Том 4. Солнце ездит на оленях

7

В то время, когда Колян мучился на постройке дороги, у веселоозерцев шли свои события. Лапландские оленеводы ведут такой образ жизни, который называется многодомным. Зиму живут оседло, в теплых тупах среди лесов. Там лучше охота, ближе дрова, рыхлей снег, чем на открытых местах, и оленям легче добывать из-под него корм — ягель. Весной переселяются на отельное место, где важенки рожают телят. Люди живут в вежах — постоянных, непереносных шалашах из сучьев, дерна и мха. После отела оленей отпускают на все лето в безлесную тундру, к морю, где всегда дует резвый ветер и спасает оленей от комаров и гнуса; сами же кочуют с рыбалки на рыбалку, приноравливаясь к повадкам рыбы. Во время этого кочеванья живут в переносных шалашах — куваксах. Осень проводят на осенних рыбалках, где имеются вежи. И места называются: зимнее, весеннее, летнее, осеннее.

Веселоозерцы остановились на своем весеннем месте. Переезд был сделан рановато, но — чего не заставит нужда. Откопали заметенные снегом вежи, зажгли очаги, на озерах сделали проруби, спустили в них рыболовные сети. Над каждым очагом поднялся темно-багровый столб, в котором перемешались пламень и дым. Эти столбы, казалось, подпирали небо, сливались с его густой, почти черной синью. Невдалеке от становища бродили олени, сторожевые собаки заливались лаем по всякому пустяку.

Все приняло обычный порядок, точно и не было поспешного переселения, только у Фомы в веже за очагом одно место пустовало — ждало Коляна, да ружье и пара лыж оставались без работы.

Фома и Мотя коротали время вдвоем, переговариваясь грустно, скупо. Старик все прислушивался, что делали, как лаяли собаки, и определял по собачьей суматохе:

— Чуют волка…

— Быки бодаются, играют. Вот подрались…

— Идет свой человек…

Он хотел, чтобы залаяла его старшая собака Найда, встречая маленького Коляна. Но собака молчала. Она лежала с кучей новорожденных щенят равнодушно ко всему постороннему и начинала беспокоиться, злобно рычать, когда кто-либо — олени, люди, собаки — подходил слишком близко к ней, угрожал ее семейному раю.

— Отец, не жди Коляна, — уже не в первый раз говорила Мотя. — Он мог заблудиться в пурге и замерзнуть, утонуть в горной талой речке, его мог загрызть голодный зверь — волк, рысь, тот самый медведь, что унес капкан.

— Зачем ты говоришь так? Молчи! — сердился отец. — Дурное, глупое слово хуже пули. Она может пролететь мимо, может только ранить, а слово бьет без промаха, — и торопливо шептал какие-то добрые слова, которые заслонили бы Коляна от дурных.

А Мотя не унималась:

— Он ездит слишком долго. Живой давно бы вернулся.

— Ты убьешь его своим языком.

— Мертвому не страшна смерть.

— А если живой… Я вижу, ты совсем не любишь Коляна, кличешь на него беду, смерть.

Тут Мотя выронила из рук шитье, захватила лицо ладонями и принялась слезно причитать:

— Я не люблю своего единственного брата, я кличу на него беду и смерть! — говорит мой отец. Ну, кто после этого поверит, что я люблю Колянчика больше своей жизни. Не я ли, когда умерла наша мать, стала для него матерью? Мать оставила его в колыбельке — меньше годика, а меня — семилетнюю. И я, сама ребеночек, кормила его с ложечки, обмывала, обтирала, носила на руках. Колянчик мой, любимое дитятко, вернись и расскажи, как ходила я за тобой, сними неправду с моей головушки.

— Перестань. Довольно. Не терзай себя и меня, — то приказывал дочери, то просил ее Фома.

Но Мотя долго еще лила поток горьких слов и слез.

Все было именно так: мать осиротила ее семилетней, а Коляна — по первому году, и, когда отец уходил на промысел, девочка была и кормилицей, и нянькой, и охранительницей всего дома. Любила она Колянчика так, что любить сильней, казалось, совершенно немыслимо, и ничуть никогда не желала ему беды, тем более смерти.

Весь разговор, что Колян может не вернуться, был девичьей хитростью ради другой любви. В поселке Веселые озера проживал молодой охотник Оська. Он был высок, силен, ловок и удачлив в охоте, на зависть всем парням. Мотя любила Оську, от него ждала сватов, к нему мечтала уехать на свадебных оленях.

Но Оська медлил свататься к ней. Этому, по предположению Моти, мешал Колян: если он вернется, Мотя получит только часть отцовского добра, и Оська ее, бедную, может не посватать. Если же Колян потеряется, все отцовское добро достанется ей, и она будет самой первой невестой в Веселых озерах — и богата и красива.

Мотя не хотела, чтобы Колян терялся совсем, навсегда. Пусть живет, только пусть побудет где-нибудь подольше, чтобы она успела без него выйти замуж.

Однажды она полоскала белье на озере. Из леса у озера появился Оська. Сам на лыжах, а рядом оленья упряжка, и на санках большой убитый волк да еще голубой песец.

— Здравствуй, Манна! Я давно хочу подарить тебе песца, — сказал охотник, приподнимая драгоценного зверька.

— Не надо, не возьму, — отказалась девушка. Она бы и рада взять подарок, но, по девичьим обычаям, полагалось поломаться.

— Почему не возьмешь? — продолжал Оська. — Песец хороший, спелый.

— Вот и береги для своей жены.

— И верно, заведу жену. Спасибо тебе за совет! Но кто пойдет за меня? На чем я повезу невесту? У меня совсем мало оленей.

— Найди богатую. Она приведет оленей от отца.

— Может, ты знаешь, кого посватать?

Оська подошел ближе и улыбнулся широко, всем лицом. Мотя назвала богатую, но безобразную и сильно засидевшуюся в девках Варьку, прозванную в насмешку Красухой.

— Ты, однако, скупая: из всех девушек выбрала это несчастье, — упрекнул Оська.

А Мотя отбросила белье, повернула к охотнику голову в бисерном уборе и сказала заносчиво:

— Я сватаю ему самое большое оленье стадо, и он считает меня скупой. Вот и советуй такому.

— Я хочу жениться не на оленьем стаде, а на девушке. Ты, Манна, злая сваха.

— Нет. Ошибаешься. Ты совсем не знаешь меня.

— Добрая, верно?

Она кивнула. Оська шагнул к ней и сказал:

— Тогда посватай мне вместо оленьего стада красивую девушку. Вроде тебя.

Мотя склонилась над прорубью ниже, чем надо для дела, и принялась усиленно полоскать белье. Она не знала, радоваться ей или негодовать. Оськин разговор можно понять и как подход к сватовству, и как издевку над ней. В самом деле, разве можно просить одну девушку-невесту, чтобы она сватала другую?

— Что молчишь? Не хочешь помочь мне? Думаешь, кого сватать? Думай живей: мои лыжи не любят ждать, не привыкли. — Оська передвинул лыжами.

— Не хочешь ждать — уходи, я не держу, — сказала Мотя.

— Ладно, пойду к Варьке-Красухе. Так и быть, возьму ее женой. — Оська понукнул оленей и побежал рядом с ними на лыжах к становищу.

Не разгибаясь, а только повернув голову, Мотя долго поглядывала вслед ему и гадала: что говорит он серьезно, а что смехом? Несколько раз оглянулся и Оська.

Взвесив все словечки и то, как они сказаны, какие при этом были улыбки и ужимки, Мотя решила, что Оськин разговор больше походит на серьезное сватовство, чем на шутку. Оська потому сватается не прямо, а с подходом, что боится отказа, и еще потому, что хочет выведать, сколько достанется ему оленей. Задержка, стало быть, только в оленях. Мотя готова отдать всех; кроме того, и все прочее добро. Для нее самое лучшее — принять Оську в дом. Вот будет настоящий хозяин. А теперь вроде и нет его: отец стар, слаб, брат Колян мал, глуп.

Мысль принять Оську в дом, сделать хозяином потянула за собой другую: отец не согласится, он скажет: «Я пока не собираюсь умирать, Колян скоро станет взрослым. Зачем нам чужой мужик? А если он нужен тебе, выходи за него замуж, в его тупу».

«Надо сделать так, чтобы Оська стал нужен не одной мне, а еще и отцу. Надо похоронить Коляна. Не совсем, нет-нет, пусть живет. Я люблю Коляна. Похоронить на время, пока выхожу замуж. А выйду — Колян может вернуться».

В тот же день Мотя отрезала от оленьей туши большой кусок самого жирного мяса, отцу сказала, что пойдет навестить больную соседку, и ушла к колдуну. Снаружи его вежа ничем не отличалась от других, но внутри была такая богатая: чайник и котел над очагом не железные, а медные, земляной пол укрыт не травой, не мхом, а оленьими шкурами. Одет колдун был в дорогую шубу из песцов и сидел на шкуре белого медведя.

Мотя положила перед колдуном узел с оленьим мясом. Он развернул его, оглядел и велел жене убрать. Затем похлопал рукой по шкуре медведя и сказал:

— Садись, красавица Манна!

Девушка боязливо села. Она в первый раз видела колдуна так близко. По колдунскому обычаю, он никогда не стригся, не брился и зарос волосом, как зверь, даже из ушей и ноздрей свисали пучки волос.

— Зачем пришла, красавица? — спросил колдун.

Но Мотя молчала и все поглядывала на жену колдуна. Он наконец понял, что девушка боится свидетелей, и успокоил ее:

— Не бойся. Она глухая, когда говорят другие, и немая, когда ей надо говорить самой.

— У меня есть брат Колян, — сказала Мотя.

— Знаю, — отозвался колдун.

— Его забрали солдаты строить железную дорогу.

— Тоже знаю.

— К тебе придет мой отец спрашивать, жив Колян или умер… — Мотя замолчала, не решаясь высказать свое желание прямо.

— Чего же ты хочешь от меня?

— Я думаю, что Колян умер. Скажи отцу правду!

— Я никогда не говорил ложь, — сердито и гордо отозвался колдун. — Теперь, девушка, иди домой. Я буду вызывать душу твоего брата.

Мотя начала выдумывать разные дела — то пойдет полоскать белье на озере, то спросить что-нибудь у соседок, показать им свое шитье, — чтобы поскорей увидеть Оську.

Наконец это удалось. Оська шел по становищу с убитой лисой.

Мотя догнала его и спросила:

— Куда ты денешь эту лису?

— Подарю Красухе.

— И песца и лису одной — не много ли?

— Больше некому. Ты отказалась.

— А если не откажусь…

— О, тогда… Зайдем ко мне в вежу!

— А что скажут люди? Ты живешь один.

Года два назад Оська, единственный сын, похоронил родителей и с той поры жил бобылем.

— Люди… Да, люди бывают надоедливы, как комары. — Оська помахал руками вокруг своей головы, будто в самом деле отбиваясь от комаров. — Ладно, не заходи. Но подожди меня на улице. Я покажу тебе одну вещь.

На это Мотя согласилась. Оська нырнул в свою вежу и тотчас вынырнул. В руках у него был небольшой сверток. Подойдя к Моте, Оська развернул его и кинул на плечи девушки. Мягкая, выделанная шкурка голубого песца ловко, красиво, как воротник, обняла девушку.

— Дарю, — сказал Оська.

— Ты собирался подарить его Красухе. Почему не подарил?

— Он больше подходит тебе.

— Красуха, значит, примеряла его? И он не понравился ей?

— Нет. Никто. Он твой. И лису убил для тебя.

— А говорил, для Красухи.

— Это было глупое слово. Все для тебя.

— За что мне такая награда?

— Я и моя вежа давно тоскуем по хозяйке. Сжалься, Манна, над нами!

Это было уже настоящее сватовство. Мотя даже не предполагала, что ее тайные думы могут исполниться так скоро. Но чтобы не спугнуть счастье — а оно, толкуют люди, шибко пугливо, — не выказала радости. Подумав, как не отпугнуть и Оську, она сказала:

— Да, мне жалко вас. Но у меня тоже есть и вежа и котел да еще отец, брат. Кто пожалеет их без меня?

Затем она сняла песца и протянула обратно Оське.

— Что, не глянется? — удивился он. Песец был редкостный.

— Не то, Оська, совсем не то. Подари его моему батьке. Сперва ему, а мне подаришь потом.

— Мне нужна ты, а не батька.

— Какой ты глупый! Говорят: хочешь получить девку, полюбись сперва ее мамке с батькой. Слыхал?

— Нет. Мне мои старики не говорили этого.

— Однако, мы застоялись. Уже ночь. Что подумают про нас люди… — спохватилась Мотя, кинула песца на Оськино плечо и побежала.

— Подожди. Я с тобой! — крикнул Оська.

— Нет. Вместе гулять рано. Приходи один! — откликнулась Мотя.