Помоги проекту - поделись книгой:
— Господи, что со мной? — томно промолвила она, вытирая рукою мокрое лицо и шею.
— Должно быть, солнцем нажгло.
— Пойдем, — сказала Ольга, поднимаясь с помятой травы.
— Да ты отдохни.
— Нет, нет, сейчас же пойдем.
— Давай хоть чернику соберем.
— Не надо, — с жестким упрямством возразила она.
— Ну, я тебе из своего кузова пересыплю, а то тетка Наташа рассердится.
Он отсыпал ей ягод из своего кузова, и они пошли. Ольга впереди, Митя за нею.
Она всю дорогу молчала и у калитки даже не попрощалась с ним.
Вечером Митя спросил у ее тетки, Наташи Нестеровой:
— Оля не собирается в сад?
— Уморилась она. Лежит, даже обедать не стала. Куда ходили-то?
— За Вековскую стражу.
— Ну разве можно так далеко…
В этот вечер Митя тоже не пошел в сад, а утром, чуть свет, отправился на лесопилку.
Нестерпимо долго тянулась для него эта неделя! Все время он думал только о том, как увидится с Ольгой и как пойдут на гулянье в сад, и, может быть, она снова скажет: «Митя, возьми меня под руку…»
В субботу, отпросившись пораньше, не чуя ног, спешил он домой, а вымывшись, переоделся, пригладил перед зеркалом волосы и спросил у матери:
— Не знаешь, как Ольга?
— Что — Ольга.
— Да устала она тогда с непривычки. А сейчас, может, вместе в сад пойдем.
— Эка, хватился! Она еще во вторник уехала.
— Как так уехала?
— Взяла да уехала…
С тех пор он не видел ее. Нестеровы говорили, что племянница окончила техникум, вышла замуж. А в Гусь-Хрустальный больше так и не приезжала.
— …Ты что задумался, милый? — спросила жена, пересыпая в банку последние горсти черники.
— Да вот вспомнил, как однажды просыпали чернику из кузова и не собрали, а сейчас стало жалко, — ответил Дмитрий Васильевич.
Комиссар конного двора
Сергею Ильичу Пескову выпал счастливый случай побывать в мещерском городке, где давным-давно прошла его юность. Впрочем, в то время, когда он там жил, городок считался всего лишь рабочим поселком. Много перемен произошло в нем за эти годы. Были сооружены новые заводы, вокруг них возникли совершенно новые улицы, да и старые изменились до неузнаваемости. И люди встречались уже незнакомые. Но однажды возле почты он увидел рыженького вихрастого мальчишку и сразу узнал в нем Веньку Овчинникова, с которым в третьем классе сидели на одной парте. Но это был, конечно, не Венька, а может быть, внук того Веньки Овчинникова. В другой раз, встретив смуглую черноглазую девочку лет четырнадцати, Сергей Ильич прямо-таки оторопел и сказал:
— Постойте, вы — Нестерова?
— Фролова, — ответила девочка. — Нестерова — это фамилия моей бабушки.
— Ее зовут Ольгой?
— Нет, Ольгой зовут мою маму, но она тоже Фролова, а бабушка — Анна Захаровна.
Больше он уже не рисковал любопытствовать. Грустно возвращаться в мир своей юности почти через сорок лет…
В общем-то он недолго пробыл в том городе. Всего несколько дней.
Накануне отъезда ему захотелось сходить в «Липки», так до сих пор называют здесь городской парк на берегу озера, за хрустальным заводом. В двадцатом году школьники, в том числе и он, Сережа Песков, сажали там молоденькие деревца вокруг братской могилы, над которой стоял невысокий каменный обелиск с чугунной мемориальной плитой. Теперь деревья уже постарели, и кроны их совершенно сомкнулись. Лишь у могилы липы расступились, образуя словно бы круг караула. Перед самым обелиском на клумбе цвели настурции и темно-фиолетовые петуньи. С четырех сторон стояли деревянные скамейки. На одной из них, широко расставив ноги и опершись на суковатую можжевеловую палку, сидел старик в заношенном темном костюме, обвисшем на его сутулых плечах, как на вешалке. Сергей Ильич поздоровался и попросил разрешения присесть. Старик поглядел на него из-под очков и молча кивнул головой, а потом, когда Песков уже сел, спросил:
— Похоже, не здешний?
Песков ответил, что прибыл в командировку.
— Значит, управились?
— Как, то есть?
— Говорю, с делами, значит, управились и сюда отдохнуть завернули.
Сергей Ильич подтвердил, что с делами управился.
— А я вот к товарищу пришел посидеть. — Старик ткнул скрюченным пальцем в сторону обелиска. — Тут прописан товарищ-то…
Буквы на чугунной плите обелиска были неясными, как бы стертыми временем. Но Песков помнил, что там написано. Сверху в две строки:
Вы жертвою пали
В борьбе роковой.
Ниже — три имени:
И еще ниже — цифры:
— Вот, — продолжал старик, — с Зотовым-то мы, можно сказать, друзьями считались. В революции вместе участвовали, оба комиссарами были. Теперь один я остался, да и то… — Он как-то отрешенно махнул рукой и добавил: — И то позабыли. Недавно в районной газете один автор статеечку написал о том, как здесь революция проходила. Ну, конечно, наврал с три короба. Хоть бы с живым-то человеком, со мной посоветовался. Так нет, даже фамилию назвать не изволил. Про него, — старик снова ткнул пальцем в направлении обелиска, — про Зотова, действительно, упомянул. Оно, понятно, о мертвом легче писать. А про живого, выходит, и знать не положено? Будто Лобзикова и не было вовсе…
Лобзиков! Теперь Сергей Ильич сразу вспомнил его. Жил он тогда недалеко от Песковых, а работал конторщиком на прядильной фабрике. Бывало, семенит по слободке, всегда в одном и том же сереньком пиджачке-обдергайчике, ни дать ни взять — воробьишко. Сосед Песковых котельщик Никифор Нестеров под пьяную руку так и называл его: воробей с тросточкой.
И вот в семнадцатом году этот Лобзиков удивил всех.
Весной после февральского переворота все поднялось и взбурлило в рабочем поселке. Вдруг обнаружились бывшие прежде тайными группы революционеров-подпольщиков. Из Питера приехал матрос Михайло Зотов, работавший до войны молотобойцем на здешнем заводе. Появилась присланная из Мурома стриженая пропагандистка Наташа. Чуть ли не каждый день на площади у главной конторы закипали шумные митинги. Ораторы выступали с высокого крыльца бывшего господского дома. Поселковым ребятишкам все это было диковинно, интересно. За кипением страстей наблюдали они, забравшись на старые ветвистые вязы, стоявшие перед домом. Оттуда все было видно, а в том, что говорилось, они по молодости лет еще не могли разобраться. Знали только, что коренастый, широкоплечий Зотов назывался большевиком и яростно спорил с муромской пропагандисткой. Выступая, он размахивал кулачищем, будто бил молотом, а Наташа молитвенно прижимала руки к груди.
Тут-то однажды и появился Лобзиков. Сначала его даже не узнали — в таком странном виде предстал он перед собравшимися на митинг. На нем была дамская жакетка, узкая в талии, с пышными, приподнятыми у плеч рукавами, опоясанная красным широким шарфом. Узкие брюки заправлены в охотничьи сапоги с широкими отворотами. Он пробрался к крыльцу, кто-то подсадил его и помог перекинуть ноги через деревянный барьерчик. Кто-то поощрительно выкрикнул:
— Валяй, Лобзиков!
— Дуй до горы!
Конторщик картинно простер вперед правую руку и начал:
— Граждане! Мы — якобинцы двадцатого века… Разрушена Бастилия царского гнета. Наступило царство свободы… Обнимем теперь друг друга и пойдем в его золотые врата…
— Понес! — насмешливо сказал Зотов.
— Не перебивайте оратора! — воскликнула стриженая пропагандистка.
Сергей Ильич не помнил, о чем еще говорил Лобзиков, и теперь не мог передать даже смысл его речи. Но оратору аплодировали, как аплодировали тогда всем, кто бы ни выступал.
После митинга, уже в слободке, котельщик Нестеров говорил соседям:
— Вот Мишуха Зотов самую суть берет: с войной — кончать, фабрики и заводы — в рабочие руки, землю — крестьянам. А этот чирикает, будто воробей над навозом…
Лобзиков же, опьяненный первым успехом, стал появляться почти на каждом собрании и всегда в паре с пропагандисткой Наташей.
Ребятишки гурьбой ходили за ними. Их привлекало непривычное одеяние конторщика. Казалось, что он нарядился так ради потехи, как некоторые шутники наряжались у них в поселке на святочные гулянья. Иногда ребята даже кричали ему:
— Лобзиков, представь что-нибудь!
В ответ он то хмурился, то начинал горячо говорить, размахивая руками, и они были довольны:
— Вот, представляет!
К осени в бывшем господском доме утвердился Совет рабочих и солдатских депутатов. Главным комиссаром там стал матрос Зотов. Наташа уехала из поселка. Лобзиков перестал появляться на митингах и одевался, как прежде, в кургузый серенький пиджачок. В конце октября из Питера пришло известие о пролетарской революции, свергнувшей Временное правительство. Перед бывшим господским домом, который теперь называли Совдепом, появилась витрина с декретами новой власти.
В марте 1918 года в Совдеп пришел Лобзиков.
— Вот что, — сказал он. — Социалисты-революционеры уговаривали меня примкнуть к ним, но я от этого воздержался, понял, какие у них печки-лавочки. Ведь Наташка-то оказалась дочерью карачаровского попа. Теперь хочу записаться в большевистскую партию.
— Для партии пролетариата ты, Лобзиков, еще не созрел, — сказал ему Зотов.
— А если я примкнуть к вам решился?
— Будем считать, что сочувствуешь, а дальше посмотрим.
— Но вы меня куда-нибудь комиссаром назначьте, чтобы я революционную сознательность доказал.
— Ты ее на своем месте доказывай.
— Слушай, Михаил Егорыч, — вмешался заместитель Зотова, военный комиссар Бережков, — позавчера заведующего конным двором шлепнули. На его место нужен непьющий, грамотный человек. Может, назначим Лобзикова?
— А что же, может, и в самом деле назначить? Пойдешь конным двором заведовать?
— Заведующим я не пойду. Вы меня комиссаром назначьте.
— Шут с тобой, для большей ответственности можно и комиссаром назначить. Только гляди, с комиссара и спросится вдвое…
Конный двор, насчитывавший несколько десятков подвод, был тогда основным, а вернее сказать, единственным транспортным учреждением в рабочем поселке. Заведовал этим двором подрядчик Колыбин. Недавно в Совдепе узнали, что он украл и променял на самогонку десять пудов овса. Время было суровое, за воровство ревтрибунал приговорил Колыбина к расстрелу. Вот на его-то место и назначили Лобзикова, только уже не просто заведующим, а комиссаром.
На следующий день после вступления вновь произведенного комиссара в должность по всему поселку на столбах и заборах были расклеены объявления необычного содержания, написанные круглым конторским почерком:
Именем Революции категорически запрещается привязывать ломовых лошадей к деревьям, оградам, жердям и прочим предметам.
Нарушители будут караться по законам диктатуры пролетариата.
К сему —
Комиссар конного двора
Автор этого декрета был вызван в Совдеп.
— Ты это брось, — строго сказал ему Зотов. — Декреты Советской власти издает и подписывает Владимир Ильич Ленин. Они есть определение народной жизни трудящихся; А твои бумажки — кобыле под хвост. Понял ты это? Совдеп запрещает своевольничать и глупыми писаниями марать пролетарскую диктатуру.
Декретов Лобзиков больше не сочинял. Но под нарядами на подводы и под расписками в получении фуража неизменно подписывался полным титулом: комиссар конного двора Лобзиков…
Летом в Муроме вспыхнул контрреволюционный мятеж. Отголоском отозвался он и в ближнем к рабочему поселку торговом селе Алексеевке. Там кулаки-богатеи зверски убили председателя и секретаря комитета бедноты, повесили солдата-большевика Чемерева и объявили свержение Советской власти. В поселке был создан отряд особого назначения для борьбы с алексеевскими мятежниками. Командиром отряда Совдеп назначил самого Зотова. Из слободки, где жили Песковы, в отряд зачислили семнадцатилетнего помощника машиниста Шурку Лаврентьева. Лобзикову было приказано выделить для отряда двенадцать пароконных подвод.
— А тебя командиром обозного взвода назначим, — сказал ему Зотов.
— Я по здоровью не подхожу, — ответил Лобзиков. — Меня и от германской-то с белым билетом освободили.
— Эх ты, якобинец, — насмешливо сказал Бережков.
— Ну что ж, слабодушные в этом деле только помеха. Стало быть, без тебя обойдемся, — решил Зотов.
Отряд ушел на рассвете и вернулся через два дня. С мятежниками в Алексеевке было покончено. Арестованных главарей доставили в ревтрибунал. Среди них оказалась уже известная поселку пропагандистка Наташа. Но без боя там не обошлось. У мятежников были винтовки и даже три пулемета. Сопротивлялись они отчаянно, и в схватке погибло трое поселковых: сам командир Зотов, помощник провизора Семен Давыдович Маленький и Шурка Лаврентьев. Убитых привезли на подводе, покрытой красным полотнищем. Похоронили их в братской могиле, недалеко от Совдепа, на открытом берегу озера. Это были первые революционные похороны — без попа, с духовым оркестром, с пением: «Вы жертвою пали…» Прощальное слово над могилой говорил военком Бережков.
Поделиться книгой: