Николай Клюев

Конспект встречи, пунктирный набросок, а сказано много. Упомянутый Пимен Карпов, который уже списывался с Блоком, прислал ему свою книжку «Говор зорь. Страницы о народе и интеллигенции» — во многом наивный и сумбурный сборник памфлетов, где обрушился на русскую интеллигенцию, заявив, что интеллигенты «ограбили народ духовно»… Клюеву было о чём поговорить с Карповым — и поговорит ещё… А тогда никого, кроме Блока, Николай перед собой не видел. И встреча их была насыщена потаённым смыслом для них обоих. Блок, судя по всему, с трудом выходил из состояния усталости и погружённости в себя. Клюев разрывал пелену ощутимого блоковского отчуждения, которое он не мог не чувствовать при всей сердечности их разговора, он уже приводил жизненный путь Семёнова и Добролюбова, как пример, которому он не может последовать, ибо выбор сделан — остаться «в миру» и воздействовать на «мир» словом, идущим от сердца… Но сколько бы ни было переговорено — а не удовлетворил Клюева этот диалог, о чём он и написал Блоку в конце ноября уже из Олонецкой губернии.

«Это моё приветствие к Вам уже не имеет характера „С добрым утром“, ибо воочию я убедился, что Вы спите, хотя и не в зачарованном замке, как думается с первого взгляда… Тщетно я подбрасываю сучьев в свой одинокий лесной костёр, чтобы огонёк его стал виден Вам в пустыне Вашей Ночи, и чтоб почувствовали Вы, что он приводит на грудь брата. Все мои письма и слова к Вам есть раздувание этого костра, — я обжёг руки, на губах у меня пузыри и болячки, валежник и сучья разорвали мою одежду… Но сон обуял Вас. Мнится Вам, что мир во власти демонов…»

И далее Клюев в стиле русской народной сказки со смысловыми отсылками к циклу «На поле Куликовом» излагает, что же происходит «на самом деле»: Блок мнится ему Иваном Царевичем, спящим «в сером безбрежье всерусского поля». «В шумучих ковылях теряется дикий шлях — путь искания возлюбленной (Прекрасной Дамы), и с какой-нибудь Непрядвы или речки Смородицы доносятся лебединые гомон и всплески. Далёким-далеко, за нитью багровой заряницы, скоком-походом мчится серый волк: несёт воду живую и мёртвую…» Вместо демонов — «курганное вороньё» клюёт падаль-человечину. А «за синим бором» идёт побоище с дьяволом. А Царевич спит и не слышит, как «мается маятой смертной в Кощеевом терему Царевна: чья возьмёт?». Хотелось бы верить, что пробудится витязь от «сосен перезвона» (книга с этим названием только-только вышла), что «как колокол, красное яйцо сулит, — белую вербу, ключевую воду, частый гребень, ворона коня, посвист удалецкий, зазнобу — красну девицу…». Да не верится.

И — кончилась сказка. Замолкли гусли былинщика-песнопевца. Вступает в свои права суровый друг-учитель, выговаривая тому, кого недавно братом называл, всё наболевшее. Невозможно воспринимать речь Клюева в состоянии той раздвоенности, душевной развоплощённости, в котором находится Блок. Ни искренности, ни душевности не чувствует Клюев — сам со своей душевностью, открытостью, которая почти никогда не проявляется на людях, оказывается объектом рассмотрения со стороны в неких неведомых ему целях. «…Мне теперь видно Ваше действительно роковое положение, так как одной ногой Вы стоите в Париже, другой же — „на диком бреге Иртыша“. Отсюда то тяжёлое и нудное, что гнело нас при встрече и беседе друг с другом… Даже Ваш прощальный поцелуй был (если не из физического отвращения) половинчат и не унесён мною в мир. Ясно, что такие люди, как я, для Вас могут быть лишь материалом, натурой для Ваших литературных операций, но ни в коем случае не могут быть близкими, братьями… Моя беседа с Вами была сплошной борьбой с иноземщиной в Вас. Я звал Вас в Назарет, — Вы тянули в Париж, я говорил о косоворотке и картузе, — Вы бежали к портному примеривать смокинг, в то же время посылая воздушный поцелуй и картузу, и косоворотке. Такое положение долго продолжаться не может, а если и продолжится, то вскоре Мир увидит вместо Ивана Царевича „Идолище поганое“ — нового бога с лицом быка и спиной дракона. В тот день безумства и позора дунет Дух и велико будет падение идола, и Вечная Зима (которую Вы уже слышите в „Земле в снегу“) дохнёт метелью и мраком на светлый рай Ваш…» Здесь и парафразы строк Владимира Соловьёва к месту — знает Клюев, как Блока тянет к тому, точно магнитом… Жестокое пророчество произнесено, но Клюев не может на нём останавливаться — слишком он любит и ценит Блока, даром что образ человека совершенно не совпал в его глазах с образом поэта, которого он принял целиком в своё сердце. Он едва не со слезами на глазах призывает Блока к Христу, его, клюевскому Христу. «Его храм, основанный две тысячи лет тому назад, забыт и презрен, дорога к нему заросла лозняком и чертополохом; тем не менее отважьтесь идти вперёд! — На лесной прогалине, в зелёных сумерках дикого бора приютился он. Под низким обветшалым потолком Вы найдёте алтарь ещё на месте и Его тысячелетнюю лампаду неугасимо горящей. Падите ниц перед нею, и как только первая слеза скатится из глаз Ваших, красный звон сосен возвестит Миру-народу о новом, так мучительно жданном брате, об обручении раба Божия Александра, — рабе Божией России…»

Это письмо стало для Блока новым потрясением, о чём свидетельствуют записи в его дневнике от 6 декабря: «Я над Клюевским письмом. Знаю всё, что надо делать: отдать деньги, покаяться, раздарить смокинги, даже книги. Но не могу, не хочу» (6 декабря). И через три дня: «Послание Клюева все эти дни — поёт в душе. Нет, — рано ещё уходить из этого прекрасного и страшного мира». 17 декабря: «Писал Клюеву: „Моя жизнь во многом темна и запутана, но я не падаю духом“». Блок объясняет ему своё состояние и одновременно оправдывается в чём-то сущностном перед самим собой. Посылает переписанное письмо Николая Городецкому и его жене: «Серёже я посылаю послание Николая Клюева, прошу Вас, возьмите его у него и прочтите, и радуйтесь, милая. Христос с Вами и Христос среди нас». В доме у Мережковских зачитывает текст письма и встречает обжигающую реакцию: «Я читал письмо Клюева, все его бранили на чём свет стоит, тут был приплетён и П. Карпов. Будто христианство — „ночное“, „реакционное“, „соблазнительное“… Итак — сегодня: полное разногласие в чувстве России, востока, Клюева, святости…» Блок показывает письмо Марии Павловне Ивановой, которой будет посвящено стихотворение «На железной дороге», и выписывает в дневник текст её письма к Александре Андреевне Кублицкой-Пиоттух — своей матери, самому дорогому для Блока человеку. Александра Андреевна сама пишет Ивановой: «Клюев нынче осенью провёл с Сашей несколько дней. Сидит по ночам. Я думаю, Вы поймёте всю важность этого Крещения». Но Иванова ничего не пожелала понять: «Когда я начала читать, то мне очень понравилась красота образов и сравнений, но так от начала и до конца и была одна красота. Из-за этой красоты и до сути не доберёшься… По письму могу сказать, что поэт совсем закрыл человека. Видно, что он любит А-ра А., но уж очень много берёт на себя, предъявляя такие обвинения, угрозы, чуть ли не заклинания. Куда он зовёт? Отдать всё и идти за ним, и что же делать? Служить России? Но это ведь даже не Россия, а его дикий бор только, неужели истина только там?.. Перезвон красивых фраз, и А. А. принял это очень к сердцу только потому, что, вероятно, сам переживал разные сомнения, и вот в этой-то борьбе с самим собой гораздо больше Бога, чем в горделивой уверенности в своей правоте Клюева… Удивляюсь, что Клюев, только написав А. А. разные обвинения и не зная даже, как их примет А. А., через несколько строчек уже дарует ему прощение: нет, не нравится мне это… У Клюева очень много гордости и самоуверенности, я этого не люблю…» Характерно, что к словам «очень уж много берёт на себя» Блок делает примечание: «Моё». То есть узрел гордыню там, где её не было. Так и потянулся за Клюевым шлейф гордеца и елейника одновременно. Так о нём и будут вспоминать многие — от Городецкого до Ходасевича.

А ведь ещё недавно Блок записывал в дневник, как одно воспоминание о Клюеве подвигло его на поступок, противный всему его существу. 1911 год ознаменовался двумя событиями, всколыхнувшими Россию: убийством Столыпина и ритуальным убийством мальчика Андрея Ющинского. Последнее так и осталось нераскрытым, подозреваемым по нему проходил Мендель Бейлис. До суда ещё было далеко, а «прогрессивная общественность» уже забила в набат. Владимир Короленко написал воззвание «К русскому обществу (по поводу кровавого навета на евреев)», опубликованное 30 ноября в газете «Речь». «Во имя справедливости, во имя разума и человеколюбия мы поднимаем голос против вспышки фанатизма и тёмной неправды. Исстари идёт вековечная борьба человечности, зовущая к свободе, равноправию и братству людей, с проповедью рабства, вражды и разделения…» И так далее и тому подобное. Набора трескучих фраз оказалось достаточно, чтобы либеральное литературное сообщество, не дожидаясь окончания следствия, возмутилось «приступом мракобесия». Добровольцы ходили собирать подписи, под воззванием поставили автографы Горький, Леонид Андреев, Мережковский, Зинаида Гиппиус, Сологуб и др.

«Дважды приходил студент, собирающий подписи на воззвании о ритуальных убийствах (составленном Короленкой), — записал Блок 27 ноября. — После этого скребёт на душе — тяжёлое. Да, Клюев бы подписал, и я подписал — вот последнее…» Здесь важно всё: и с нажимом написанное «дважды» — свидетельство настырности студента и насилия Блока над собой, и обращение к авторитету Клюева в данной ситуации. И неизбежен вопрос: почему Блок был уверен, что «Клюев бы подписал»?

Основания у него для такого заключения были. Очевидно, с Клюевым состоялся соответствующий разговор — не могла эта животрепещущая тема не возникнуть. И, видимо, Клюев обозначил своё отношение к данной истории.

Объяснение одно: сами староверы подвергались обвинениям в ритуальных убийствах. Это обвинение, в частности, содержится в знаменитом «Розыске о раскольнической брынской вере, о учении их, о делах их, и изъявление, яко вера их не права, учение их душе вредно и дела их не богоугодна» святого Димитрия Ростовского наряду с такими же «правдоподобными» утверждениями, как причащение у староверов изюмом и салом или того, что литургию у них творят девки.

Павел Иванович Мельников, чья деятельность как государственного чиновника была направлена на искоренение раскола — «язвы государевой», — сам был лютым гонителем староверов — «зорителем» волжских скитов и часовен. Уже в эпоху александровских реформ он заявил в «Записке о русском расколе», что не считает раскол более опасным для государства и находит вредным всякое его преследование. Романы Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах» стали классическими произведениями, воспроизводящими быт тех самых волжских скитов, в уничтожении которых он принимал активное участие. Так вот, Мельников в одном из «Писем о расколе» специально остановился на роли пресловутого «Розыска» святого Димитрия Ростовского: «Вообще до сих пор история составления „Розыска“ не подвергнута ещё надлежащей критике, не объяснено, что в этом сочинении принадлежит самому св. Димитрию и что другим лицам… Припомним, однако, что все сведения о раскольниках, о их сектах и действиях св. Димитрий прямо называет не своими, а полученными от других… В „Розыске“ есть места, описывающие раскольников в неправильном, искажённом виде, и это раскольниками ставится в упрёк св. Димитрию. Они говорят, будто он вымышлял много. Но он не вымышлял, а записывал всё, что слышал, и потому неточность рассказа падает не на св. Димитрия, а на сообщавших ему неверные слухи…» Так одна несправедливость влечёт за собой другую, один злобный навет, полученный из чужих рук, становится причиной нового злобного всплеска — и конца этому не предвидится до тех пор, пока не будут установлены непреложные факты происхождения ненавистнических нелепиц, громоздящихся одна на другую, и их причинно-следственная связь.

Дмитрий Философов, писавший о Клюеве как о поэте «народном» и утверждавший при этом: «Очень хорошо, что есть Клюевы, но они одни, сами по себе, без интеллигенции, России не спасут», подписавший короленковское «воззвание» вкупе с прочей «интеллигенцией», вынужден был признать: «Первый вопрос, предложенный присяжным, ни звуком не обмолвился о ритуале. Он прибег к описательной форме. Если разобрать эту тайнопись, то смысл ее ясен: Бейлис не виновен, но убийство совершено на еврейской земле евреями со всеми приемами ритуала».

* * *

В августе 1911 года Клюев появился в доме Валерия Брюсова.

Брюсов в течение последнего года был постоянным автором «Новой земли», куда его привлёк Иона Брихничёв. Он же написал письмо Брюсову с просьбой поспособствовать издать книгу клюевских стихотворений. «О Клюеве. Это простой крестьянин. Страшно нуждается. Как было бы хорошо, если бы можно было издать его сборник стихов — нельзя ли что-нибудь сделать в этом отношении?» Одновременно он обратился в издательство В. И. Знаменского, которое и заключило с Николаем договор.

О том, какое впечатление произвёл Клюев, жена Брюсова Иоанна Матвеевна писала сестре поэта Надежде Яковлевне: «Сегодня я осталась одна. День был шумный какой-то. Утром Броня (свояченица Брюсова Бронислава Матвеевна Рунт. — С. К.) собиралась уезжать; к обеду был у нас Клюев, после обеда Валя ушёл. К(люев) остался, говорили с ним о добролюбовцах; затем пришла мама, пили чай, говорили все вместе. Затем Кл(юе)ву я дала Бальмонта читать… Пришел какой-то юноша из учеников Белого, говорили о теории Белого, о стихах вообще. Затем ушёл юноша, Валя, и, наконец, Клюев. Он мне понравился своей простотой, своей безыскусственностью».

Безыскусственным и напоенным высокой поэзией было и письмо Клюева Брюсову, написанное в ноябре того же года уже из Олонецкой губернии: «…И в настоящий вечерний час, когда на всём заревая желтизна, за обледеневшей оконницей треплется под ветром мшистая прадедовская рябина, сидя за пряжей вздыхает глухая мать — жалуется Богу на то, что дочь её „ушла в Питер“ (речь о сестре Клюева Клавдии, вышедшей замуж и уехавшей в столицу. — С. К.), и захожий старик-ночлежник строгим голосом в который раз заводит рассказ о том, как его сына Осипа „в городе Крамшате в двадцать ружей стрелили“, я простираюсь Духом по лицу Матери-России, от зырянских зимовок до железных грохочущих городов. И золотым гулом захлёбывается Дух мой. Ибо надо всем одна Заря — Безглагольное Золотое Прощение. И уж не вечеровая желтизна, а свет Вашей рабочей лампы за моим окошком…

Вышла ли моя книжка стихов? Я ничего об ней не слышу…»

…Книга «Сосен перезвон» вышла тогда же, в ноябре, и Блок получил её с дарственной надписью: «Александру Александровичу Блоку в знак любви и чаяния радости-братства. Николай Клюев. Андома. Ноябрь. 1911 г.». Он читал и отмечал отдельные строки, обретающие для него особый смысл, как то: «Но иногда мы чуем оба ошибки чувства и ума» из стихотворения «Я говорил тебе о Боге…» — видимо, вспоминая встречу с Николаем и его последнее письмо. Выделил отчёркиванием «Будь убог и тёмен телом, светел духом и лицом» из стихотворения «Я был в Духе в день воскресный…» и последние три строфы «Голоса из народа». Целиком, судя по пометкам, принял «Под вечер» и «Грешницу», в присланных автографах которых отмечал неудачные строки, а в книге видел уже выправленную редакцию. А стихотворение «Пахарь» выделил треугольником перед заголовком и поставил знак вопроса напротив строк: «Вы обошли моря и сушу, к созвездьям взвили корабли…» Что говорить — дерзкий и нежданный прорыв в будущее, оставшийся на тот день, естественно, непонятым… А под последними строчками — «Могу ль я вас, как тёрн негодный, не вырвать с корнем навсегда?» — Блок написал: «Очень озлоблен». Как будто сам забыл окончание своей статьи «Народ и интеллигенция» — образ тройки, «несущейся прямо на нас…».

Брюсов в предисловии выделил главное, учуянное в стихах: «Поэзию Клюева нужно принимать в её целом, такой, какова она есть, какой создалась в душе поэта столь же непроизвольно, как слагаются формы облаков под бурным ветром поднебесья… Поэзия Клюева жива внутренним огнём, горевшим в душе поэта, когда он слагал свои песни. И этот огонь, прорываясь в отдельных строках, вспыхивает вдруг перед читателем светом неожиданным и ослепительным… Этот огонь, одушевляющий поэзию Клюева, есть огонь религиозного сознания. По его собственному признанию, он поёт, „верен ангела глаголу“. И что в стихах другого могло бы быть лишь красивой метафорой, то у Н. Клюева нам кажется простым и точным выражением его внутреннего чувства, его исповедным признанием». Так Клюев — «ученик символистов» — сразу был отведён первым среди них и от «учителей», и от их эпигонов.

Ещё более возвышенный тон взял Николай Гумилёв, познакомившийся с Клюевым в том же ноябре в Цехе поэтов и получивший «Сосен перезвон» с дарственной надписью, которая начинается с цитаты из гумилёвского стихотворения «Пощади, не довольно ли жалящей боли…»: «Мы выйдем для общей молитвы на хрустящий песок золотых островов». «Эта зима принесла любителям поэзии неожиданный и драгоценный подарок. Я говорю о книге почти не печатавшегося до сих пор Н. Клюева. В ней мы встречаемся с уже совершенно окрепшим поэтом, продолжателем традиций пушкинского периода. Его стих полнозвучен, ясен и насыщен содержанием… Пафос поэзии Клюева редкий, исключительный — это пафос нашедшего… Славянское ощущение светлого равенства всех людей и византийское сознание золотой иерархичности при мысли о Боге. Тут, при виде нарушения этой чисто русской гармонии, поэт впервые испытывает горе и гнев… Теперь он знает, что культурное общество — только „отгул глухой, гремучей, обессилевшей волны“. Но крепок русский дух, он всегда найдёт дорогу к свету…» Гумилёв цитирует строки «Голоса из народа» — «Мы — как рек подземных струи, к вам незримо притечём и в безбрежном поцелуе души братские сольём»… И делает пророческий вывод: «В творчестве Клюева намечается возможность большого эпоса».

Другое дело, что сложносоставные эпитеты в стихах Клюева Гумилёв отнёс к влиянию Языкова, не уловив (да, видимо, и не зная), что они пришли в клюевскую поэзию из староверческой классики — из книг Андрея Денисова и Ивана Филиппова.

Небезынтересно, что тут же, по соседству, в первом номере «Аполлона» за 1912 год, Гумилёв оценивает книгу Константина Бальмонта «Зелёный вертоград» и, высоко отзываясь об отдельных стихотворениях и строфах, в целом выносит убийственный приговор: «„Зелёный Вертоград (Слова поцелуйные)“ навеян Бальмонту песнями и сказаниями хлыстов. Многие стихотворения — прямо подделки. Подлинный их религиозный аромат, конечно, выветрился у Бальмонта, никогда не умевшего отличать небесность от воздушности». Волей-неволей бросается в глаза контраст между «подделкой» Бальмонта и «пафосом нашедшего» Клюева.

Из других отзывов на «Сосен перезвон» выделяется рецензия уже знакомого нам А. Копяткевича, опубликованная в «Вестнике Олонецкого губернского земства». Земляк оценил книгу и восторженно, и проницательно: «„Сосен перезвон“ не из тех сборников стихов, которые только лишь появились и уже обречены бесследно потонуть в море холодного равнодушия и общего невнимания. Было бы жестокой несправедливостью, если бы поэзия Клюева встречена была именно так равнодушно. К счастью, этого не может случиться… Стихи Клюева — истинная ценность, они должны увлечь каждого, кто любит и понимает поэзию, кто в полнозвучии стиха, в музыке ритма способен находить утоление тончайших запросов своей души… Его творческий дух мыслит яркими, живыми образами, он обладает даром улавливать и передавать сокровенные душевные движения, постоянно меняющиеся в своём беге настроенья… Он сохранил всю прелесть, всё богатство народного языка, народной речи и полными пригоршнями рассыпает эти богатства перед нами. Властелин слова, он легко находит нужный ему материал для выражения своих мыслей и своих чувств. Из народной речи он заимствует нужные ему образы, гранит их, как искусный ювелир, и дарит нас совершенным в образе поэтического творчества… Нельзя не быть признательным автору за то наслаждение, которое могут дать его стихи. Нельзя не пожелать дальнейшего расцвета творчеству ещё одного даровитого представителя крестьянской Руси».

Сам же Клюев был очень недоволен вышедшим сборником. «Дорогой Валерий Яковлевич, — писал он Брюсову, — присылаю Вам свою книжицу, изуродованную до неузнаваемости, с перепутанными стихами, с множеством опечаток, с не моими заглавиями и с недостающими, потерянными издательством стихами». В тот же день он пишет аналогичное письмо Блоку с выражением радости от получения блоковских «Ночных часов». И уже — никаких «упрёков» и «прощений».

И ещё одно письмо было написано Клюевым в конце того же 1911 года. Николай посетил редакцию «Аполлона», где получил предложение написать статью о Блоке (написана она не будет). Там он снова встретился с Гумилёвым и познакомился с Анной Ахматовой. Знакомство вышло не слишком удачным. И теперь Клюев в письме к ней пытался объяснить — почему всё случилось так, как случилось.

«Извините за беспокойство, но меня потянуло показать Вам эти стихотворения, так как они родились только под впечатлением встречи с Вами. Чувства, прихлынувшие помимо воли моей, для меня новость, открытие. До встречи с Вами я так боялся такого чувства, теперь же боязнь исчезла, и, вероятно, напишется больше в таком духе. Спрашиваю Вас — близок ли Вам дух этих стихов? Это для меня очень важно. Или неужели я ошибся: ввёл себя и Вас в ложное.

Ещё хочется сказать Вам, чтобы Вы не смущались моей грубостью и наружной холодностью, которая так запомнилась Вам от нашего свидания в „Аполлоне“. Я знаю, что Вам было нудно и неприятно, но поверьте, что я только и знал, что оборонялся от Вас — так как в моём положении вредно и опасно соблазниться духом людей Вашего круга. Только потому и приходится запереть свои двери…

Простите за слова. Жизнь Вам и Радость.

Жду ответа, только, пожалуйста, заказным письмом.

Николай Клюев».

Прежде всего: чрезвычайно интересно признание Клюева в чувствах, которые нахлынули «помимо воли» и которые явились для него «открытием». И ещё один момент: до Клюева дошло, что Ахматова запомнила его «грубость и холодность». Каким образом? Возможно, она поделилась своим неудовольствием с Сергеем Городецким, уже сделавшим на Клюева ставку и вознамерившимся всерьёз опекать Николая. И тот рассказал Клюеву об этом разговоре.

И ведь среди четырёх стихотворений, приложенных к письму, — одно особенно обращает на себя внимание.

Мне сказали, что ты умерла Заодно с золотым листопадом И теперь, лучезарно светла, Правишь горним неведомым градом. Я нездешним забыться готов, Ты всегда баснословной казалась И багрянцем осенних листов Не однажды со мной любовалась. Говорят, что не стало тебя, Но любви иссякаемы ль струи: Разве зори — не ласка твоя, И лучи — не твои поцелуи?

«Вероятно, в 1912 г. Н. Клюев появился на нашем горизонте, — вспоминала Ахматова десятилетия спустя. — Уехав, он прислал мне четыре стихотворения. Три из них я забыла совершенно, четвёртое помню наизусть…» Как раз это стихотворение она и запомнила. «Это, конечно, не мне и не тогда написано. Но я уверена, что у него была мысль сделать из меня небесную градоправительницу, как он сделал Блока наречённым Руси».

Все четыре стихотворения были посвящены «Гумилёвой», и Ахматова не могла этого не помнить. Другое дело, что это посвящение надо было по возможности отвести от себя — и вопреки утверждению Клюева в полученном и прочитанном ею письме («они родились только под впечатлением встречи с Вами») она чётко и безапелляционно обозначила: не мне и не тогда. Впрочем, исправление своей биографии в конце жизни стало для неё привычным делом.

«Большой поэт, страшный человек… Он был главой какой-то нехорошей секты (не хлысты, но что-то в этом роде)… Человек он был тёмный»… Так отзывалась она о Клюеве в последние годы своей жизни, запечатлевая в сознании современников образ, чрезмерно искажающий человеческий облик одного из самых драгоценных её собеседников той эпохи.

Ни «страшного», ни «нехорошего» не обнаружила в Клюеве подруга Ахматовой Валерия Срезневская, познакомившаяся с ним в квартире Алексея Ремизова на Таврической.

«Клюев носил тогда русский кафтан, — вспоминала она, — большой наперсный крест на груди, говорил архангельским говором, писал прекрасные старорусские, былинные по размеру, нежные, проникновенные стихи о России и был очень прост и приятен в обращении. Помню его подчёркнуто русский облик, плавную речь, почти поясной поклон при встрече, приветливую открытую улыбку, искренность и доброжелательность…»

Сам же Ремизов отметил в нём «большую мужицкую сметку» и «игру в небесные пути». Но то, что он оценил как «игру», совершенно по-иному восприняли посетители «Башни» Вячеслава Иванова, и в первую очередь сам хозяин. Сергей Алексеев-Аскольдов, в частности, вспоминал, как он долго беседовал на «Башне» с Клюевым, и Клюев со знанием дела вещал о Рудольфе Лотце, Якове Бёме, Франце Баадере, Иоганне Готлибе Фихте, причем цитируя их в оригинале — даром что с невозможным акцентом… Здесь же завязался его продолжительный диалог с Вячеславом Великолепным вокруг вечной темы родного и вселенского.

Глава 6

«ГОЛГОФСКИЕ ХРИСТИАНЕ»

В июне 1912 года вышла вторая книга Клюева «Братские песни» с предисловием о. Валентина Свенцицкого и с собственным коротким вступлением «от автора», где Николай сообщал читателю:

«„Братские песни“ — не есть мои новые произведения. В большинстве они сложены до первой книги „Сосен перезвон“ или в одно время с нею. Не вошли же они в первую книгу потому, что не были записаны мною, а передавались устно или письменно помимо меня, так как я до сих пор редко записывал свои песни и некоторые из них исчезли из памяти.

Восстановленные уже со слов других или по посторонним запискам, песни мои и образовали настоящую книжку».

На самом деле многие из стихотворений, вошедших в «Братские песни», не только «были записаны» Клюевым, но и публиковались на страницах «Новой земли». Но то, что стихи, «образовавшие настоящую книжку» (и не только стихи), «передавались устно или письменно», — сущая правда. Об этом свидетельствовал сам Клюев в письме Блоку, написанном не позже начала марта: «„Новая земля“ предлагает мне издать книжку стихов в духе „Песнь братьям“ — в № 7–8 „Новой земли“ (под этим названием было напечатано стихотворение „Иисуса крест кровавый…“. Кстати, написание имени „Иисус“ говорит о том, что Клюев в это время отнюдь не придерживался заповеди „праотцев“: „Умрём за единый азъ“. — С. К.)… Пишут так убедительно с заголовком: „Торопитесь делать добро“, что мне как-то неловко ответить необоснованным отказом. Быть может, новоземельцы и искренне веруют, что мои песни — „отклик Елеонских песнопений“. Я вовсе сбит с толку. По Москве распространяют мои письма, поют в Ямах моё стих(отворение) „Поручил ключи от ада…“ и „Под ивушкой зелёной“… (В московских трактирах наподобие подвального под названием „Яма“, куда наведывались и Брихничёв, и епископ Михаил, и Валентин Свенцицкий, сектанты вели свои споры о вере с православными — и клюевские песни использовались в этих спорах наряду с проповедями самих „голгофских христиан“. — С. К.) Не знаю, врут или правду пишут. Брюсов мне пишет, что я должен держаться „на занятом положении“, одним словом, недоумениям моим нет конца. Книга предполагается с вступительной статьёй, что ли, епископа Михаила. Но беспокоит меня больше следующее: не повредит ли мне книжка с такими песнями с художественной стороны?..»

Вопрос весьма многозначительный и для Клюева важный: для него собственно поэтическое творчество и сочинение «песнопений» для «братьев» находятся на разных полюсах. Индивидуальное лирическое начало несовместимо в его восприятии с «коллективным действом», когда вариация на услышанный и запомненный или записанный гимн есть продолжение «братского» сотворчества.

Нетрудно предположить, что самым активным «продвигателем» «Братских песен» был Иона Брихничёв.

«Дорогой Валерий Яковлевич! — пишет Клюев Брюсову. — „Новая земля“ предлагает мне издать второй сборник стихов в духе журнала под названием „Братские песни“. А. Блок советует издать, говорит об этом твёрдо. Спрашиваю Вашего совета. Быть может, Вы потрудитесь прочесть в № 1–2 „Новой зем(ли)“ мою „Братскую песню“, чтобы знать, какой характер будет иметь книжка. Без Вашего совета я не решаюсь ответить Ионе положительно, а ему нужно печатать объявления, что моя книжка приложена к журналу за этот год».

Это объявление было напечатано 25 июня в московской газете «Руль» рядом с объявлениями о выходе книг самого Брихничёва «Апостолы реформации», «Апостолы гуманности и свободы», «Капля крови» — и в сопровождении отзыва на клюевские стихи из газеты «Современное слово»: «Песни Клюева — явление весьма незаурядное: глубоко-вдохновенные, стихийно-яркие, оригинальные. Это — поэзия новых, освободительных настроений в народе».

А в предыдущем номере от 18 июня появилась статья Брихничёва, посвящённая Клюеву, под названием «Северное сияние», в сопровождении редакционного примечания: «Помещая настоящую статью, интересную с точки зрения внешних, бытовых условий, среди которых вырос молодой поэт, редакция не совсем солидарна с той восторженностью оценки, которую встречают со стороны автора статьи произведения Н. А. Клюева с точки зрения художественной и философской».

Но именно описания «внешних, бытовых условий» никак не могли доставить Клюеву удовлетворения.

«Николай Алексеевич Клюев — сын народа. Он родился в семье бедного крестьянина села Желвачёва Олонецкой губернии.

Систематического образования он не получил, а своим необычайным духовным развитием обязан только себе, своей исключительной жажде знания.

В этом отношении Клюев очень похож на своего соседа по губерниям и товарища по судьбе — холмогорского рыбака Михаила Ломоносова.

Вот что об этой жажде знания Клюева писал мне в декабре 1910 г. Александр Блок: „Обрадуете его, т. е. Клюева, если пошлёте ему „Новую Землю“. Он жаден до чтения и, конечно, особенно до чтения о „жизни“, а книг ему доставать неоткуда“».

У Клюева уже был повод с явным недоумением отнестись к распространению своих частных писем, начало чему положил Блок. Теперь он обнаруживает, что из рук Брихничёва распространяются «по Москве» письма, адресованные уже Ионе, а цитата из письма Блока в статье, контекст которой, очевидно, призван создать образ самоучки-самородка, используется, что называется, «по назначению» — в определённых целях.

Но дальше — больше. Недоумение начало сменяться холодным возмущением, когда речь в статье «брата» зашла о земляках и родителях.

«Если принять во внимание ту обстановку, в которой рос и развивался поэт, — его появление становится прямо-таки чудесным.

Село, где он родился, не насчитывающее и десяти дворов, населено людьми, находящимися едва ли не на самой примитивной степени развития.

О молодёжи поэт всегда отзывается с большим уважением…

Но старики… на них нельзя не удивляться…

Село Желвачёво лишено растительности.

Около одной избы чудом выросла вишенка.

Старики, посоветовавшись между собою, решили срубить деревцо, „чтобы было гладко“… и срубили…

Тем не менее, поэт любит свою деревню, своих земляков и готов послужить им всем, чем может, хотя из этих усилий не всегда получается то, к чему стремится поэт…»

Клюев, видимо, о многом рассказывал Брихничёву из своей жизни, из жизни своих земляков. Но Иона предпочёл «для контрасту» и пущего эффекта выбрать «самое нужное» и ещё краски сгустил. Срубленная вишенка — цветочек по сравнению со следующей картиной.

«В урочное время за шкурками зверьков является в деревню целая стая алчных скупщиков и выменивает роскошные шкурки на безделушки.

Юный Клюев захотел помочь землякам.

Набирает воз шкурок, садится на воз и едет с ним в Петербург.

Шкурки проданы быстро и выгодно… Клюев привозит своим поручителям целую уйму денег.

Что же? Поражённые огромной разницей в цене, какую им давали скупщики и по какой продал Клюев, они решили, что шкурки, наверное, стоят и ещё больше и что их односельчанин продал шкурки дороже, а деньги утаил.

Собравшись толпою, они с вилами и кольями явились к отцу поэта с требованием, чтобы он выдал сына…

С трудом удалось успокоить обезумевшую невежественную и неблагодарную толпу!

Но поэт не помнит обид, и ещё недавно он писал мне с глубокой нежностью о земляках, которые слышали, что он выпустил книжечку, а книжки самой не видали, прося прислать книг и журналов для деревни…»

Брихничёв с упоением рисует своего брата с кроткой голубиной душой, окружённого темнотой, невежеством и зверством в родной деревне… Ладно, земляки. «Живописание» Ионы доходит до клюевской семьи. Тут «контраст» ещё более разительный.

«Мать и отец, как и в большинстве подобных случаев, — не поняли ни музыкальной души, ни призвания своего „Николеньки“. Для них более дорог был другой сын, правда, ничем не выдающийся, но хорошо сравнительно устроившийся — по-земному и время от времени присылающий им денежную дань.

В эти дни жизнь поэта дома становилась адом.

— Не ледащий наш Николенька и не путящий, — причитала в таких случаях мать поэта перед подстрекавшими её деревенскими бабами. — Уж лучше бы умер… Сама бы своими руками глаза закрыла. Легче бы было, чем смотреть на такого.

Не отставал и отец.

Раз, не довольствуясь разного рода укорами сыну, он выгнал его из дому, и поэт долгое время скитался без крова, пока не добрался с грехом пополам до Питера, где и нашёл пристанище у любимой сестры.

Но поэт не помнит обид…

Он знает, что мать и отец — люди неграмотные и делали больно ему по неведению.

И по-прежнему относится к ним любовно.

С неописуемой радостью везёт он отцу первую сотню из первого гонорара…»

Прочитав это, Клюев не мог не испытать чувства тяжелейшей обиды.

Есть вещи, о которых рассказывают лишь по крайней доверительности самому близкому человеку, естественно, не предполагая, что этот «близкий человек» предаст рассказанное гласности да ещё и в своей «инструментовке».

Кого Брихничёв назвал неграмотными? Потомственных староверов? Отца, служившего в жандармском управлении? Мать, обучавшую маленького Николеньку чтению по Часовнику?

Брихничёв не постеснялся ничего в своей хвалебной статье. Только уже другими глазами читал Клюев эту статью — и слова про «беспросветно грубых и развратных соловецких монахов», и цитаты из писем Блока, писавшего, что «Клюев пишет в прозе очень замечательные вещи. Но… если просить у него статьи, он сейчас же сошлётся по скромности на малограмотность и малокнижность…».

Финал статьи чрезвычайно ярок и интересен подробностями, подмеченными Брихничёвым и вынесенными им из разговоров с Клюевым.

«— Надо научиться говорить таким языком и выявлять себя такими поступками, — говорил он однажды, — чтобы ко всем — и к белым и к чёрным, и к злым и добрым, к праведным и грешным — подходить любовно… и вызыв(ать) в других только это чувство…

Поэту 25 лет (на самом деле 28. — С. К.). Внешностью он не отличается. Но обращают на себя внимание его удивительные голубые глаза.

Одевается он просто и даже бедно.

Говорит мало, тихо и всегда на ты, называя собеседника всегда — брат или сестра.

Письма и разговоры его отличаются исключительной искренностью и прямотой, что некоторые принимают даже за грубость; но это ошибочно…

Клюев по жизни аскет и девственник, но отношение его к женщине трогательное и нежное, как к сестре.

О проститутках Клюев говорит с какой-то болезненной грустью и в каждой видит Магдалину…»

Что мог думать Николай после всего прочитанного? «Не заводи друга — не наживёшь врага».

* * *

Можно предположить, что у Клюева вышло довольно серьёзное объяснение с «братом» Ионой по поводу «Северного сияния». И Брихничёв, как всякий настоящий фанатик, считающий правым только себя самого, не остался в долгу. Любовь мгновенно сменил на ненависть.

Брихничёв составил целое послание под названием: «Новый Хлестаков (правда о Николае Клюеве)» и разослал сей документ по «нужным» адресам. В числе первых его получили Валерий Брюсов и Сергей Городецкий.

Начало было симптоматичным: Брихничёв полностью оправдывает всё, написанное в статье, ссылкой на то, что «сказанное… записано со слов самого Клюева». Дескать, что слышали — то и подали. Под каким «соусом» подали — не суть. А дальше — Брихничёв излагает «правду» о Николае Клюеве, то есть — «что мы сами видели и наблюдали».