Помоги проекту - поделись книгой:
Удад рассмеялся вновь и протянул руку за ложкой, а дервиш гнул свое:
— Если ты обещаешь мне вот сейчас, еще раз, я тебе сообщу одно интересное дело.
Вот так вот болтливая птица говорила одной из жен Танис[67], когда бедняжка задумала было дочкиного мяса отведать, да?
Дервиш впервые рассмеялся, потом воскликнул:
— Попал. Попал! Именно так. Именно так ты сам сделаешь спустя немного. Ха-ха-ха!
Они дружно расхохотались, однако Удад улучил момент, когда дервиш зазевался, и взял кусок с блюда, принялся жевать. Дервиш наклонился к нему и зашептал что-то на ухо, Удад отпрыгнул назад и спрятал голову за занавеской. Скорчился пополам, и его вырвало.
3
Он обучил его пению и лазанью по горам. Он обучил его жизни. Но воочию он его так и не увидел. Он впервые услышал его, когда пас козлят мальчишкой в долинах Матхандоша[68]. День брал свое, а извечный палач Сахары драл шкуру своими огненными плетьми. Он примостился в тени высокой акации, одетой в густую зеленую шубу, а козлята сгрудились вокруг в плотный клубок. Задул южный и обжег его огнями раскаленных, далеких пустынь… Он отпил из фляги и окропил капельками лицо, однако южный не отставал, надо было ползти, искать убежища в пещерах. Он прогнал козлят в долину, а сам полез вверх по диким черным уступам, пока не добрался до краев, где водились пещеры и всякая чушь. Он залез в одну из таких пещерок и обнаружил, что у нее с разных сторон два входа. И хотя южное отверстие выходило прямо навстречу нещадному гиблому ветру, пещера тем не менее превращала сплошной жар с юга в череду прохладных волн. В пещерах всегда холодно. Он растянулся на сыпучем прохладном ложе ее недр, наблюдая за несчастными козлятами, перебиравшимися по уступам севера, чтобы попасть в пещеру — окутанную полумраком, растянувшуюся длинной темной кишкой аж до другой стороны горы. Здесь, на противоположных крутых стенах первобытные люди чертили свои цветные рисунки. Жирафов и газелей. Единорогов и баранов. Хитроумных охотников в масках, и богов с открытыми лицами. На верхних изображениях, на каменном потолке пещеры предки начертили ряды символов и пророчеств Тифинага[69]. Волшебные заклинания и указания для ищущих колодцы с водой. В детстве мать, как только он начал ходить, принялась водить его за руку, чтобы показать ему Сахару и пещеры. Обходила с ним эти разрисованные стены и говорила, что вот оно, то, с чего начинается всякое дело и время. Долго рассказывала ему о вымерших животных, о смыслах символов и слов. Рассказала ему легенду о всех зверях и всех людях, которую предки записали на стенах пещеры. Затем взяла его за руку и вернулась домой, чтобы научить его читать слога древних знаков, произносить вслух отдельные буквы, разбирать письмо Тифинаг.
С той поры он норовил улизнуть в скалы всякий раз, когда перебирался в новую долину — чтобы поискать в камнях следы неведомого и прелестного. Он гладил плоскости скалистых панно, отряхивая пыль и грязь, чтобы добраться до изображений, найти сокровище. Возвращаясь домой, рассказывал ей об увиденном на плитах предков. Она поощряла его, благословляя эти шаги, говорила: «Нет в том для тебя никакого страха, если ты корни свои ищешь». Он не понимал. Он не задавался целью понять. Много времени пройдет, когда он, наконец, осознает, что у всего этого есть связь с его неизбывной тоской по прошлому и тайная жажда к неведомому…
Поднялось марево, и земля как будто закипела. День замер. Сахара затихла, покорилась произволу палача.
Посреди этого глубокого покоя, в таинственной необъятной тишине он услышал мелодию. Поначалу принял ее за отвратительный голос южного ветра, пробирающегося в расщелинах гор и пустотах пещер. Но печальное пение становилось звучнее и четче, по мере того как стихал ветер, и день проваливался в тишину и небытие.
Странная мелодия… Грустная — словно вырастает из необъяснимости пустыни и величия гор. Пробуждает в груди тайное уныние и рождает дикую страсть. Говорит о неведомом и навевает тайну о жизни и смерти. То отдалится вдруг и исчезнет, то опять зазвучит с новой силой, так что покажется, будто райская птица примостилась где-то над головой. Больше всего поражала его та способность, с которой она переключалась с одной мелодии на другую. Каждая новая мелодия была грустнее и притягательнее предыдущей. Голова шла кругом от этой тоски и страсти, он шевельнулся, пополз в поисках выхода из пещеры. Зной обжигал ему ступни, он вернулся, отер и облизал ноги. Подождал до вечера и вылез, чтобы возобновить свои поиски. Однако птица перестала петь и исчезла.
4
Они переселились в Тадрарт в поисках селей и пастбищ. Там он опять услышал ее — после перерыва в несколько месяцев. Удивляло многообразие мелодий, сопряжение звучаний, многострунность и многоголосье — словно это пел десяток птиц, а не одна только. Он повторял за ней мелодии песен и забирался все выше в горы, в каменные кельи. Мать как-то увидела его спину на отвесном плоском утесе гряды Тадрарт, разрыдалась от страха, кинулась к очагу, зачитала заклинания на языке джиннов и языке хауса[70], чтобы уберечь его от падения. Когда же он, хохочущий, вернулся к ней, она отказалась с ним разговаривать. Он долго шел вслед за ней по дороге домой. Потом решил задобрить мать пением. Подражая неведомой райской птице, затянул громким голосом песню без слов, и волшебное эхо с небесных вершин ущелья откликнулось на нее, ее подхватили черные глотки пещер и опрокинули в долину колдовским шквалом сказаний. Закружились в пляске гурии в райских садах, запричитали бесовки в горных кельях, а когда он замолк — увидел, что мать его тоже плачет.
Ночью во мраке палатки, уже приготовившись ко сну, она спросила его: «Кто тебя научил петь? Откуда такой небесный голос?» Но он только улыбнулся в темноте, сделав вид, что спит.
5
Секрет не в многообразии инструментов, многоголосье и множественности напевов и песен, а в таинственном смерче, что подымал его в небеса, уносил в прошлое, в мир легенд и сказаний. Одиночество растворялось, обнажалась величайшая тайна, которую он ощущал непрестанно, но не мог никогда постичь. Тайна жизни, пустыни и мертвых. С этим пением посвисты ветра в каменных полостях казались ему воем, а печальные песни женщин по вечерам и по торжественным случаям превратились — по сравнению с ним — в жалкие вопли. Он горел желанием бежать вослед этому колдовскому голосу и отыскать птицу.
Эта погоня научила его лазить вверх по голым и гладким стенам гор, а подражание развило голос, он овладел искусством пения.
Однако он ни разу не видел птицы.
Как-то вечером он сказал матери:
— Эта тайная птица говорит то, что я чувствую, но как мне увидеть ее?
Женщина, согнувшись, сбивала масло и только улыбнулась в ответ.
— Что это за птица, которая может говорить то, что чувствуют люди? — спросил он вновь.
Таинственная улыбка не исчезла с ее губ, когда она хладнокровно сказала:
— В Сахаре ничего нет — и есть все!
— А в сказаниях ничего не говорится о такой птице?.. Расскажи мне о птицах. У какой птицы может быть такой голос, как у этой?
— У соловья.
— Соловей — это невидимая птица?
— Ты можешь высмотреть его в чаще весною.
— Расскажи мне о других птицах. О невидимых птицах.
Она опять улыбнулась ему, но ни о каких птицах так и не рассказала.
…Черными ночами, когда мир покидает Сахару, и покров тайны и смерти окутывает ее, она говорит:
— Дай мне послушать твой голос. Я хочу услышать ту песню, которой обучила тебя невидимая птица.
И он поет. Врывается вглубь, нарушая одиночество бесовок в пещерах. Пляшет с гуриями в райском саду. Озаряет молниями мрак ночи. Вселяет жизнь в клинопись ушедших времен на пыльных камнях и возвращает Сахару из ее странствия в небытие…
6
Однажды его услышала дочь его дяди, когда он пел, удалившись в пустыню, и — разрыдалась, заболела горячкой! Не покидала дома несколько дней и тайну свою матери долго не открывала — несколько недель прошло с того дня. Ни бальзамы не помогали, ни заклинания. Мать позвала кочующих девиц, решила устроить заветный для молодежи праздник[71] — «Обетованный». Прошло полмесяца — вернулось полнолуние. Надушились девушки духами и благовониями, которые привозили купеческие караваны из Кано[72], окрасила девичьи руки и ноги хна. Вышли все в лунном свете наружу в разукрашенной одежде и уселись в круг на просторе ночной равнины.
Слагательница стихов заиграла на струнах амзада, а негритянки забарабанили на барабанах тенде[73]. Женское собрание заклекотало во весь голос, воздух наполнился хоровым пением и криками, выбежали девушки и парни. Однако исполненная грусти Сахара не утолила жгучей страсти больной дочери его дяди. Она сидела согнувшись, в кругу танцовщиц и плакала, а затем ею овладел припадок безумия. Появился Удад, и вечер приостановился. Он попросил поэтессу подыграть на амзаде ему одному и огласил ночь песнями неведомой птицы. У всех в округе перехватило дыхание. Дыхание людей и дыхание Сахары. Тишина плотно обволокла землю, вдвойне усилился свет, льющийся от полной луны. Запылала страсть, и отлетели души влюбленных, чтобы жить в сказке.
Недуг незаметно покинул тело больной, и она почувствовала себя небесным ангелом.
Сказала своей матери: «Грех мне выйти замуж за кого-нибудь, кроме Удада-джинна».
7
Они пристроились к широкому пастбищу на равнине, и он отправился в конце концов жить со стадом верблюдов в Тадрарте.
Дочь его дяди жаждала удержать его, а он стремился найти и увидать воочию неведомую райскую птицу.
— А дочь твоего дяди? — пыталась противиться его мать. — На кого ты ее оставляешь?
— Это невыносимо! На равнине такой душный воздух.
— У нее такая же шальная голова, что у тебя. Она зареклась входить к любому мужчине, кроме тебя. На кого ты ее оставляешь?
— В Сахеле полно мужчин. Я хочу видеть птицу.
— У нее шальная голова…
— Я не думаю заводить дом.
— Тебе придется это сделать, если не сегодня, то завтра. Не откладывай дела на завтра!
…На вершинах Тадрарта его преследовали посланцы. Всякий пастух, появлявшийся в долине акаций, приносил весточку от нее. Потом она пошла на хитрость и внушила пастухам, чтобы они прибегли к убеждению. Сказали ему, будто она — из самых красивых невест. Высокая, стройная, светлокожая. С круглым лицом и большими глазами. Красиво поет и слагает стихи. Ангел, о котором мечтают благородные всадники в Ахаггаре[74] и Аире. Если медлить будет, они нагрянут оттуда и похитят ее у него прямо из рук. А если позволит ей ускользнуть, так уделом сына вассалов станет обезьяна из племени или негритянка из джунглей. Один из таких талантливых пастырей сподобился даже сочинить касыду, прославляющую прелести девушки, и она взволновала Удада, пробудила в сердце тоску по гуриям в человеческом женском облике, по богиням Сахеля. Гонялся он еще несколько дней за своей птицей, потом спустился на равнину и положил свою голову к стопам влюбленной гурии…
8
Молодежь разделила с ним его радость и устроила ему свадьбу, которая могла поспорить со свадьбами знатных. На смотринах гарцевали чистокровные махрийцы, многие юноши приняли участие в состязаниях всадников.
Однако в первую брачную ночь он оказался не в силах петь и потерял голос.
Он обнаружил это случайно. Пришел Уха, подсел в кружок музыкантов и попросил его спеть ему песню, сказав:
— Я не был таким счастливцем, подари мне песню, дай послушать пение джиннов.
И не дожидаясь ответа, послал дервиша сказать, чтоб умолкли голосившие женщины. Все обратилось во слух, и Удад попросил поэтессу подыграть ему на амзаде. Открыл рот, чтобы начать свое подражание пению птицы, — и им внезапно овладела немота! Его прошиб пот, покрывало на нем взмокло. Щеки покраснели, он в смущении поклонился, чтобы удалиться. Дервиш последовал за ним и потребовал от него объявить всему собранию, что он схватил простуду и умоляет принять его извинения.
Ночью сидел он, объятый думой, на песчаном холмике-троне под опорным столбом шатра. Когда наступила полночь, и ему в ладони вложили руку его влюбленной гурии, он так и не оправился от позора.
Откуда ему было знать, что райская птица покидает возлюбленного, вручившего свои руку и сердце любой влюбленной сопернице?
9
Он не мог вынести больше трех дней. Выскользнул во тьму из палатки и сбежал прочь.
Вернулся в Тадрарт, забрался на вершины, объятый жаждой вернуть утраченный голос. Мать послала ему вослед пастухов, а он уходил все дальше в горный район Сахары и бродил среди нависавших над пропастями утесов Матхандоша.
Прощение он вымолил лишь спустя три недели.
Поведение же его «гурии» в Сахеле вызвало всеобщее удивление у людей. Репутация ее подверглась насмешкам завистниц, сторонники пришлого шейха братства издевались над ней. Один тщеславный бесстыжий парень из числа этих сподвижников направил ей сердечное послание с нарочным, передавая, что возьмет ее в жены, если она посетит имама и объявит о разводе.
Гурия, однако, оказалась терпелива и на нападки не отвечала. Подружкам на вечерней посиделке под следующей полной луной она поведала, что добилась желаемого. Она приняла от джинна наследника, которому перейдет его голос и прозрачный цвет его кожи. Она долго смеялась в кругу удивленных подруг, а потом так же радостно объявила:
— Горе женщине, не научившейся как обратить любовь к мужчине в любовь к ребенку. Если обрету я сына, никто мне больше не нужен.
Танад[75] изумленно взглянула не нее. Удивительно было, как это три короткие ночи в объятиях мужчины превратили легкомысленную девушку в такую мудрую женщину.
Гурия не сказала, что позаимствовала мудрость с уст своей бабушки.
10
Она не потребовала развода. Вместе со всей своей родней переселилась к пастбищам Массак-Меллет. А он не отправился к имаму, чтобы развестись с ней. Продолжал себе блуждать в каменных высях, внимая райской птице и наблюдая сверху из-под небес за жизнью равнин. Спустя месяцы добрались до него пастухи с доброй вестью: покинутая гурия принесла ему наследника, занявшего его место в ее сердце…
Глава 6. Вероотступники
«…Во власти султана этого царства — страна пустыни золотого песка, каждое лето несут они ему золотую пыль. Все они мерзкие неверные, вместе с их подаяниями, однако цари того царства испытали их на деле, покорил один из них город из числа градов пата и принес туда ислам, и возгласили в нем азан[76], но уменьшилось количество золота, и скоро совсем пропало оно. А в последующем увеличился туда его приток из страны неверных».
1
К нему вошел черный привратник, худой как стебель тростника, и доложил, что кочевники просят разрешения на стоянку. Он восседал на почетном месте под балдахином в праздничном голубом[77] одеянии. Бока его опоясывал кожаный пояс. С пояса свисал меч в ножнах, украшенных резьбой и треугольными символами Танит[78]. На запястье под двумя рубахами, белой и голубой, он закрепил полагающийся ему маленький острый нож, также в ножнах — из змеиной кожи. Вокруг него под балдахином, покоившемся на высоких столбах и изогнутых дугами по исламской традиции арках, сидели кольцом шейхи родов. Головы их увенчивали голубые чалмы, однако эти люди не были опоясаны никакими ремнями, их бока мечей были лишены. Некоторые из них обменивались жестами и все бросали взгляды украдкой из-под своих голубых масок, храня угрюмое молчание.
Султан[79] также на протяжении всего заседания хранил молчание. Водил своим тонким пальцем по затейливым линиям ковра, смиренно опустив голову. Всякий раз, как к нему приближался слуга с чаем, он молча отпивал глоток из стаканчика, стараясь не встретиться взглядом ни с одним из вельмож. Когда привратник объявил о прибытии переселенца, он поднялся на ноги, а следом за ним встали шейхи. Он двинулся впереди тех, чтобы встретить гостя, однако путешественник вошел в круг широкими шагами, словно все еще покрывал просторы Сахары. Это был породистый шейх, высокого роста, стройный, с мужественным лицом, в глазах его светилась решимость вечных кочевников, равно как и их неустрашимость. Скулы его рельефно выделялись под тонким покрывалом пепельного цвета. Кожа была опалена безжалостным солнцем. Талию его стягивал пояс из грубого полотна, а в правой руке он сжимал старинный посох из дерева лотоса. Султан приблизился к нему и надолго задержал его в своих объятиях. Затем сделал пару шагов назад, предоставив возможность для приветствий шейхам. Они горячо обнимали гостя. В глазах у некоторых стариков-шейхов выступили благородные слезы. Слезы преданности, коварного бега времени и воспоминаний о былом.
Султан уселся рядом с гостем. Все долго молчали. Очень долго. Явился слуга с чаем. Они молча делали глотки.
Гость разглядывал кожаный амулет, стягивавший чалму султана. Затем перешел к церемониалу расспросов. Они долго беседовали о невзгодах: засуха в Сахаре, исчезновение золота в копях джунглей.
— Золото иссякло, — жаловался султан. — Большой ущерб торговле. Прервался поток караванов с Севером. Склады наши пусты, и народ голодает.
Старый кочевник улучил возможность и вставил свое:
— Умирать свободными для людей не так страшно, как жить рабами.
Присутствующие обменялись быстрыми взглядами с султаном, словно предполагали вызов, но путешественник закончил с горечью:
— Рабами магов-огнепоклонников из племен бамбара[80].
Султан воспротивился, но мягко:
— От перемирия не уйдешь. Голод — что язычник.
Старик повернулся к нему и жестко произнес:
— Ты забыл о нашем древнем заклятьи?
Султан опустил голову и ограничился разглядыванием узоров на ложах. Гость продолжал:
— Терпение. Самое подходящее заклинание в Сахаре. Без него мы не прожили бы и дня. Терпение — удел всякого, кто пожелал жить свободным.
— Терпение не накормит голодающих, — с сожалением в голосе заметил султан.
Старик внезапно рассмеялся нервным смехом, возмущенный взгляд его исполнился презрения.
— Хочешь обрести оба блаженства: благополучие земное и милость небес. Ты предпочитаешь продать их всех богу огнепоклонников, чтоб они перетерпели невзгоды. Если выбираешь перемирие сегодня, то завтра уже перейдешь в отступление, а потом и от веры самой отречешься.
— Перемирие дает нам право использовать некоторые копи в джунглях на их земле. Это дарует нам жизнь, караваны купцов вернутся с севера.
Однако старец не отступал:
— Ты продал нашу страну! — заявил он жестко. — Страну Аллаха и веры, огнепоклонник, шайтанам золотой пыли!
Лицо султана вспыхнуло. Щеки окрасились налетом стыда. Он вскочил на ноги. Схватился за меч и вытащил его из ножен. Шейхи кинулись на него, заключив со всех сторон в свои объятия.
Однако старец остался ко всему этому равнодушен. С теми же хладнокровием и жесткостью в голосе он продолжал:
— Всякий, кто поднял меч на отца или брата отца, есть сын греха. С этого дня ни ты для меня, ни я для тебя — мы не знаемся. Свидетельствуйте, о люди!
Старейшина, возраст которого приближался ко ста годам, сидевший все время беседы молча в полутемном углу, вдруг заговорил:
— Не так давно ты упомянул о нашем заклятье, которому нас подчинила Сахара, о наш достопочтимый шейх. Подожди, ради Аллаха!
Однако кочевник поднялся на ноги и повторил свое:
— Ни ты для меня, ни я для тебя — мы не знаемся. Будьте свидетелями все!
Поделиться книгой: