Помоги проекту - поделись книгой:
— Скоро. Не долго и ждать. Не позволим мы, чтобы гиблый своими кознями такой день испортил.
Рот вождя забило пылью, и он замолчал.
7
На равнине объявился новый посланец.
Прибыл он с наступлением сумерек. За собой тащил тощую верблюдицу. Ветер раздувал его широкий голубой джильбаб[110], словно пытаясь оторвать его этаким нехитрым способом от земли и унести его в небесные просторы. Путешественник вцепился в уздечку и звал за собой бедную верблюдицу. Сам он был худой, обгоревший, с кожей, изъеденной оспой, изрывшей ему и лицо, и руки.
Направился он к подножию населенного духами Идинана. Верблюдицу стреножил на равнине, а сам поднялся повыше — занять горную пещеру, чем возбудил у народа немалое любопытство. Вождь послал к нему человека предупредить этого поселенца о джиннах, но тот над ним посмеялся и сказал, что, мол, принадлежит к числу тех, что сокровища ищут. Заметив изумление в глазах племенного посланца, незнакомец потребовал от него, чтобы тот известил шейха, что собратья по отысканию золота и народ духов происходят родом из одного корня. Да еще заявил нагло, будто они все одну грудь сосали — у одной и той же ифритки, и сопроводил это свое откровение раскатистым хохотом.
Несмотря на то, что равнина, в принципе, привыкла к появлению всякого рода посланцев, путешественников и странников, возникавших почти ежедневно, тем не менее неустрашимость данного гостя произвела на народ впечатление. Изумило людей прежде всего то, что нашелся в Сахаре несведущий в историях джиннов человек, не знающий об их давнем выборе и извечном проживании на Идинане. Да и в последующие дни они видели, как он спускается по склону, исследует расщелины и пещеры, роется в старых могилах в порыве соучаствовать в делах с джиннами и разделить с ними сокровища.
Но он, однако, не ограничивался только этим греховным вожделением и поисками злосчастного металла, а удивил народ еще больше, когда через несколько дней стал проповедовать заслуги ветра и подсчитывать число подвигов гиблого в Великой Сахаре. Он заявился к общине, боровшейся с ветром и защищавшей колодец, и сказал Ухе, что, мол, противиться напору гиблого все равно, что судьбе противиться. А сам ветер есть никто другой, как посланник с пресветлым откровением. Очищает Сахару от чумы и холеры. Опыляет пальмы и растения и прорывает для людей занесенные колодцы. Уха на все это возразил: «Что же на этот раз он не роет, а заносит песком?» На это рябой пришелец отвечал: «Если что засыпал, так на то воля рока. Не будет успеха у того, кто против рока борется». Здесь Уха промолчал, а гость добавил: «Вы что же, забыли, что это гиблый для вас колодец открыл? Он ведь со времен гигантов песком был засыпан — многие тысячи лет…»
Уху ему переубедить не удалось, обмотал он свою рваную обветшалую маску вокруг рябого лица и отправился в свою пещеру в горах, на ходу приговаривая: «Засыпать — время и отрывать — время. Так же как есть свой час для смерти, и час — для рождения. Горе упрямцам!»
Это все, что поведал дервиш, ковыляя от дома к дому в поисках пристанища.
8
Явилось несколько вассалов[111] со вьючными седлами для ослов. Они наполнили их песком и приспособили на горбах верблюдов вместо того, чтобы тащить на веревках по склону, как обычно делают негры со своими мехами и мешками. Ахамад[112] остановился на холме, затягивая свою поджарую талию полотняным поясом и подшучивая над несчастными вассалами. Заговорил о благочестии и позоре, адресуя речи свои Ухе:
— Если, брат, увидишь в Сахаре что неприглядное, так поройся между скал — точно вассалов каких-нибудь найдешь! В этих головах одни козни строятся против всего на свете — лишь бы обеты да традиции порицать.
Некоторые из находившихся рядом ответили на шутку и засмеялись, но на пришельцев это не возымело действия — вьючные седла полнились песком, как прежде.
Уха улыбнулся, а Ахамад продолжал свое:
— Ослиные седла на спины махрийцам резвым надеть! Непременно дервишу сообщу, чтобы всем передал. Да еще поэтессу на вас натравлю — высмеет!
Уха продолжал улыбаться, пытаясь предостеречься от волн крупного песка и пыли, которыми ветер бил в лица, словно градом пуль. Среди приспешников кто-то робко засмеялся.
Уха вступил в разговор:
— Это все подстать их благочестию. Им просто нравится быть предметом осмеяния наших поэтесс.
Весь холм разразился хохотом. А к ним тем временем подошел один из вассалов: высокого роста, стройный, на голове у него было намотано невзрачное покрывало — лисам из зеленого муслина. Он сплюнул порцию жевательного табака и насмешливо произнес:
— Дела наши ничуть не хуже, чем у благородного, что встречает гиблый в своей лучшей одежде, опоясавшись мечом, будто покорять племена в джунглях собрался. Ишь ты — налет!
Шутка вызвала удивление, весь народ засмеялся. А Ахамад повернулся к Ухе и заметил:
А что, правду, видать, сказал. Да, мне с тобой, конечно, не тягаться. Что тут скажешь?
Уха продолжал упорствовать перед всем собранием: он вышел на борьбу с гиблым в полном воинском одеянии. Нарядился в самую престижную одежду. Надел широкую белую рубаху, отделанную наверху голубой каймой. Голову его обвивала величавая белая чалма, словно питон из джунглей, а сверху еще красовался голубой тагульмуст[113]. Спереди на чалме был укреплен амулет из сложенного вдвое клочка кожи. На груди его располагалось огромное ожерелье из талисманов. Длинный меч в ножнах, украшенных мелкой узорной чеканкой в форме округлых коготков красавиц, свисал с его пояса и болтался, едва не касаясь земли.
Натягивая край чалмы на глаза в попытке прикрыть чувство стыда, он произнес:
— Налет есть налет. Какая разница, гиблый или заречные племена?
Однако мерзкий вассал бросил камешек еще дальше:
— Кто сказал, что снаряжение и одежду надо нацепить, чтобы налет ветра отбить? Все девчонки, поди, отчаялись, когда новость услышали. Сама эмира от такого парня не отречется, даже если б ты в лохмотья дервиша нарядился. Какой еще для гордыни нужен повод!
Налетела новая волна пыли, и Уха загородился от нее, спрятав лицо. Ахамад смеялся во весь рот, пока его пыль не забыли. Вдруг заболели зубы, и по всему телу пошла дрожь. Он отвернулся и сплюнул, а продолжал, уже поддерживая веселого вассала:
— Какой еще для гордыни повод? А поэтесса, небось, касыду[114] сочинила? — Он прокричал это во весь голос, пытаясь перекрыть вой ветра: — А я ничего не слышал. Что за стиль-то — высмеивание? Хиджа[115]?
Ахамад смеялся, пытаясь в пыльном мареве бури поймать взгляд Ухи:
— Сказала, что охотники извелись все, оставили газель по пескам бегать. Ха-ха-ха! Прекрасная касыда!
— Это все пакости дервиша! — пробовал протестовать Уха.
— Да-да, дервиш это все в сердце хранит. Ха-ха! Одна из лучших ее касыд.
Ветер заревел с новой силой, налетел шквалом, раздались жалобные повизгивания верблюдов.
— Ты это, почитай мне стихи ее, — жалобно попросил Уха.
— Ха-ха-ха! Да я не говорю стихами и вообще стихов не запоминаю.
…Охотники выбились из сил, газель ускользнула, убежала в пустыню песков. Счастливый знак. Сатира против девчонок направлена. Ну-ну!
Появилась процессия из женщин, наряженных в черные одежды, их сопровождали парни с непокрытыми головами. Пыль облепила их лица, кожу и волосы — они торчали дыбом на головах у всех, как петушиные гребни. Ахамад повел за собой отряд негров, понукая их торопиться, помочь женщинам добывать воду из колодца. Он все еще заставлял себя подавить смех, а Уха кричал ему вслед:
— Мои стрелы, они тебя спасли от когтей шакальего племени. Если бы не гордыня моя да благородство — был бы ты уже в мертвецах!
Буря в лощине поглотила говорившего, песчаная крупа и комья грязи били Ухе в спину, за ними последовала куча сухих пустынных колючек, налетевшая откуда-то сверху. Он повернулся налево, колючки слетели и исчезли в пространстве.
— Ты забыл? — тщетно прокричал Уха в окружавшем его полумраке пыли.
Но вопрос его канул в никуда и остался без ответа.
Глава 8. Шакалье племя
«Из воды создали мы все сущее»
1
Жажда вела Ахамада по жизни с самого рождения. Чернокожая кормилица рассказывает, будто он отказался сосать молоко матери, едва родился, и продолжал лягаться ножками, бить ими о землю и махать в воздухе, и все время кричал, так что умудренные опытом женщины решили, что помрет он от плача. И как у всех прочих тварей земных, что возвращаются к жизни в долгу перед судьбой после торжественного обета или клятвы, так и тут избавление от беды пришло в конце концов чисто случайно. Негритянка принялась массировать его худенькое тельце, умащивать бальзамами пустынных трав. Мудрая повивальная бабка бросилась к огню, посыпала благовониями и сухой полынью на угли, чтобы бесов изгнать да выколоть их глаза завидущие. Дым пошел столбом в углу палатки, казалось, что бедный новорожденный младенец вот-вот задохнется, но он, однако, не перестал протестовать против случившегося, продолжая своим надсадным криком выражать страх перед этой жизнью.
И тут явился случай.
Негритянка набрала воды, чтобы огонь потушить, да захотела на личико его синее водой побрызгать, и едва капли упали ему на щеки, он вдруг перестал плакать и принялся эти капли жадно ловить и слизывать с прожорливостью щенка. Она поставила на огонь сосуд, чтобы воду согреть, а затем надумала поить его понемножку из ложки. Когда его мать очнулась и пришла в себя из обморочного состояния и узнала от бабок про всю эту историю, она пришла в изумление, а потом опечалилась. Потому как тяжелая жизнь на веки вечные написана на роду всем, кто рождается на свет с поселившейся в их душах царицей Сахарой…
Уха не верил всем этим сказкам, пока не отправился вместе с Ахамадом в первый набег на подавление восстания озерных племен.
2
Неграм вокруг озера Каури удалось объединить свои племена и создать весьма крепкое государство на границах Сахары. Они принялись нападать на своих соседей в южных джунглях и даже осмелились налагать подати на носящие чалму племена на севере и на западе.
Старинные легенды рассказывают, что негры были более жестокими, чем джинны, а по вероломству соперничают с дикарями Шакальего племени Бану Ава[116]. Едва достигнет у них мальчик десяти лет, как они применяют к нему мужские обряды. В это время они отрывают его от отца и матери. В нем просыпаются сомнение и подозрительность, он ждет предательства со стороны самых ближайших родных. Подросток покидает родной дом и отправляется в степи и леса, чтобы научиться там спать стоя. Постепенно овладевает упражнениями, как удерживаться на стволах деревьев или на гребнях скал в горах, пока не научится стоять подолгу на ногах и отсыпаться так полностью без чьей-то поддержки. Эти люди полагают, что человек не найдет защиты против зла и коварства, если не будет бдительным и в своем бдении избежит покоя и вялости. А населяющие Сахару рассказывают, что человек из племени шакалов всегда в напряженной готовности, если другого встретил — будь то его брат или отец родной, он всегда готов драться и никогда спины не покажет, какие бы на то причины ни были. Этакая подозрительная натура, что во всякой твари только врага видит, и сподвигла народ Сахары дать им название — Вану Ава — «Шакалье племя», особенно после того, как они обрушились на племена Сахары и совершили налет свой на Азгер.
3
Ни одно племя на всем континенте не осмеливалось до них выступать против голубых всадников[117] в их родной Сахаре и пытаться их покорить. От поколения к поколению передается, что покой и уверенность во владении вечной и бескрайней Сахары, у которой нет ни начала, ни конца, могли бы быть кем-то нарушены. И вот ими стали злодеи из Шакальего племени! Тысячелетья подряд люди использовали один и тот же план, ничуть не изменившийся, — совершать налет неожиданно и заставать врагов врасплох, а если отряды разведчиков доносили, что силы врага велики, весь план менялся, и они растворялись в пустынях, словно превращались в мираж.
Они ни единожды не пренебрегли этой скрытностью, которой их обучила сама Сахара, и обусловленной их постоянной боеготовностью. Время постепенно завлекло их в оазисы, они стали возделывать землю, упорно занимались разведением пальм, употребляли в пищу баранину, ели досыта, доверяли только воде, а в рощах оазисов находили отдохновение. Но люди нарушили обет, и Неведомое лишило силы их древний амулет.
4
Шайтаны повели свое наступление с юго-востока. Они заняли Мурзук и Зувейлу и спустились в долину аль-Аджаль. Убивали мужчин и детей, насиловали женщин и жгли хижины, грабили имущество и уничтожали огнем тенистые и плодоносные пальмовые рощи. А потом устремились по всей Сахаре, как чума.
Осели в Адраре[118] и пошли дальше — заняли Тассили и Гадамес. Полонили весь Азгер, и продвижению их положили конец только переселенцы-мухаджиры[119], углубившиеся в Сахару и поспешившие в Тамангэст, где вступили в союз с племенами Ахаггара и откуда повели контрнаступление. С того самого дня начертала кровь вечную ненависть к отпрыскам Шакальего племени, и запретили матери своим детям поминать их имя поутру, а все население Сахары причислило их к своим исконным врагам: волчьему отродью, змеям да гиблому ветру.
5
Только несмотря на отступление шакалов[120] к самому озеру, их налеты на Сахару продолжались. Они устраивали чистые бойни. Перекрывали торговые пути. Грабили караваны. Захватывали у пастухов стада верблюдов и соперничали с народом Азгера в разделе добычи и дани купцов, сборов налогов и податей, подношений от владельцев караванов с Севера в обмен на безопасность и разрешение беспрепятственно пересекать Сахару. И все-таки они решились на страшный грех, какого всевышний рок не прощал ни одной твари на всем континенте Сахары.
Они отравляли воду в колодцах. Шел падеж скота по всей южной песчаной округе, трагически гибли пастухи целыми отрядами. Страшная беда распространялась все шире и достигла пределов дальнего Севера.
Поток караванов иссяк, их продвижение через Мурзук и Зувейлу было отменено. Остался один далекий путь, начинавшийся от Триполи и Гадамеса, проходивший через Азгер и Аир, и завершавшийся в Кано.
Судьбе было угодно, чтобы пришло шакалам возмездие от рук шейха братства аль-Кадирийя.
6
Уха со своим отрядом попал в засаду и был вынужден отступать к горе под градом отравленных стрел. Добраться до горы было непросто. Им надо было пересечь голую равнину, два холма и три вади, чтобы оказаться у подножия.
Извечный их палач — солнце — удобно располагался на своем троне в сердце небес. Пот струился по лицам людей, жажда держала за горло. Ахамад бормотал на ходу: «Не знал я, что они трусы. Только трусы пускают стрелы!» Он продолжал повторять заклинание до тех пор, пока Эхнохон грубо не прикрикнул на него и не потребовал замолчать, потому что тот сбивал ему рифму в непокорных стихах его новой эмоциональной касыды, рождавшейся буквально на бегу.
Эхнохон — самый известный поэт в племени. Его осмеяний в стихах боятся мужчины, а женщины все стремятся снискать его симпатию. Однако он парень со странностями, как все поэты, и ему просто по душе сочинять стихи и нанизывать свои рифмы, именно когда разгорается драка, и он неожиданно оказывается под бликами сверкающих и направленных против него мечей. Все талантливые поэтессы вокруг клянутся, что стихи, сочиненные им в пылу боя, гениальны, правда, они же отказываются принимать другие его стихотворные сочинения, которые он слагает в мирном уединении, а некоторые из этих гордячек, переходящих все крайности, не стыдятся утверждать, что поэту, мол, не к лицу, если он талантлив, кроить поэзию вне поля боя… самое удивительное, что он со всем этим согласен и до такой степени, что ни разу ни одного бейта не сложил непосредственно о войне[121]. А когда его спрашивали, в чем причина, он повторял свой известный ответ: «Война для того создана, чтобы на ней поэты стихи слагали о девственницах невинных». Известность, которой он пользовался, и его удачи в любви невинниц вполне объяснялись этим дерзким толкованием.
Во время этого отступления Ахамад скакал между Эхнохоном и Ухой на своем махрийце и сетовал уже на жажду, едва перестав жаловаться на стрелы лучников шакальего племени. Жалобы эти встревожили Уху, который прекрасно знал друга своего детства, они раздражали его куда больше, чем критика вероломного врага, которая была природным поэтическим даром Эхнохона.
Так они одолели первый холм. Справа протянулись бесплодные вади, покрытые слоем черного щебня, раскаленного несносным и неувядающим солнцем. В недрах этих вечно безводных русел упрямо торчали акации, попирая смерть и сохраняя свою зеленую опушку на гордо поднятых головах. Под этими деревьями враг настиг некоторых из его товарищей. Они пали от отравленных стрел. Отступление продолжалось.
По пятам за ними гналось шакалье племя. Некоторые седлали верблюдиц. Другие пытались сдержать врага. Однако пеших было больше, чем всадников, они брали верх.
Рассчитывая план боя, Уха не преминул перебрать в голове все истории и легенды о шакальем племени Бану Ава. Он вспомнил рассказы старух, утверждавших, что те были самыми быстроногими тварями на земле. Говорили, что они единственные на свете, кто может на охоте ловить газелей, не пользуясь абсолютно никаким оружием. Шейх братства тоже предупреждал его об их численном превосходстве, когда назначал его главой отряда и поручил наступать на левое крыло вражеских соединений.
Впереди них на холме стрела поразила в ляжку верблюда одного из вассалов, махриец споткнулся и растянулся на скале. Рухнул, подогнув оба передних колена. Залопотал что-то дикое, с губ верблюда полетели большие клочья ослепительно белой пены. Всадник спрыгнул на землю и побежал вниз по склону.
В этот момент неожиданно для Ухи Ахамад спрыгнул со своего верблюда и тоже побежал, опережая друга, к пораженному стрелой махрийцу! Вначале показалось, что Ахамад собирается помочь несчастному животному, спасти его от лап врага. Но он бросился на мех, притороченный к седлу, приник жадно губами к отверстию и принялся было сосать жидкость как козленок. Он не обратил внимания на ядовитую стрелу, которую один из бойцов шакальего племени выпустил в навьюченный мех — изо дна его уже текла вода. Уха и сам не понял, как слетел на землю и вспорол ударом меча злосчастный мех. Вода брызнула во все стороны, покрыв лицо Ахамада и всю его одежду, а он, обезумев, отталкивал Уху, пытаясь словить капли, не понимая, что там, в этой воде — смертельный яд. А их уже настигал жестокий шакалий сын, с торчащими зубами и покрасневшими белками глаз, он прыгнул на одно колено и направил стрелу. И до сих пор никто не знает, как это тогда Эхнохон смог долететь на своем верблюде с правого края, где он был, и обрушиться на противника — он рассек его на две половины ударом меча. Заорал, издавая ликующий клич, а потом набросился на Ахамада: «Ты мне сегодня никак не даешь два блестящих бейта[122] сложить!» Только Ахамад в ту минуту сцепился с Ухой из-за бурдюка. «Помоги мне! — заорал Уха. — Он не видит, что вода отравлена!»
Драка принимала серьезный оборот. Ахамад не перестал брыкаться, пока не вмешался Эхнохон — только вдвоем они кое-как силой оттащили приятеля от убитого махрийца, а тут на них на всех свалилась куча нападавших…
Они добрались-таки до горы.
Оставшиеся в живых товарищи присоединились к ним, но со всех сторон их окружали сыны шакальего племени. Дело было в ущелье, рассекавшем пополам почтенную гору. В одном из укромных уголков они обнаружили старый колодец, однако Уха засадил Ахамада в пещеру, боясь, что тот дорвется до воды. Всю дорогу он не переставал повторять: «Позор! Ей-богу, позор!» А Эхнохон пришел в уныние и сообщил собратьям, что Ахамад испортил ему замечательную касыду, и он ему этого никогда не простит.
Враги засели на перевале, и им пришлось держать оборону, забившись в ответвления полутемных пещер. Их пытались обойти с севера и застать врасплох — там, где ущелье идет вниз и переходит в узкие расщелины, выводящие к отдельным руслам на равнине. Эхнохон взял на себя руководство обороной и обратил врагов вспять. Он был счастлив от того, что во второй раз за все время с начала боевых действий ему удалось поработать мечом. Всему их отряду пришлось заплатить цену за ошибку совершенную разведчиками племени. Они пропадали несколько дней, потом вернулись в лагерь и сообщили шейху, что противник разделил свои силы на три отряда: лучников, копьеносцев и отряд, вооруженный мечами. Они обозначили позиции каждого из отрядов в Сахаре. Шейх братства прочитал ночью все полагающиеся молитвы, а утром призвал Уху и назначил его во главе отряда, приказав двигаться на восток, рассечь правое крыло противника и уничтожить своими мечами все силы его копьеносцев. И когда они перед рассветом бросились на вражеский лагерь, обнаружили к своему изумлению, что хитроумные выродки шакальего племени встретили их во всеоружии, готовые к бою и ожидающие их нападения. Они попали в засаду, дождь отравленных стрел обрушился на их головы. Многие из отряда погибли на месте, многие бросились бежать на запад соединиться с центральными силами шейха.
Уха с товарищами искал убежища в горах.
Только махать мечами в лицо лучникам со стрелами было делом бесполезным.
Уха осознал, что озерные бесы сподобились покорить Сахару благодаря своему искусству в использовании луков со стрелами, и если бы не кожаные щиты, всех их истребили бы в том ущелье…
Один Эхнохон не чувствовал сладости избавления — это ему было просто не суждено, как не суждено было закончить одну из самых замечательных своих касыд…
7
Всякий раз, как усиливалось безумие Ахамада и закипала в нем ярость, чтобы бороться с Ухой и напиться-таки всласть из сомнительного колодца, бесы из шакальего племени поднимались и вели свое наступление с вершин, издавая крики и рев, как дикие звери, — это всегда предшествовало ударам их страшных стрел. Если бы не этот дурацкий обычай, они могли бы и победить. Внизу ущелья укрылись трое ребят из племени вассалов, там, за скалами, они занялись изобретением оружия, с которым можно было бы противостоять отравленным стрелам. Они вязали пращу и метали в бесов камни. Правда, один из бойцов был сражен, когда готовился метнуть подальше снаряд сразу из трех камней, чтобы достать врага.
Эхнохон взял на себя оборону нижнего устья ущелья, там ему удалось не единожды поработать своим тяжелым мечом, отражая волны врагов и прикрываясь от смертоносных стрел кожаным щитом.
Уха предложил отступить вверх по расщелине, чтобы убраться подальше от отравленного колодца. Он навалился на Ахамада, подмял его под себя и с помощью одного из вероучеников шейха связал ему руки. Эхнохон был всецело занят поддразниванием воинов шакальего племени, чтобы в азарте схватки словить созвучие и прицепить-таки к касыде рифму, которую Ахамад выбил у него из головы там, у подножия. Он укрылся за грудой скал и тянул нараспев свою ритмичную мелодию, а потом выпрыгивал как ифрит из кувшина, набрасываясь на подбиравшегося поближе шакальего сына, надоедливо торчавшего на краю утеса, или принимался скатывать на них валуны и глыбы, чтобы стереть их всех в порошок… А этот шакал размахивал в воздухе копьем и клацал зубами в дикой угрозе, на что Эхнохон отвечал насмешками, хохотом и пением.
И вдруг шакалы прекратили наступление. Исчезли.
— Что, ушли что ли? — произнес в изумлении один из учеников шейха.
— Никуда они не уйдут, — заявил Эхнохон, — пока не придумают, как с нами разделаться.
— Конечно, — поддержал его Уха, опасливо косясь на потерявшего от жажды рассудок Ахамада, — как бы он со спины не набросился.
— Чего им себя утруждать? Они все уверены, что мы в любом случае — народ конченый. Если не от жажды, так от воды отравленной помрем.
Эхнохон принялся читать бейты вступления к своей поэме, потом начал их распевать во весь голос, только пропавшие бейты так и не восстановились в памяти. Но он продолжал упорствовать, утверждая, что это — самые ценные строки в поэме.
В эту минуту один из вероучеников принялся разбирать знаки азбуки тифинаг, начертанные на потолке пещеры, а потом заторопился, начал разгребать кучу камней в темном углу — и вдруг увидел свет в конце длинного подземного хода.
— Спасены! Спасены! — заорал он в беспамятстве.
Крик отдался эхом в сводах пещеры, Уха бросился на парня, зажал ему рот рукой. Только спасение это было никак не для Эхнохона: в эту самую минуту в грудь ему вонзилась отравленная стрела.
8
Двое вассалов взялись нести его, а Уха освободился, чтобы подталкивать Ахамада вперед по длинному мрачному подземелью. Когда они выбрались наконец к противоположному выходу, Эхнохон был уже при смерти. Уха послал одного из вассалов в лагерь за поддержкой и склонился над злополучной стрелой. Прочный ее ствол был вырезан из твердой породы дерева джунглей, длиною не больше локтя. Заботливо отполирован до блеска и испещрен колдовскими символами. Ядовитого конца не было видно — он утопал в теле Эхнохона, и было непонятно, что там, на другой стороне — медный смертоносный наконечник или ядом обмазан только заостренный твердый конец стрелы.
Он обследовал грудь и обнаружил, что место, куда попала стрела, вздулось. Яд быстро распространялся, опухать начало все тело. Он увидел, как повсюду проступали язвы.
Впервые в жизни он наблюдал, как человек умирает от яда.
Ему стало трудно дышать, подступила жажда. Внизу под скалой раздался стон Ахамада, словно тот тоже был при смерти. Над его головой склонился второй вассал, дающий лист табака, чтобы вызвать слюну во рту.
Поделиться книгой: