Клинки Предателя

У Лерменты было ощущение, что она смеется ему в лицо. На протяжении эпох она слышала подобные нудные речи от тысяч смертных. Каждый из них уверял, что он один нашел способ договориться с богами, при этом ничего не заплатив.

— Позволь мне рассказать тебе об эмпиреях, — сказал она. — В эфире обитает множество могучих сил, и на ржавеющем троне одной из них выгравировано твое имя. Он ждет, и осталось недолго. Сколько ни тряси безделушками, тебе ничто не поможет. Ты принадлежишь ему.

— Я никому не принадлежу! — зарычал Мортарион. — Даже мой Отец не смог подчинить меня! Меня, виновного в отцеубийстве задолго до того, как семена предательства посеяли в сердце Магистра Войны. Я всех их пережил — тиранов, колдунов, ксеноотребье. Останусь только я — чистый и непорочный.

— Для меня ты не выглядишь непорочным.

Примарх свирепо взглянул на нее.

— Я могу подчинить тебя, демон. Я знаю слова, численные константы, которые связывают тебя, переводят из одной формы в другую. Я изучил все это. Это не колдовство, но научное обоснование.

В этот момент Лермента почувствовала к нему искреннее презрение. Ущербный человек перед ней обладал не истинным познанием, а всего лишь ложными надеждами и крупицами знаний. Фаворит ее хозяина — ах, этот Магнус — единственный, кто понимал тайны эмпиреев, и даже того обманули.

— Ты желаешь узнать истину? — спросила она.

Мортарион приблизился и прошипел:

— Я узнаю истину.

— Я могу показать тебе ее.

— Я уничтожил мир, чтобы найти тебя. Дай мне эти знания.

Лермента ласково улыбнулась.

— Отлично.

Задействовать свою силу было проще простого. Большинство оберегов и заклинаний, собранных Мортарионом, чтобы удерживать ее на месте, были смехотворно слабыми, и только один из них обладал силой, которая по-настоящему могла навредить ей.

— Вот она истина.

Ее оковы лопнули. Человеческая оболочка сошла, сброшенная, словно окровавленный плащ, и обнажившая гладкую насекомообразную «естественную форму». Она бросилась на примарха, отвратительно широко распахнув челюсть и размахивая клешнями.

Лермента застигла его врасплох. Это было ее единственным преимуществом, и она сполна воспользовалась им, разрывая доспех с потеками смазки и пытаясь впиться в плоть внутри него.

Он попытался ударом тяжелого кулака снести ей голову, но Лермента легко увернулась. Она вонзила клешню глубоко в живот примарха, вызвав у него рев боли.

О боги, как же она наслаждалась этим.

Мортарион обладал колоссальной физической силой, но это не помогало ему, так как Лермента была созданием антифизическим, скованным только законами того, что примарх страшился вызвать. Она снова ранила его, понукая им, словно громадным тауродоном, и разжигая гнев до состояния помешательства.

— Сгинь! — заревел примарх смеющемуся демону. — Изыди!

Он без устали размахивал кулаками, пытаясь зацепить ее, сбить с ног. Лермента как угорь проскальзывала меж пальцев, пуская ему кровь, добавляя новые зарубки уже потрепанному доспеху. Они отступили к кругу, и Лермента ощутила, как в воздухе накладываются друг на друга силы оберегов, впиваясь в ее плоть, когда прорывалась сквозь них.

— Давай! — дразнила она, влепив ему пощечину. — Делай то, за чем пришел!

Мортарион сопротивлялся, по-прежнему рассчитывая на огромную силу постчеловеческой мускулатуры и пытаясь разорвать ее на куски голыми руками.

Лермента плюнула в примарха, и кислотная слюна ослепила его на один глаз.

Это сработало.

— Барбарои! — заревел он, и выгравированные в комнате руны засветились. Из центра кругов неожиданно задул горячий ветер, цепляясь за открывшуюся истинную форму и терзая ее. — Гхараз! Бегхаммон’эчжаза!

Она не могла не закричать, хотя боль смешалась с холодным удовлетворением от удавшейся провокации.

Мортарион продолжил чтение, и теперь удары кулаками, окутанными варп-молниями, наносили настоящие увечья. Он отшвырнул ее на железную раму, нанося удары в защищенный панцирем живот.

— Ну вот он, наконец, пришел за тобой, — прошипела Лермента сквозь окровавленные клыки и усмехнулась. — Ты не смог воспротивиться.

Восхитительное зловоние усвоенного колдовства и тайной магии стало резким и неотвратимым. Ворожба была внутри примарха, и он использовал ее, вопреки своим же заявлениям.

— Никогда не насмехайся надо мной, — прорычал Мортарион, брызжа слюной через отверстия дыхательной маски. — Хейджаммека! Никогда не зли меня!

Лермента осела у стены, чувствуя, как ее душу затягивает в эмпиреи. Примарх разрывал ее на куски, яростно работая кулаками, изливая весь свой гнев на изломанную физическую оболочку. Было сложно не прийти в ужас от этого — она первой увидела фрагмент того, что, в конце концов, произойдет.

Здесь — над пылающими останками Тераталиона — зарождалось будущее Повелителя Смерти.

И когда Лермента умирала, а ее подлинное тело затягивало обратно в пасть эфира, она сумела насмешливо отсалютовать Мортариону.

— Приветствую, Владыка Чумы! — выкрикнула демон изувеченной пастью. — Клянусь богами, ты учишься быстро.

Затем смертная вселенная раскололась, и Лерменту захлестнул подобно приливу варп.

Тяжело дышавший Мортарион стоял над ее изувеченным телом и чувствовал запах ихора на перчатках, который оставлял такие же следы, что и кровь.

Сердца примарха бились в унисон, но он чувствовал отвращение от боя. Ему хотелось вырвать, извергнуть леденящую тошноту, которая давила тяжестью на желудок.

Но было что-то еще. Он вспомнил обещания Малкадора: казалось, регент произносил свои сладкие речи вечность назад.

«Настанет день, когда во всем этом больше не будет необходимости».

Сигиллит был неправ: ошибался или же просто лгал. Теперь этот день никогда не настанет, и притворяться не было никакого смысла. Возможно, теперь придется отвергнуть все прежние убеждения, даже самые ранние, сформировавшиеся в газовых облаках воспитавшего Мортариона мира, который он и любил, и ненавидел.

Он вспомнил и свои собственные слова.

«Я никогда не стану служить в вашем крестовом походе, пока среди нас есть колдуны».

Слишком долго его все использовали — Никея осталась в прошлом, а все данные там обещания оказались пустыми. Сейчас космос кипел колдовством, более смертоносным, чем когда-либо, и примарх чувствовал на себе хватку его щупалец.

Он посмотрел на покрытый гравировкой пол, на обереги, символы и руны. Он должен узнать больше. Он должен освоить все пути погибели. Он должен, возможно, давно зная об этом, стать тем самым существом, которое всегда ненавидел.

— Да будет так, — прорычал он, вернувшись в центр колдовского круга. — Здесь все и начнется.

Джон Френч

ЧЕРНОЕ ОКО

За краем неба всегда ждет новый горизонт,

Всегда можно сделать еще один шаг и увидеть новое солнце.

— из «Стихов о зените Великого крестового похода» (Песнь XIX), автор Кэл Квинт

Я знаю, что ты здесь. Я вижу тебя в темноте твоего сна. Мы пока не встретились и не встретимся еще какое-то время. Ты даже меня не слышишь, но это неважно. Можно не слушать, но все же услышать правду. Поэтому я объясню тебе. Объясню, потому что не могу показать. И тебе придется понять, потому что иначе я останусь наедине с этим даром — и этого я не выдержу.

Все началось с трех слов, произнесенных примархом.

— Мы идем внутрь.

Мы.

Идем.

Внутрь.

— Вот мой приказ. Выполнять. Немедленно.

Я должен подчиниться. Таковая моя функция. Такова моя жизнь. Я и корабль, и его курс, я направляюсь туда, куда прикажут. Я занял свое место и кожей ощутил тепло в металле навигационного трона. Мои поры сочились потом, ставшим розовым от крови.

Я был не один — соседние троны заняли мои братья. Их тела казались влажными и скользкими, словно у рыб, которые на солнце покрываются слизью.

Видишь ли, нужны были трое — трое таких, как я, чтобы направлять «Железную кровь» сквозь игольное ушко пути через варп. Один смотрит и следит, а другие следят за тем, что проследил первый. Первым был я. Я был старшим навигатором, и в варпе этот корабль принадлежал мне в той же мере, что и Железному Владыке. Да, он произнес приказ, но именно я отдал корабль черной звезде.

Я сел на трон, и заслонки смотрового экрана раскрылись.

Я увидел солнце.

Плоская белизна.

Звук. Осколки стекла звенят, ударяясь друг о друга.

Диск, сотворенный из ночи.

Черное солнце росло, а я сжимался на своем троне. Чувствовал, как звук вибрирует в горле. Резь в моих человеческих глазах. Едкие слезы на щеках.

Мы идем внутрь.

Я смотрю своим истинным зрением.

Не-свет этого солнца проникает в зрачок моего третьего глаза.

И я вижу.

Нас создали, чтобы видеть. Я навигатор из дома Тал, и наш дом лишь один из многих. Мы выглядим как люди, но ими не являемся. Мы — боковая ветвь, искусственные создания, продуманная реакция на необходимость, если угодно. Навигаторы могут смотреть в варп, различать его течения и вести корабли на расстояния, пересечь которые при соблюдении законов пространства и времени можно было бы лишь за тысячи лет. Ради этого мы и выведены, ради этого защищается наш генетический фонд, а дома получают привилегии. Третий глаз в моем черепе — портал между безумием варпа и человеческим сознанием. Мой разум способен смотреть на невозможное и не сломиться при этом.

Мне доводилось видеть кошмары и даже более страшные вещи — и я выжил. Я оставался собой.

До тех пор, пока служение IV легиону Астартес не привело меня к черной звезде в самом сердце раны, которую создало рождение бога.

Да, я говорю «бог».

Как еще мне их назвать? У нашего разума, у нашего понимания и языка есть предел. Поэтому я говорю «бог», зная, что он существует — что они существуют, — но все же понимаю, что этим словом не передать полностью их сущность. Они — сокрытая истина, закономерность в варпе, которую я так и не разглядел. Они — то, что ждет за порогом.

И я увидел их. Увидел самую суть.

Черная звезда приняла нас.

«Железная кровь» скользнула в жерло тьмы. Реальность истончилась до линии, проведенной на черном листе. Я слышал тишину, и она кричала. Свет обрел твердость. Твердость породила фигуры из света и отражений. Координаты, измерения — все рухнуло из реальности в бездну. Одно мгновение, быстрее мысли и бесконечнее времени, тянулось и тянулось, пока не обратилось в звук, всегда существовавший, но до сих пор неслышимый.

Пока он не стал смехом. Целой вечностью смеха.

А потом он закончился, и я вопил на стальном троне, и мир, сложенный из противоестественных ощущений и резких граней, все летел кувырком. Ревели сирены, стены сочились алым. Металась команда. Потеряв направление, вращался корабль — и мысли, и звезды. Медики бросились ко мне, они держали меня, и в их глазах был крик — крик страха. Я слышал слова — или «алхимические формулы», — и эти слова казались мне облачками красного пара. А потом в мою плоть вошла первая игла.

Красный свет. Визг машин. Иглы…

…и потом тишина.

Теперь я вижу сны. Они приходят на волнах успокоительных на дне бездны в глубинах мертвой планеты, называемой Талларн. Здесь меня держат сыны Пертурабо. Здесь держат нас всех — тех, кто проник в черную звезду с открытыми глазами. Нас будят, когда им нужно, чтобы мы видели для них, чтобы вели их и дальше по дуге круга, который они хотят завершить.

Они думают, что понимают.

Но они не способны понять, и не поймут никогда.

Чтобы понять, нужно видеть.

Я вижу тени в глубинах этого мира. Целую жизнь я путешествовал в царстве нереального, смотря на него глазами человека. Теперь я тот, кто смотрит на мир смертных глазами бога.

И я всегда вижу.

Я вижу и теперь. Вижу, даже паря во сне и тишине. Вижу тебя, сына железа, как ты прячешься в темноте под слоями земли и камня. Я вижу тебя и рассказываю тебе о тайнах, но ты никогда не услышишь моих слов. Эта последняя тайна — мой дар тебе, дар из самого сердца черной звезды, где сходятся смертность и вечность.

Если смотреть отсюда — с другой стороны тонкой, не толще кожи, завесы реальности, — вы все не сильны и не слабы, не благородны и не жестоки.

Вы не герои.

Вы слепцы.

А вселенная видит вас.

И смеется.

Ник Кайм

ХИРУРГЕОН

Воздух холоден и воняет антисептиком. Почти ничто не нарушает сумрак апотекариона: я ослабил свет люминесцентных ламп, чтобы мои подопытные не шумели, пока я буду заниматься исследованиями. В темноте немногочисленные лучи света, которым я позволил проникнуть, фокусируются, становятся острыми, как скальпель.

У меня много лезвий, много дрелей и ножниц, крючьев, пил и шприцов. Каждый инструмент — это важная часть моего хирургического арсенала. Каждая конечность надетой на меня конструкции необходима мне не меньше, чем собственные руки. Мои инструменты не просто режут плоть; они ищут истину. В плоти таятся секреты, — секреты, которая я намерен извлечь и изучить. И только здесь, в этом апотекарионе, могу я быть тем, кем на самом деле являюсь.

В уединении этих залов я свободен от эмоций и вижу в телах, оказывающихся на моем столе, просто туши. Союзники, противники — все они становятся одинаковы, когда ножи и химикаты разделяют их на составные части. Я становлюсь своей конструкцией. Ее разрезы — это мои разрезы, ее ампулы и зелья — это неотъемлемая часть моего организма. Когда я работаю, я прекращаю быть трансчеловеческим существом, которое видят во мне братья, я становлюсь чем-то иным. Я становлюсь хирургеоном.

Порой пациенты возвращаются ко мне в виде трупов. Изломанные тела, даже мертвые, еще могут поделиться знанием. Однако иногда их травмы так велики, что восстановление невозможно, — или же, если мне необходимо, я делаю так, что оно становится невозможно. Совсем немногих я могу действительно спасти, однако подобные занятия интересуют меня меньше всего.