехнулся на опасной работе?..
Может быть. Но я верю.
Более того, я верю, что там, за лесом и туманом, тоже есть люди. И в острова на реке.
Это мое субъективное мнение, и я, заметьте, никому его не навязываю. Но я от него и не отказываюсь.
Аретейни проснулась поздно, и тут же, судя по всему, отправилась меня искать. Когда она появилась на пороге кухни, смущенно завернувшись в мою рубаху, я вспомнил, что надо бы ее покормить, а нечем. Мне-то много не надо, я привык обходиться только самым минимальным. А гостя голодным оставлять нельзя, даже если он случайный и неожиданный гость. Придется в бар тащиться, а Лидия и так уже на меня смотрит, как на целую толпу анчуток, внаглую развалившихся на кровати. Обиделась. И чего обиделась, спрашивается?
Да к черту Лидию – когда тут такая трогательная картина! Вы только представьте: торчит в дверях красное как вишня ангельское создание с пушистыми янтарными волосами, кутается в рубашку и отчаянно смущается. Я невольно усмехнулся и вспомнил, что смеяться над ангелами, вообще-то, невежливо – ангелы обидеться могут. А обиженный ангел – это уже катастрофа мирового масштаба.
Снова я увлекся, да?..
Ладно, продолжаю.
— Доброе утро, – как ни в чем не бывало, приветствовал я. – Как самочувствие?
Ангел ужом скользнул в дверной проем и забился куда-то в район холодильника, с живейшим интересом разглядывая типовой желтенький линолеум.
— Хорошо, спасибо. А у вас?
Вот, терпеть не могу, когда мне выкают. Я, вроде как, в единственном числе, и почкованием размножаться тоже, кажется, не собираюсь. Какого черта в глазах-то двоится?.. А если серьезно – то немного обидно от человека, с которым только вчера вместе дрались (или вместе пили, или вместе работали) слышать отчужденное «вы». Будто подчеркивают, что ты не друг и товарищество тебе приснилось.
— А у нас в квартире газ3, – съязвил я, стараясь не улыбаться. – Я-то точно в порядке. У меня зрение не сдает.
Аретейни распахнула серые свои глазищи, побледнела, да еще и съежилась, будто ее ледяной водой окатили. И снова уставилась в пол, едва успев поднять взгляд.
— Ясно, – каким-то безнадежным голосом ответила она. – Ну, я пойду тогда, наверное... простите за беспокойство. И... я у вас в долгу.
У меня возникло сильное желание зарядить себе же кастетом в нос – вдруг мозги на место встанут?
— Постой. – Я спрыгнул с подоконника, ухватил ее за плечи и развернул лицом к себе. – Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. Ты мне вовсе не мешаешь... – боги, ну на кого я похож?!.. Что я болтаю?!.. – Это я всегда так разговариваю. В переводе на человеческий это будет означать «чего ты как не родная?»
Она кивнула и расслабилась. Я даже почувствовал едва заметный вздох облегчения, а железо под моими руками снова стало мягкой человеческой плотью. Вот и хорошо. Я отпустил ее и отступил на шаг.
— Есть хочешь?
— Нет, спасибо.
Поделиться книгой: