Однажды в Париже

Де Голлю пришлось подождать, пока отец Жозеф выберет несколько минут, чтобы принять лейтенанта конной гвардии. Перед дверьми кардинальской канцелярии, где он спозаранку трудился вместе с помощниками, четырьмя монахами ордена капуцинов, для ожидающих были поставлены стулья, и там уже собралось немало народа.

Анри передал просьбу о встрече с доверенным лакеем и теперь прохаживался в галерее неподалеку, сдерживая рвущееся наружу волнение и ожидая, что его позовут. Но отец Жозеф сам вышел к гвардейцу.

Если бы кто встретил на улице провинциального города этого пожилого человека в бурой рясе с капюшоном, перехваченной веревочным поясом, обутого в любое время года в грубые сандалии на босу ногу, никогда бы не предположил, что он более двадцати лет является надежным советником и почти другом кардинала Ришелье. Ну а парижанам уже примелькалось его лицо с большими, чуть навыкате глазами, крупным носом и довольно длинной, с точки зрения модников, неухоженной седеющей бородой.

Когда кто-либо пытался посоветовать отцу Жозефу сменить одеяние на более подходящее его положению, ответ был неизменно прост:

— Сам Христос такое одеяние носил, чем я лучше?..

Этого человека прозвали «серым преосвященством» за то, что он все время держался в тени. Но насчет его характера парижане не обольщались — скромность причудливо сочеталась в нем с природной способностью к сложным интригам и политическому сыску.

— Найдите мне господина де Голля, — велел дежурившему у дверей слуге отец Жозеф. Но Анри уже сам спешил к нему.

— Святой отец, со мной этой ночью случилось нечто странное, — заговорил, подойдя под благословение, де Голль. — Я должен рассказать вам кое-что важное. Прошу: выслушайте!

— Пойдем в сад, сын мой, — предложил капуцин. — Я с утра уже прочитал столько писем, что в глазах рябит. Мне просто необходим свежий воздух.

В саду было пусто. Хотя солнце выглянуло, высушило скамейки, радоваться там пока было нечему — деревья стояли голые, трава еще не ожила.

Они отыскали боскет и скамейку там, где солнце уже заметно пригревало, как оно и должно быть в конце февраля. Отец Жозеф сел, Анри остался стоять.

— Садитесь, молодой человек, — велел отец Жозеф. — Не заставляйте меня задирать голову. Ну, так что у вас случилось?

— Сегодня ночью я оказался возле церкви Сент-Эсташ… — без лишних объяснений начал де Голль и рассказал все, вплоть до убийства незнакомца.

— Печально, — покачал головой капуцин. — Однако этот грех мы вашему другу отпустим. Что вы еще запомнили, кроме хриплого голоса?

— Этот человек примерно моего роста, если только он не носит туфель на высоких каблуках.

— Да уж, наши щеголи это любят… Еще!

— Мне кажется, что ему около сорока лет. Я сужу по голосу… Святой отец, я уверен, что где-то уже слышал этот голос! Это было случайное знакомство или даже не знакомство, а просто я, допустим, в Пале-Кардиналь, сидя в кордегардии, слышал за приотворенной дверью чей-то разговор…

— Хорошо, сын мой. Еще!..

— Это человек, по-моему, привык распоряжаться и в то же время, как мне показалось, по натуре — веселый. Он… шутил с мальчишками.

— Когда приходится говорить с детьми, и я могу пошутить, — усмехнулся отец Жозеф, но как-то невесело. — Еще что-нибудь?..

— Святой отец, я добрый католик, хожу к мессе…

— Я знаю. Иначе вас бы тут не было, господин де Голль.

— Мне в какой-то миг показалось, что передо мной — дьявол!.. Это было, когда он исчез. Он повернул голову, я не видел лица, но мелькнул профиль. В профиле было что-то сатанинское! Не смейтесь надо мной, святой отец, я не испугался, но… И этот голос! В нем был какой-то особый скрип, но не от кашля, а… так скрипят несмазанные двери!

— Обрати внимание, сын мой, я не смеюсь, — капуцин пожевал губами. — Ощущения — тоже хорошая примета. И мы, добрые католики, знаем: дьявол существует и творит пакости. Если бы ты опять увидел это существо стоящим на пороге, освещенным лишь со спины, ты смог бы его узнать? По движениям, по профилю?..

— Возможно, смог бы… — пожал плечами де Голль.

— Ну тогда вот вам приказ, господин лейтенант: отыскать этого… шутника, человек он или нечистая сила! Вы — единственный, кто его видел и слышал. Возможно, вы не знаете, но его высокопреосвященство обещал посадить сочинителя подобных скверных песенок в Бастилию. Не просто обещал — почти что дал слово чести, хотя священнослужителю не полагается… И это будет сделано, как только мы его изловим. Теперь, по крайней мере, ясно, что гадкие песенки — не так называемое народное творчество.

— Но мои служебные обязанности…

— Не беспокойтесь насчет своих служебных обязанностей, — небрежно отмахнулся отец Жозеф, — я все объясню его высокопреосвященству. Поймать сочинителя важнее, чем проверять, как обращаются конюхи с лошадьми ваших гвардейцев. А поскольку никаких поездок его высокопреосвященство в ближайшее время не планирует, значит, и конная охрана не нужна. С чего вы начнете?

— Строго допрошу хозяина кабачка… — уверенно начал Анри.

— …и он поклянется на Библии, что впервые в жизни увидел этого хриплого господина. Впрочем, может быть, он окажется добрым французом и сразу назовет имя. Но в это плохо верится. Слушайте меня, господин лейтенант… — Отец Жозеф задумался. — В том, что в «Шустром кролике» больше не будет никаких спевок, я не сомневаюсь. А сочинителя и хриплого господина отыскать надо. Возможно, это один и тот же человек. Или же хриплый господин — друг или слуга сочинителя. Итак… Где же его искать?

Де Голль растерялся: ответа на вопрос он не знал.

— Это может быть творчество господ, посещающих салоны, — подсказал капуцин. — Господ, которые после казни герцога Монморанси и маршала де Марильяка[5] боятся открыто противостоять его высокопреосвященству, а вот втихомолку распространять гаденькие стишки как раз способны. У нас в Париже имеются два таких опасных салона. Один держит госпожа маркиза де Рамбуйе. Вы наверняка о нем слыхали, это бывший отель Пизани, теперь его так и зовут — отель Рамбуйе, он поблизости от Лувра. Маркиза собирает там философов, аристократов и поэтов. Заметьте: поэтов! А второй, второй… хм… Что вы знаете о Нинон де Ланкло?

— Видел ее несколько раз. Редкая красавица! — честно сказал Анри.

— Красавица и умница, — добавил наставительно отец Жозеф. — Но любовников меняет чаще, чем чулки, и рада всякому, кто объявит себя вольнодумцем. Хотел бы я, чтобы сочинитель оказался гостем ее салона!.. Да, еще этот чудак Бийо…

— Бийо?! Но, святой отец, с чего бы ему сочинять пакости про его высокопреосвященство? — искренне удивился де Голль. — Он ничего не видел от господина кардинала, кроме добра!

— О, делать добро — это лучший способ нажить себе врага, — вздохнул капуцин. — А Бийо обиделся на весь Париж и сбежал. Где он теперь бродит — неведомо. Было бы хорошо, если бы вы, господин де Голль, заодно и его отыскали…

Эта «пропажа» была родом из Невера. Столяр, самостоятельно освоивший грамоту, поэт-самоучка, Бийо своими разухабистыми виршами в народном духе и застольными песнями сумел угодить неверскому дворянству, стал известен. У него появились знатные покровители, привезли самоучку в Париж, представили кардиналу Ришелье. Тот отнесся к поэту благосклонно, даже назначил ему пенсион. Вскоре Адана Бийо парижане прозвали «Вергилий с рубанком». Ничего обидного в прозвище не было: и насчет рубанка — чистая правда, и сходство с Вергилием кто-то ухитрился усмотреть. Но столяр надулся, на шутки знатных господ стал огрызаться.

Анри не знал, что Бийо, которого часто приглашали в Пале-Кардиналь, исчез. Но, если сбежал, вполне мог свою обиду на Париж выместить стихотворным образом. И наверняка найдутся господа, которые станут его подзуживать: «А напишите-ка, мэтр Адан, еще куплетик, а давайте вместе посмеемся над стареньким кардиналом, которому все еще неймется!..»

— Есть еще одна особа, которая по зловредности затмит и салон де Рамбуйе, и салон де Ланкло, и всех прихлебателей королевы-матери, — помолчав, сказал отец Жозеф. — Шевретта… Не понимаю, как только ее духовник дает ей после исповеди отпущение грехов?!..

— Да, святой отец, — согласился де Голль. — Наслышан про эту даму. Такая может заплатить любому поэту…

— И отнюдь не деньгами, сын мой! Как же наша молодежь до сих пор не поймет, что постель Шевретты — прямая дорога в тюрьму, в изгнание или на эшафот?..

В эту минуту в боскет неожиданно заглянул юноша лет четырнадцати в костюме пажа, увидел отца Жозефа и часто-часто заморгал.

— Простите, святой отец, — пробормотал, кланяясь.

— Вас прислали за мной, Франсуа?

— Нет, святой отец, — ответил паж кардинала. — Мы все ищем кота. Его высокопреосвященство приказал, чтобы без кота не возвращались.

— И кто же пропал? — осведомился капуцин.

— Портос, святой отец. Этого кота в прошлом году господин де Пейрешем привез в подарок его высокопреосвященству из Московии. Все время убегает…

— А! Помню: огромный пушистый зверь дымчатой масти… Нет, дитя мое, здесь кот не появлялся. Ищи его в других местах. Итак, господин лейтенант, вам осталось только получить деньги на расходы и расписаться в ведомости, — заключил отец Жозеф, поднимаясь и потирая поясницу.

— Святой отец, — собравшись с духом, сказал Анри, — не сердитесь, но… я вряд ли смогу выполнить столь деликатное поручение. Меня не примут в отеле Рамбуйе — я не герцог и не стихоплет. А в салоне мадемуазель де Ланкло я тоже, пожалуй, буду нежеланным гостем, ибо не гожусь в любовники этой девице.

— Отчего же? Этот грех я вам отпущу, — серьезно ответил капуцин.

Анри был не слишком высокого мнения о своей внешности. И отчасти прав: рядом с Эженом де Мортмаром, например, статным и кудрявым от природы, он проигрывал. Всякий раз, собираясь в гости, де Голль приказывал своему старому лакею Бернару разогревать щипцы для завивки. Он пробовал на ночь накручивать волосы на папильотки, как делали многие гвардейцы даже в его роте, но всякий раз ему снились кошмары. Анри страшно не высыпался и в конце концов оставил эту затею.

— Я не знаю, под каким предлогом заявиться и к той и к другой, — честно признался де Голль.

— Хм, предлог?.. Предлог я вам найду! Пока что исполняйте свои обязанности. Через пару дней получите от меня указания, — распорядился отец Жозеф. — И вот что, сходите-ка на представление в «Бургундский отель». Труппа его кичится покровительством его величества, а дураки-актеры вполне могут сочинять гадкие песенки… Им мерещится, будто его величество не в ладах с его высокопреосвященством. Так что они могут объявить свою личную войну кардиналу — с них станется…

— Как вам будет угодно, святой отец, — поклонился Анри и направился в кордегардию — пора было заступать на дежурство по Пале-Кардиналь.

Глава вторая, в которой похищают любимого кота его преосвященства

Жюльен Барре любил свое дело. Оно досталось ему по наследству от отца, а тому — от деда. Три поколения Барре упорно совершенствовали свое искусство, пожалуй, самое тонкое и изощренное из всех известных людям, — искусство создания запахов. Дед Жюльена, Этьен, был подмастерьем у самого Рене Флорентийца, державшего лавку на мосту Михаила Архангела и снабжавшего пол-Парижа духами и косметикой. А когда Флорентийца, в конце концов, уличили в отравлении младшего сына герцога Анжуйского и под вопли и улюлюканье толпы сожгли на Гревской площади как колдуна и черного мага, Этьен быстренько перебрался в квартал Святой Женевьевы, прихватив большую часть «душистого наследства» мэтра Рене. Уже через год лавка благовоний и духов мэтра Барре приобрела известность среди зажиточной части парижан. Несколько позже, при кардинале де Гизе, мэтр Этьен Барре был обласкан высочайшей милостью и стал получать заказы от королевского двора. Потом прибыльное дело унаследовал отец Жюльена — Поль Барре. Он тоже прослыл мастером своего дела и даже возглавлял одно время цех парижских парфюмеров.

И вот теперь мэтром Барре уже не первый десяток лет величали Жюльена.

Когда же сегодня утром, едва подручный мэтра открыл ставни и двери салона, на пороге возник заспанный посыльный Жан из Пале-Кардиналь, парфюмер сразу понял, что произошло нечто, требующее его безотлагательного присутствия и участия.

— Госпожа де Комбале просит мэтра Барре незамедлительно посетить ее дом по срочному делу, — зевая во весь рот, сообщил Жан.

— Что же приключилось у мадам на этот раз? — осторожно поинтересовался парфюмер.

— Один из котов его высокопреосвященства пробрался в гардеробную госпожи, ну и… — Жан широко ухмыльнулся и изобразил жестами, что именно сотворило мерзкое животное.

Мэтр Барре невольно крякнул, покрутил головой и приказал подмастерью собрать все необходимое в специальную дорожную сумку и следовать за ним.

Мадам де Комбале с камеристкой встретили парфюмера с таким выражением лиц, что мэтр Барре тут же осознал всю глубину трагедии несчастной женщины и выразил свое сочувствие глубоким поклоном и тяжелым вздохом. Потом взмахом руки приказал подмастерью раскрыть сумку. Парнишка споро извлек из нее деревянный лоток, поделенный на ячейки, в которых находились сосуды из темного стекла со стеклянными же притертыми пробками.

— Мадам, вот самые сильные и стойкие эссенции, — сказал парфюмер, указывая на лоток со склянками и пузырьками. — Если они не помогут, я уж и не знаю, как быть.

Когда подобное говорит почтенный, известный всему Парижу знаток ароматов и туалетных вод, умеющий так надушить кожаные перчатки, что запах держится месяцами, остается только признать: беда непоправима. Но госпожа де Комбале решила побороться за свои наряды.

— Я тоже не знаю, месье, — вздохнула она. — Ну, попробуем, с Божьей помощью?.. Сюзанна, расправьте платье… Нет, начнем с нижних юбок. Мэтр Барре, ваши эссенции не оставляют пятен?

— Туалетная вода не оставляет. Но эссенции очень крепкие. Если смочить ими край юбки или побрызгать на платок, кажется, не должны оставить, — осторожно ответил парфюмер. — Нужно сделать опыт.

— Вот вам юбка для опыта. Вы ее сначала понюхайте. Понюхайте, говорю! Вы должны понять, с чем имеете дело. И это — после стирки!

Нюхать было незачем — парфюмер уже был осведомлен о беде мадам де Комбале. Однако ослушаться не посмел.

Запах оказался настолько мощным, что мэтр Барре, весьма искушенный по части разнообразных ароматов, отшатнулся.

— Д-да, мадам, вы правы, это ужасно! Я даже не представляю, чем можно перебить такой аромат…

— Боже мой, совсем новая юбка!.. Думаете, она погублена безвозвратно?

— Если позволите, я заберу ее с собой. Нужно попробовать разные смеси.

— Конечно, конечно, мэтр! Сюзанна, заверните, пожалуйста.

Молоденькая камеристка взяла «благоухающую» юбку с опаской — как бы запах не перекинулся на руки и на платье.

Окно гардеробной было открыто, но свежий ветер оказался бессилен перебить вонь. Человек, часто бывающий в Пале-Кардиналь, в личных покоях его преосвященства и мадам де Комбале, притерпелся к ней и почти не замечал. А мэтр Барре, впервые сюда призванный, очень даже чувствовал, и его избалованный нос был сильно недоволен.

— Позвольте, я немедленно займусь вашим платьем, мадам, — и парфюмер вытащил из горлышка флакона туго притертую пробку.

— Платье мы три дня проветривали. Но мне уже всюду мерещится эта вонь. Как вы думаете, мэтр, существуют ли ткани, которые не принимают запахов?

— Боюсь, что нет, мадам.

Пожилой парфюмер смотрел на даму с искренним сочувствием. Ему нравилась эта невысокая пухленькая блондинка. Аккуратно обрабатывая тампоном платье с изнанки, он поглядывал на мадам де Комбале со здоровым мужским любопытством. Жюльен Барре был еще не в том возрасте, чтобы глубокий вырез на платье оставил его равнодушным. И парфюмер позавидовал его преосвященству…

Весь Париж знал — а Париж в таких случаях редко ошибается! — что кардинал Ришелье сожительствует со своей племянницей, мадам де Комбале, совершенно по-супружески, как два голубка. Сплетничали также, что он не отказывается от мимолетных приключений, из-за чего случаются стычки с племянницей и голубки по три дня не разговаривают. Париж только еще твердо не решил, кто кого соблазнил — кардинал молодую вдовушку или вдовушка кардинала.

Мари-Мадлен де Комбале была дочерью его сестры, мадам де Понкурле. Девушка росла в Пуату, была настоящей провинциалкой, скромной и богобоязненной. С дядюшкой встречалась редко — ему хватало забот! Кардинал помогал родне (в разумных пределах!) и даже поспособствовал браку племянницы с подходящим человеком. Звали жениха Антуан де Рур де Комбале, и он оставил единственный след в истории — как «самый волосатый человек при дворе». В 1625 году господин де Комбале скончался.

Ришелье решил позаботиться о молодой вдове, которой исполнился всего лишь двадцать один год, на свой лад. Он добился указа короля Людовика о назначении ее фрейлиной королевы-матери — Марии Медичи. Мари-Мадлен, не считавшая супружескую жизнь хоть в какой-то мере привлекательной, желала уйти в монастырь, но от королевской милости нельзя было отказаться. Да и ссориться с дядей молодой вдове не хотелось. И она придумала форму протеста: появлялась при дворе в скромном черном платье из недорогой ткани и носила самую простую прическу. Прошло немало времени, прежде чем Мари-Мадлен стала завивать волосы и сменила дешевую ткань на шелк.

Время от времени вдовушка сбегала таки к кармелиткам, а дядюшка неизменно возвращал ее из монастыря. В конце концов уставшие от ее упрямства королева-мать и кардинал попросили самого папу римского об указе, запрещавшем мадам де Комбале принимать пострижение. Мари-Мадлен пришлось остаться при дворе, но она страстно желала уехать хотя бы в свои родные края. В Пуату.

И вот в один прекрасный день Мари-Мадлен явилась к кардиналу, чтобы упросить его дать ей волю.

Его преосвященство в тот день, очевидно, был свободен от обязательств перед своими подругами. Потому он на просьбы родственницы ответил неожиданно:

— Ваше место, мадам, здесь, рядом со мной.

Вдовушка, к своему стыду, не сразу поняла, что имел в виду сановный дядюшка.

Меж тем Ришелье мог нравиться дамам. Он был довольно высок, красиво сложен, имел славу отличного наездника и прекрасно владел оружием. К тому же кардинал следил за собой: его усы и бородка соответствовали всем требованиям моды, густые темные волосы были тщательно завиты, а живой и проницательный взгляд серых глаз смутил и покорил немало придворных сердечек…

Мадам де Комбале тоже не устояла.

Формально кардинал имел право держать при себе родственницу, исполнявшую обязанности домоправительницы. Но правда об амурных похождениях подобна шилу в мешке. Мари-Мадлен сперва расстраивалась, но потом поняла: без сплетен Париж не живет. И это еще не самая страшная беда по сравнению с котами…

— Везет же дамам, у которых одна или две милые кошечки, — сказала она парфюмеру. — Но в Пале-Кардиналь их два десятка, а последнее приобретение его преосвященства — самое зловредное. Этот огромный кот сразу решил показать нашим крошкам, кто в доме главный! Я так и не поняла, как он пробрался в мою гардеробную. Чем ему не угодили мои юбки?.. Вы что-то хотели сказать, мэтр?

— Мадам… Вы — ангел, мадам! Вы не ведаете дурного… — Парфюмер смутился. — Парижане говорят много гадостей о кошках его преосвященства. Кошки, сами знаете… Кошки — очень подозрительные животные. Дьявол, который служит ведьмам, состоит при них в виде черного кота… Моя супруга не так давно принесла в дом премилого котенка. Но чем старше становилась кошечка, тем ее взгляд делался все более демоническим. И когда однажды она пропала, я перекрестился с облегчением!

— Ах, хоть бы точно так же пропало и это чудовище!.. Поверите ли, мэтр, когда я вошла в гардеробную и увидела его на своей юбке… Мэтр Барре, я перепугалась, я стала творить крестное знамение! Но кот посмотрел на меня такими круглыми и злобными глазами, что я попятилась! Мало того, что его преосвященство год как завел совершенно черного кота и назвал его Люцифером, так теперь еще и этот дикий зверь! Говорят, его привезли из какой-то загадочной Московии?..

— Я не смею давать советы вашей милости… — Парфюмер понюхал смоченные эссенцией складки платья и поморщился. — Про Люцифера знает весь Париж. Но если бы я посмел советовать! Я бы пригласил монаха, умеющего изгонять нечистую силу. Как подумаешь, что в Пале-Кардиналь живут демоны… А ведь известно, что демоны являются в облаке страшного смрада!

— Его преосвященство молится утром и вечером, и при этом присутствуют кошки. Может, не во всякое животное вселяется нечистая сила? — с надеждой спросила де Комбале.

— Этого я не знаю, мадам. Но если так, все равно и Люцифер, и новый кот его преосвященства кажутся мне подозрительными. У его преосвященства есть враги, и этого нового кота его преосвященству, может быть, подарили неспроста. Неизвестно, что он еще натворит… А так — прикажите своим камеристкам как следует запирать окна гардеробной. Известно, что кошки умеют просачиваться в самые узкие щели.

— А еще мне нужны хорошие курения! Я бы поставила курильницу в кабинете его преосвященства. Просто стыдно: к кардиналу часто приходят знатные господа, и вот им приходится нюхать эту гадость!