Чекистские будни

Дмитрий Георгиевич Федичкин

Чекистские будни

От издательства

Автор этой книги, Дмитрий Георгиевич Федичкин, — человек необычной, удивительной судьбы. Он — профессиональный разведчик, более пятидесяти лет своей жизни отдавший борьбе с тайными и явными врагами нашей Родины, выполнявший самые ответственные задания на «горячих» участках невидимого фронта. Почти двадцать лет он проработал за пределами Советского Союза. Партия и правительство высоко оценили заслуги Д. Г. Федичкина перед советским народом, наградив его орденом Ленина, орденом Октябрьской Революции, двумя орденами Боевого Красного Знамени, тремя орденами Отечественной войны, целым рядом других орденов и медалей. Ветеран Коммунистической партии, гражданской и Великой Отечественной войн, заслуженный работник органов государственной безопасности, он и сегодня не помышляет об отдыхе, ведет большую общественную работу, передает свой богатый опыт молодому поколению.

Сын подмосковного крестьянина-бедняка, переселившегося с семьей в начале века в поисках лучшей доли на Дальний Восток, Д. Г. Федичкин с ранних лет познал жестокий гнет и произвол царизма. Поэтому, когда на Дальний Восток пришла революция, он, не задумываясь, встал в ряды борцов за Советскую власть. Его наставниками были коммунисты-революционеры, всецело посвятившие себя делу служения трудовому народу. Дмитрий Георгиевич выполнял важные поручения большевистского подполья: добывал оружие для рабочих, распространял антивоенные листовки среди солдат японского гарнизона, вел разведывательную работу. В 1921 году, учась в нелегальной партийной школе, организованной, во Владивостоке, он стал членом партии большевиков. Когда белогвардейцы, поддерживаемые японскими интервентами, предприняли вооруженное выступление и власть Дальневосточной республики в Приморье пала, Дмитрий Георгиевич ушел в партизаны, был комиссаром роты и комиссаром батареи, участвовал в кровопролитных сражениях. Однажды в жестокой схватке с превосходящими силами противника партизанский батальон, куда входила батарея Д. Г. Федичкина, был разбит, и он, сильно обмороженный, попал в плен. Ему пришлось на себе испытать все ужасы белогвардейских застенков. Только счастливая случайность спасла его от гибели. В числе других захваченных партизан белогвардейцы отправили Д. Г. Федичкина в «лагерь смерти», находившийся недалеко от Владивостока на Русском острове. Воспользовавшись темнотой, Дмитрий Георгиевич бежал из теплушки и вскоре присоединился к партизанскому отряду, действовавшему в Никольск-Уссурийском районе. Как разведчик партизанского штаба он подолгу находился в тылу японских интервентов и белогвардейцев, добывая важные для командования сведения о численности, вооружении и передвижении вражеских войск.

После окончания гражданской войны на Дальнем Востоке Д. Г Федичкин в октябре 1922 года был направлен на работу в формировавшиеся в то время в Приморье органы ГПУ. Уходя, интервенты оставили на дальневосточной земле довольно широкую шпионскую сеть. Немало белогвардейцев, сменивших свои мундиры на гражданскую одежду, затаилось в темных углах, нанося оттуда неожиданные, подлые удары. В тайге обосновались всевозможные банды, терроризировавшие мирных жителей. Вооруженные бандиты приходили и из-за границы с соседней Маньчжурией. Они нападали на представителей Советской власти, устраивали диверсии. Вместе с другими чекистами Д. Г Федичкин ловил и обезвреживал этих преступников, мечтавших о возрождении старых порядков, мешавших строительству новой жизни в Приморье. Трудные испытания, выпавшие на долю Дмитрия Георгиевича в эти годы, закалили его волю, вооружили молодого чекиста опытом борьбы с врагами Советской страны.

Обо всем этом Д. Г. Федичкин рассказал в своей книге «У самого Тихого…», выпущенной издательством «Детская литература» в 1977 году. В ней хорошо видно, как вместе со становлением Советской власти на Дальнем Востоке в кипучем водовороте событий революции и гражданской войны выкристаллизовывался характер молодого человека, вставшего на путь непримиримой и бескомпромиссной борьбы со старым строем, с контрреволюцией и ее иностранными вдохновителями.

Документальная повесть «У самого Тихого…» заканчивалась тем, что молодого чекиста вызвали в Москву, где его ждали новые ответственные задания. Автор обещал читателям продолжить свой рассказ в следующей книге. И он сдержал слово. Книга «Чекистские будни» повествует о работе Д. Г Федичкина в органах государственной безопасности с середины двадцатых по середину сороковых годов. Именно в это время он неоднократно направлялся со специальными заданиями за рубеж, проводил сложные операции по пресечению деятельности белогвардейских организаций и империалистических разведок. В годы Великой Отечественной войны Дмитрий Георгиевич подготовил немало патриотов к боевым действиям за линией фронта, участвовал в организации партизанского движения, лично выполнял ответственные задания разведывательной службы в глубоком тылу противника. Разумеется, автор не имел возможности рассказать в этой книге обо всем, чем ему приходилось заниматься в течение почти двадцати лет. В нее включен только ряд эпизодов из его многотрудной и опасной работы. Последняя глава посвящена героическим делам некоторых близких ему боевых товарищей и друзей.

Мы надеемся, что эта новая книга Д. Г. Федичкина, как и первая, понравится нашим читателям. Не только потому, что работа разведчиков как бы овеяна особой романтикой. «Чекистские будни» проникнуты горячим чувством любви к нашей социалистической Родине. Это чувство помогало автору преодолевать опасности, находить выход в критических ситуациях и неизменно выполнять свой долг. Без этого чувства, наверное, не было бы и настоящей книги.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В МАНЬЧЖУРИИ

ЗОЛОТОИСКАТЕЛИ

В середине двадцатых годов я работал заместителем начальника Особого отдела 9-й кавалерийской бригады, дислоцировавшейся в Приморье в районе китайской границы.

Однажды совершенно неожиданно мне предложили временно стать сотрудником Дальзолото. Нужно было договориться с китайскими деловыми людьми об организации совместных поисков месторождений золота на территории сопредельной с советским Приморьем Маньчжурии. Понятно, нас меньше всего интересовали золотые россыпи. Тогда было очень неспокойно на наших дальневосточных границах, и советскому командованию было важно в стратегических целях провести топографическую съемку перевала через Малый Хинган, находившегося на китайской стороне реки Амур, выяснить его проходимость в весеннелетнее время.

Этот перевал начинался несколько южнее китайского города Сахаляна (другое его название — Хэйхэ), расположенного напротив нашего Благовещенска, он выводил на просторы маньчжурских степей и далее — на Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) и к городу Цицикару. Через Малый Хинган шел старый тракт, которым пользовались только зимой, когда все замерзало. В другое время даже на телеге по нему трудно было проехать — таежная глушь, вечная мерзлота, топи и трясины, горы, скалы делали его непроходимым.

Итак, мне предстояло стать золотодобытчиком. Признаюсь, такая перспектива меня не обрадовала. Многое поначалу казалось сложным и неясным. Но служба есть служба.

Чтобы понять существо новой для меня «профессии», овладеть хотя бы элементарными знаниями по разведке и добыче золота, я засел за книги. Ознакомился со специфическими терминами, о которых имел довольно смутное представление: золото жильное и рассыпное, золотоносный кварц и обманка, разрез, отвал, забой, шурфы, шлики, шлак и т. п., выучил названия разного рода снастей старателей. Помимо чисто технической литературы, читал и художественную. Очень помог мне роман Д. Н. Мамина-Сибиряка «Золото», повествующий о жизни сибирских золотоискателей. В нем было много нужных сведений. Одним словом, я более или менее подготовился к будущей экспедиции.

…Сотруднику Дальзолото не стоило большого труда перебраться через Амур из Благовещенска в Сахалян — все было вполне официально. Там я должен был встретиться с крупным банкиром и золотопромышленником Чжан Сяопином и предложить ему партнерство в поиске новых месторождений золота — несомненно, интересном для него деле. Первый же попавшийся мне в городе на глаза полицейский почтительно указал на огороженный высокой оградой, утопающий в зелени особняк. Банкир был посильнее самого местного губернатора, и его здесь знали все.

Хозяин особняка, заранее предупрежденный о моем визите, оказался человеком гостеприимным. По китайскому обычаю, он приветствовал меня низким поклоном и с таким же поклоном проводил в свой кабинет. Чжан не впервые встречался с представителями соседней страны. Он имел деловые отношения с Союзпушниной и проводил некоторые валютные операции с нашим Дальбанком.

— Добрый день, господин Чжан, — произнес я по-китайски. Живя на Дальнем Востоке среди китайцев, я немного владел их языком. Но сегодня на всякий случай прихватил с собой русско-китайский словарь и держал его наготове.

Чжан звонко рассмеялся, взял меня под руку и, усадив в кресло, на довольно чистом русском языке сказал:

— Спрячьте, пожалуйста, свою литературу. Мы отлично обойдемся и так.

В те годы многие китайцы, особенно торговцы и предприниматели, в той или иной степени знали русский язык. И для меня сейчас это было очень кстати: значит, не придется вымучивать из себя китайские слова, чтобы объяснить хозяину цель моего прихода.

Мы разговорились. Я сперва никак не мог сообразить, откуда у китайца такое хорошее, с едва заметным акцентом произношение. Однако вскоре все стало ясно.

— Прошу любить и жаловать, моя жена Ван-ли-тин, — представил он мне миловидную женщину.

У Чжана это имя прозвучало почти совсем по-китайски, но я сразу понял, что она русская — Валентина, хотя и была одета как здешние женщины — то есть в брюках, которые и тогда носили китаянки.

По просьбе мужа Валентина принесла в кабинет сервированный на китайский манер столик: чай, закуска, разнообразные сладости на серебряном блюде. Потом она ушла, снова оставив нас вдвоем.

Чжан внимательно выслушал меня и принялся изучать развернутую перед ним карту Хингана, время от времени покачивая головой.

— Так-так… понятно… — приговаривал он. — Судя по отметкам на карте, на перевале вплоть до спуска в долину действительно были когда-то найдены золотоносные жилы. Очень, очень заманчиво.

Замечу, что наши топографы из штаба дивизии, расположенной в Благовещенске, и вправду разыскали в архивах старую карту с пометками, где были обозначены существовавшие некогда в тех местах золотые прииски. Но их давно забросили из-за мизерного содержания золота в песках и горных породах. Разумеется, об этом я умолчал — нам обязательно нужно было составить топографическую карту перевала, ведь именно через Маньчжурию японские милитаристы готовили нападение на советский Дальний Восток.

— Ну что ж, мой дорогой друг, — потирая руки, сказал сахалянский банкир. — Я согласен. Вместе с Дальзолото охотно приму участие в организации и финансировании этой экспедиции. Документами обеспечу самыми надежными. Губернатор — свой человек, — самодовольно похвастался он.

Мы простились весьма довольные друг другом. Не было ничего удивительного в том, что Чжан быстро и легко принял наше предложение. Он имел небольшой прииск, но с очень бедным содержанием золота. А тут такие перспективы!

По возвращении в Благовещенск я был назначен начальником «геологической группы». Ирония судьбы — второй раз мне «везло» на золото! В годы гражданской войны на Дальнем Востоке я был партизанским разведчиком. Мне и еще одному товарищу поручили доставить через зону, занятую белогвардейскими и японскими войсками, в таежную глушь партизанам десять тысяч золотых рублей царской чеканки. Все кончилось тогда благополучно. Как-то будет теперь?..

Спустя некоторое время «геологическая группа» была организована. Кроме меня, в нее вошли два наших военных топографа, игравших роль горных специалистов. Для охраны в пути к нам прикомандировали двух китайских солдат из здешнего гарнизона. Чжан добыл для нас у губернатора охранные грамоты — местные власти обязывались оказывать нам всяческое содействие. О том, что мы прибыли с советской стороны, по соглашению с Чжаном, решили никому не говорить: осторожность не помешает — чем меньше будут знать о нашей «золотой» экспедиции, тем лучше. Мы наняли автобус — его водителем оказался бывший белогвардеец, а их нам приходилось опасаться больше всего — и рано утром, еще до рассвета, выехали из города, взяв курс на Хинган.

Ее звали Цзинь, а по-русски — Зина. Эту молодую измученную русскую женщину я встретил на придорожном постоялом дворе в маленькой деревушке на Хингане, где наша группа сделала очередную остановку. Она сидела на циновке среди лохмотьев и играла в куклы, сшитые из тряпья. Одну куклу она называла Маша, а другую — Ваня. Одеты они были в рубашки и штанишки.

Я подошел поближе, поздоровался и не смог удержаться от вопроса:

— Почему — в куклы? Вы же не маленькая.

Зина вскинула на меня полные глубокой тоски, набухшие слезами глаза и, как бы извиняясь, тихо сказала:

— Я мечтала о ребенке. Давно-давно. А у меня нет… Теперь уже никогда не будет. Вот я и придумала… Кукла ведь словно ребенок… Только не живой.

— Откуда вы? Как оказались здесь?

— О, это грустно и страшно, — ответила она.

И поведала действительно трагическую историю своей жизни.

Девчонкой вывез ее из Благовещенска в качестве прислуги китайский торговец. Потом он женился на ней. А через год-полтора продал по сходной цене своему знакомому коммерсанту, тоже китайцу. Но и это «семейное счастье» продолжалось недолго. «Я думаю, Цзинь, что тебе пора собираться в дорогу, — как-то сказал ее новый муж. — Есть у меня на примете неплохой человек, он тебя видел однажды, ты ему приглянулась».

— Так они и продавали меня друг другу, увозя все дальше и дальше от родной станицы на Амуре в глубь Китая.

Теперь она оказалась в рабстве у пятого «супруга». На этот раз за мизерную цену ее приобрел китайский поручик, местный босс, безраздельно властвующий в небольшой деревушке в горах. Он — хозяин постоялого двора, лавочник и трактирщик, судья и начальник гарнизона, насчитывающего взвод солдат. Пытает, казнит, прощает и награждает своих подданных по личному усмотрению.

Рис ест только сам, не дает даже жене. Все остальные едят чумизу, местное просо, продукт малопригодный для питания.

Слушая Зину, я обратил внимание на ее ноги: она держала их как-то странно, неестественно выгнув.

Я знал, что признаком совершенства и изящества женщин у китайцев считались маленькие ножки и плоские груди и что в состоятельных кругах общества, по китайским обычаям, женщина должна была иметь дугообразные ножки, напоминающие своей формой молодой месяц или цветок лилии. Поэтому еще в детстве девочкам крепко бинтовали ноги и грудь, чтобы не дать им нормально развиваться. О том, какие страдания это причиняло, говорит китайская пословица: «Каждая пара бинтованных ног стоит ванны слез».

Но Зина попала к китайцам почти совсем взрослой. Почему же у нее такие ноги? Неужели…

Мне вспомнился прочитанный в юности рассказ Н. С. Лескова о степняках-татарах. Чтобы предупредить побеги своих пленников, они проделывали над ними варварскую операцию, которая называлась «подщетинить». На подошвах ног подрезали кожу и в открытые раны сыпали рубленые волосы из лошадиной гривы. Потом надрезанную кожу зашивали. Руки несчастной жертвы на несколько дней связывали, пока рана не заживет. Рубленый волос так впивается в тело, что не только ходить, но даже стоять невозможно. Чтобы хоть как-то передвигаться, человек вынужден приспосабливаться. Он начинает ковылять на щиколотках, и его ноги постепенно изгибаются дугой.

Как выяснилось, подобное изуверство и учинил китайский сатрап над Зинаидой.

— Как вы смогли перенести такое? — спросил я с содроганием.

— Человек, видно, способен все перенести, — горько усмехнулась она, и по ее бледному, худому лицу струйками потекли слезы…

Да, в этом захолустье люди жили по обычаям глубокой древности со всеми ее чудовищными традициями и законами. Полный неизбывной горечи и боли рассказ русской женщины, очутившейся в чужой стране, среди чужих людей, испытавшей на себе весь ужас чуждого ей образа жизни, разбередил мне душу. До сих пор передо мной иногда встает это жалкое, затравленное, искалеченное существо, прижимающее к груди маленьких тряпичных уродцев.

…Я никак не думал, что когда-нибудь еще раз встречусь с Зинаидой. Но это все же случилось через несколько лет, правда, в другом месте и в другой обстановке.

Осенью 1929 года служебные дела опять привели меня на Амур. Китайские милитаристы устраивали всё новые и новые провокации на КВЖД, пытались захватить ее. Они разгромили советское консульство в Харбине, арестовали многих его сотрудников, систематически обстреливали мирные села и станицы на советском побережье Амура и Уссури, пароходы речного флота, угоняли скот, чаще стали перебрасывать на нашу территорию белогвардейские банды. Нужно было принимать какие-то меры. Вот меня и командировали в Благовещенск — помочь здешним товарищам разобраться в сложившейся ситуации.

Как-то ранним утром, возвращаясь на извозчике домой, я увидел женщину. Она сидела на скамейке, кутаясь в замусоленную кацавейку. Ее лицо мне показалось знакомым. «Да это же Зинаида!»

— Здравствуйте. Не узнаёте?

Она подняла усталые глаза, пристально посмотрела на меня и после большой паузы сказала:

— Кажется… Тогда на Хингане, да?..

— Ну конечно. А как вы попали сюда?

Оказывается, последнего мужа Зинаиды, поручика, недавно перевели в Сахалян, и она решила бежать на родину. Как раз минувшей ночью один русский рыбак на своей лодке доставил ее в Благовещенск.

— А что делать дальше — не знаю, — закончила она свой сбивчивый рассказ. — Я ведь так больна, так… — и, зарыдав, уткнулась лицом в мое плечо.

Я посадил ее в экипаж, отвез в горздравотдел и попросил там направить ее в больницу.

Долгое время о судьбе Зинаиды я ничего не знал. Но однажды случайно встретил того самого заведующего горздравотделом из Благовещенска, который с большим пониманием отнесся тогда к беде женщины.

— Ну как же, отлично ее помню, — сказал он в ответ на мой вопрос. — Мы ее вылечили, она вышла замуж. У нее ребенок… Да и ходит теперь нормально, всей ступней, наши врачи избавили ее от конского волоса.

…Мы медленно двигались по перевалу. Каждый километр давался с невероятным трудом. Нередко приходилось вытаскивать машину из трясины или топи лебедкой, предусмотрительно установленной на ней еще в Сахаляне. Порой мы вынуждены были настилать гати. Хорошо еще, что дело происходило в мае — промерзлая земля, топи и трясина оттаяли только сверху, ниже был твердый грунт — вечная мерзлота.

Несмотря на всю сложность обстановки, «горные специалисты» усердно копали шурфы, промывали песок и породу, складывали желтые крупинки в специальные кожаные мешочки, которыми обычно пользуются золотоискатели. Заодно убедились, что драгоценного металла здесь почти нет — не зря прииски забросили. В наших мешочках хранилась главным образом так называемая обманка — желтоватый минерал, сходный по внешним признакам с золотом.

Данные для топографической карты мои спутники записывали в особые тетради. Пользовались они для этого условными знаками. Мало ли что! В случае чего записи эти не выдадут истинных целей нашей экспедиции. Принимая меры предосторожности, топографы сделали много фотоснимков, которые оказались весьма полезными в будущем.

Примерно на середине пути, когда мы немного научились преодолевать таежное бездорожье, у нас случилась крупная неприятность: у машины лопнула полуось. Общими усилиями мы подставили под задний мост толстую жердь, и наш автобус на трех колесах едва дотянул до затерянного в горах крошечного селения из нескольких фанз.

Машина здесь была тогда в диковинку. Местные жители передвигались главным образом на ослах или пешком. Кто побогаче — располагал двухколесной арбой. Босоногие мальчишки вертелись вокруг — того и гляди, растащут весь инвентарь и нечем будет копать шурфы. Пришлось выставить караул. При виде солдат любопытные, даже мальчишки, разбежались. Китайцы знали: раз военные — добра не жди. Только старики в стеганых ватниках и таких же штанах, с прокуренными трубками в пожелтевших от табака зубах, издалека наблюдали, что будут делать приезжие со своим поломанным домиком на колесах.

До Цицикара оставалось еще добрых двести километров через перевал — по горам и ущельям. Надо было что-то предпринимать. Подходим к старикам, спрашиваем:

— Где у вас тут можно отремонтировать машину?

— Ехай далеко-далеко, мало-мало, — ответил один из них, кивнув куда-то в сторону.

Трудно сказать, сколько времени прошло, пока мы добились более вразумительного ответа. Оказалось, что «далеко-далеко, мало-мало» — это без малого километров сто по горным тропам.

Старики утверждали, что где-то там, на паровой мельнице, имеется токарный станок. Но можно ли на нем выточить злополучную полуось? Этого никто не знал. Все-таки мы решили рискнуть. Достали из машины железный лом, который на всякий случай захватил с собой водитель автобуса, наняли двух осликов, и наш шофер вместе с одним из солдат отправился в путь.

Две недели мы ждали их возвращения. Кончились продукты. Ни крошки хлеба, ни песчинки соли. Питались единственно тем, что удавалось купить у местных жителей — чумизой да квашеным без соли луком, распространявшим вокруг убийственный, тошнотворный запах.

Топографы делали свое дело. Для отвода глаз они копали шурфы, собирали в мешочки желтый песок-обманку. Я же с двустволкой бродил по окрестностям в поисках дичи-авось удастся что-либо подстрелить. Но почему-то ничего не попадалось.

Однажды из густого кустарника поднялись несколько птиц. Летят медленно, лениво. «Фазаны!» — мелькнуло у меня. Всматриваюсь… Конечно, фазаны. Это куда вкуснее всякой другой дичи. Гурманы считают их мясо особым лакомством.

Вскидываю ружье, хочу уже спустить курок и в этот момент слышу сзади истошный крик. Оглядываюсь: из кустов выбегают два китайца. По одежде — монахи, невдалеке видна кумирня. Один из них осторожно подходит. Руками и мимикой показывает, что стрелять в фазанов не надо.

— Почему не надо? — спрашиваю с досадой, нехотя опуская ружье.

Оказывается, фазаны у них — священная птица. Ее нельзя убивать. А убьешь — можешь сам прощаться с жизнью. Китайцы растерзают на месте…

В общем, попробовать фазана не удалось. Голодный и злой я вернулся в селение к нашему колченогому автобусу, стоявшему возле полуразрушенной глинобитной фанзы.

А есть все-таки хочется. Мои топографы — люди выдержанные, терпеливые, но и у них, смотрю, ноги подкашиваются. Квашеный лук и чумиза без соли и масла уже не идут в горло. От одного вида их все внутренности готовы вывернуться наизнанку. Передохнув, опять отправляюсь на поиски. На этот раз бреду в соседнюю деревушку в надежде пусть хоть и за большие деньги, но найти что-нибудь съедобное.

Когда я по тропинке, проложенной сквозь густые заросли, вышел к лощине, где дымилось несколько труб, сделанных из полых стволов деревьев, до моего слуха донесся знакомый с детских лет веселый петушиный голос:

«Ку-ка-ре-ку!..»

«Есть петух, значит, должны быть и куры», — обрадовался я и уже бодрее зашагал вниз.

Как только я спустился в лощину, перед моим взором открылась чарующая картина: на лужайке у фанзы, в окружении примерно полутора десятков кур важно прохаживался красавец Петька с громадным красным гребешком на гордо поднятой голове.

Неподалеку стоял лысый, костлявый китаец с козлиной бородкой и пристально разглядывал меня — чужестранца, непонятно откуда и зачем явившегося в эти глухие края.

Приблизившись на достаточное расстояние, я тут же попытался завоевать расположение хозяина и, только израсходовав весь наличный запас китайских приветствий и все известные мне знаки глубокого почтения к собеседнику, приступил к делу.

— Не продаст ли мне досточтимый господин Ван две курицы? — Назвал я его Ваном наобум, но, кажется, угадал. Фамилия Ван распространена в Китае не меньше, чем у нас Иванов.

— Мало-мало подождем, — ответил Ван и пошел в фанзу.

Вскоре он вынес циновку, расстелил ее, сел, скрестив ноги, и предложил мне сесть напротив: все должно быть солидно, ведь речь идет о коммерческой сделке. Хотя мои познания в китайском языке были очень ограничены, мы с Ваном прекрасно понимали друг друга. Я убедился, что имею дело с незаурядным коммерсантом.

— Продать курицу? — Он отрицательно покачал головой.

Предполагая, что он набивает цену, я сразу же назвал довольно большую сумму, которая, как я думал, вполне его устроит. Но и этого оказалось мало. Выяснилось, что от продажи кур он вообще категорически отказывается.

— Ну почему?

— Она несет яйца. Яйца продам, пожалуйста, много-много.

Обещаю ему уплатить за две курицы столько денег, сколько стоят яйца, которые они способны снести за всю свою куриную жизнь. Ван произвел в уме и на пальцах какие-то арифметические расчеты и решительно заявил:

— Мало-мало не хорошо.