Кровь и почва

В лужах плавали черные кроны деревьев, как головешки. В пруду слышались хрип, копошение, и Гортов жался к Софье, страшась. Софья разглядывала что-то в телефоне, и ее лицо подсвечивалось, и были видны крепкие губы и лоб, и ласковые смеющиеся глаза.

— Твой друг с работы прислал мне фотографию белочки. Смотри! Белочка! — показала она с восхищением. — И уточки. Смотри! Уточка!

— Он хочет тебя трахнуть, только и всего.

Софья поморщилась и, двинув задом, слегка толкнула его. Гортов встал неудачно, и от толчка чуть не свалился в грязь. Он толкнул ее в ответ. Вцепившись друг в друга, они повалились в сырую листву. Что-то хлюпнуло под ногами. Было холодно, и налипала мерзлая грязь. Гортов снял с себя куртку и подоткнул под Софью.

«Подожди, стой, подожди».

— Почему? Зачем? Почему? — распаленный Гортов уже задрал платье ей и стащил с себя брюки.

— Ты тут… вляпался.

Гортов огляделся. Рукав был в свежем сером дерьме. Воняло невыносимо. Вдобавок только теперь они обнаружили молодую пару, смотревшую на них с другой стороны пруда с удивлением.

Они торопливо оделись.

— Оставь куртку, оставь… — быстро шептала Софья, почти синяя от стыда.

— Холодно же…

— Прошу тебя. Провоняешь.

В итоге, дойдя с комком куртки в руке до реки, Гортов спустил куртку на воду. Та надулась как парус и поплыла, унося зловоние.

— Весь измазался, и штаны, и рубашка, и в волосах… фууу…

Почему-то на Софью не попало ни капли, хотя она лежала снизу.

* * *

Ночью она говорила ему: «Милый мой, я твоя, твоя…», и смотрела большими плачущими глазами. «Моя», — соглашался, дыша ей на ухо, Гортов. Ветер свистел в оконной щели. Преждевременный мелкий снег падал.

* * *

Они редко покидали пространство тахты. Спали и ели, трахались, обнимались, смотрели фильмы и жили там. Она будто бы разрослась, тахта, хотя все равно лежание было малоудобным. Обычно коленка Софьи оказывалась у Гортова на груди, его стопа — на ее попе, руки крепко переплетены, головы дышат друг в друга.

За окном вступали в первую силу морозы, и холод конкистадорски захватывал келью — вгрызаясь в стены и пол, он пока не решался подобраться к тахте, возле которой стоял, в агонии, на последних жилах производя жар, слабый обогреватель, и где обогревали друг друга Софья с Гортовым.

Они почти не разговаривали, в особенности в постели, и общались прикосновениями. Софья любила лежать, повернувшись спиной, и чтобы Гортов ее как-нибудь беспрерывно трогал — гладил, небольно щипал, водил по плечу губами. Гортов все исполнял, улыбаясь от удовольствия.

Он думал: как удивительна жизнь. Вот ты решил, что человек умер: как будто его размололо в крошево на твоих глазах, как ветхое здание; что сам ты распался, от переживаний и времени, и жизнь перечеркнута навсегда, и лежит в руинах, и в обход нее будут строить другие здания; но вот оказалось, что все можно восстановить, до единой привычной черточки, так, что разницы не понять, только, быть может, под микроскопом. Как будто не было депрессии, и немощного лежания, и бегства в глушь, как будто он был тем самым, не пережившим смерть человеком. Он жил по-старому — вот девушка, и вот работа, он как отреставрированный доходный дом купца Григорьева — все тот же, только, может, теперь с парой стеклопакетов в окнах. Повернувшись набок, Гортов вспомнил отца Илариона, и он говорил: «Наши разработчики сейчас специальную программу делают — это бомба! Идешь ты по улице с телефоном», — он крутил перед ним айфоном с потухшим экраном, и его глаза светились, включенные от тысячи батарей. — «Подносишь к любому дому и выбираешь год, 1650-й, к примеру, — и появляется голограмма. Дом, точно в том виде, в котором он был, и люди, совсем как настоящие! И они будут разговаривать как живые! Можете в это поверить!?».

Гортов радовался, и трогал Софью, и больше не мог уснуть.

* * *

Спустя день обнаружился ранее неизвестный сосед.

Гортов сидел в одиночестве, хотя с Пьером и с интернетом, когда несколько раз настойчиво постучали в дверь. Дверь была не заперта, и приоткрылась от стука, и в проеме показалась чья-то непрошеная голова.

— Займите, юноша, денег. На пьянку, — сказал голова, оказавшаяся плешивой.

— Вы кто? — Гортов привстал, а Пьер, испугавшись, сунулся под тахту.

Золотозубо-прогалинный рот широко улыбнулся. Затем показался и весь сосед, инвалид на пластиковой ноге и с беззвучно стукающей по паркету палкой. Подпрыгивая, он влез уже грудью в проем, но все не решался войти за порог, хотя глядел очень нагло. Мол, смотри, какой я честный. Не маме на операцию. Не «подайте на хлеб». А, подумать только, выпить! Гортову не по нутру была эта новая искренность. Он закрыл дверь.

Постучали снова.

— Ты чего, э?

Постучали уже кулаком.

— Подай бывшему депутату Госдумы, сука! — Реактивно наглея, кричал сосед.

— Уходите! — Думал, что смело воскликнет Гортов, а голос сорвался вдруг. Но сосед все же повиновался.

Через мгновение влетела в окно синичка. Села на пол, не убоявшись Пьера, и бодро чирикнула: дай пожрать! Гортов даже взглянул в глазок — сосед, что ли, перевоплотился? Но в глазке еще была видна его спина, тяжело накренившаяся перед лестницей.

«Что за день-то!», — подумал Гортов. Разломил хлеб и ссыпал синичке крошек. Та улетела сразу, с хлебным шариком в клюве. Пьер смотрел ей вслед с вековой тоскою.

* * *

Партия «Державная Русь» отмечала день рождения — ей исполнился год. Гостей встречали пеньем два артиста Большого театра, косматые, в подпоясанных по старому образцу бордовых рубахах, пели объемными, но слегка истерическими голосами, — дрожали перепонки, клокотали бокалы, и в чашах с морсом гуляла волна.

Вокруг много пили и жадно закусывали. То и дело Гортов, не желая того, примечал на бородах мясной сок. Гости были уже почти поголовно пьяные. Как утренний туман, растворялась водка. Несколько человек уже даже спали, сидя на стульях. В толпе Гортов приметил и пьяного Шеремета. Шеремет посмотрел на него, но будто бы не узнал. Водка из его фужера капала на пол. Когда Гортов подошел к нему пожать руку, Шеремет взял его за штанину и не отпускал. Он жевал губы. Гортов терпеливо стоял.

— Все! — Вдруг сказал Шеремет. — Это все.

Скользнув влажной рукой по щеке Гортова, Шеремет встал и пошел в туалет тошнить.

Гортов сел за опустевший угловой столик и стал глядеть, как лучики люстр гладят горячие головы. Свет падал тупо и тяжело, и лица смазывались. Гости бурчали, рычали, охотясь на редких женщин.

На некоторое время в центре зала оказался Северцев. Удары ложечек о бокалы призвали к уже наступившему молчанию.

У Северцева было желтое осунувшееся лицо, он весь померк, еще недавно волнистые его волосы торчали жалкими сальными прутиками. Ему похлопали, но он, скривившись, попросил больше не делать так, потому что «мы, чай, не в цирке». Собравшись с мыслями, он пробормотал несколько обыкновенных праздничных фраз и, стеснительно взглянув почему-то на Гортова, присел за столик.

А потом вошла Софья. Она была в красном нарядном платье — хорошо видны были бедра и грудь; быстро двигая сильным телом, она подошла к столу и своим алым акульим ртом сразу же вцепилась и стала жевать бутерброд с красной рыбой.

Гости остановили дела, чтобы следить, как Софья ест. Кто-то тем временем подходил и заговаривал с Гортовым, — суетящиеся молодые люди, которые, кажется, желали стать авторами «Руси». Ласково что-то проговорил, скользнув мимо, как дуновение, отец Иларион. Подошел Чеклинин, сказал: «Гортов, дай телефон позвонить». Гортов сказал, что нет телефона.

Он стряхивал всех их с лица, как божью росу, и неотрывно следил за Софьей. Мужчины дышали вокруг нее, сгущаясь тучей, она стеснялась, склоняла голову, но не переставала есть. Мужчины сперва стояли в стороне, как будто опасаясь, а потом беззвучно и страшно двинулись на нее разом, беспросветным гудящим облаком.

Гортов думал о том, что стоит это прямо сейчас прекратить: можно взять ее за руку и с ней уйти, — она, вероятно, послушается, но что-то мешало, какое-то спокойное чувство, граничившее с обреченностью, но без трагизма, то есть ближе к апатии, но апатии неразрешимой, с оттенком мазохистской игры. Гортов стал больше пить, чтоб разобраться в чувствах.

Гортов выходил подышать и покурить на улицу. Ему будто бы примерещился в толпе грустный Порошин, но видение ускользнуло. Гортов вернулся в зал.

Софья сидела одна за его столиком. Незнакомый Гортову человек, худощавый, с высокой прической, трогал ее за коленку, та отводила руку одной своей рукой, а другой снова кусала бутерброд с рыбой. Отогнав парня, подошел Чеклинин, склонился над ней, тугая мясная машина. Погладил по плечику тяжелой рукой, его шатало, и он трудно соображал, шрамы на лбу выстроились в новом порядке. Водка лилась из его штофа, стекая по узловатым пальцам, этими пальцами он щупал ее плечико и говорил: «В день две бутылки выпиваю… особенность организма такая… м-да… уральский мужик… содержу двух любовниц… кто имеет еще, в мои-то годы…».

Гортов на непослушных ногах подошел к Софье и взял с другой стороны за локоток. Чеклинин положил ей руку на спину. Гортов шепнул ей: «Пойдем». Софья сразу же встала и послушно двинулась следом. Рука Чеклинина тяжело и страшно свалилась вниз, как тесак, из-под которого вырвали доску. Он открыто и злобно смотрел им вслед. Ноздри его раздувались.

* * *

На следующий день позвонил Шеремет. Уставшим, дубовым от сна голосом он спросил: «Вчера я не сильно чудил?»

— Вообще ничего не помню, — добавил он. — Пришел, увидел Илариона, а дальше — провал.

И Гортов, сдерживая веселье в голосе, по старой дружеской привычке стал было разыгрывать Шеремета, мол, он буянил, устроил дебош, ударил отца Илариона бутылкой об голову, а потом… — но как-то сам поскучнел во время рассказа, и Шеремет тупо, с испугом и недоверием слушал, и Гортов бросил на середине, и признался, что сам ушел рано, и ничего не знает.

— А еще, — вспомнил Гортов. — Вчера ты сказал: «Это все». Вернее, «Все… это все…». Что это значит?

— А, ну с «Русью» все, понятное дело. Лавочка закрывается, — Шеремет шумно вздохнул в трубку. — Но ничего, скоро чего-нибудь подвернется, не суетись. Ты пока здесь досиживай.

— Но почему? А рост, а перспективы? О чем ты мне говорил месяц назад? Случилось-то что?

— А ты подумай, — с легким раздражением проговорил Шеремет. — Тут и объяснять нечего.

— Но ведь все спокойно работают, и не знают, и никаких даже слухов нет.

— И не будет. А потом в один день придешь на работу, а на твоем месте уже сидят какие-нибудь продавцы мебели и смотрят на тебя как на дурака.

Он посопел в трубку и сказал после короткой паузы:

— Сам поймешь, когда придет время, — и повторил свое «не суетись» еще раз.

* * *

Он возвращался в барак, а снег валил навстречу роскошными ватными хлопьями, словно это была не русская преждевременная зима, а голливудский Крисмас. Тревожных предчувствий не было, но вот дверь была нараспашку, и шкаф открыт, с вытряхнутыми вещами, словно распотрошенный. Софьи нет, и пропал Пьер, только листы инвентаря валяются на полу, с отпечатками обуви. Гортов услышал, как за стеной звонили: «дзянь-дзянь-дзянь». «Со-не-чка. Андре-ей!», — звала соседка.

Гортов закрыл за собой дверь и сбежал по лестнице. Он пошел к Славянского дому, сам не зная зачем, но быстрым, уверенным шагом. Чем тверже печатался шаг, тем тревожнее было Гортову. Он снова вспомнил Порошина, он вспомнил Чеклинина, и его лоб, и тот страшный удар, и девочку, которая пропала. А что, если пропадет Пьер? Тьфу! И почему именно Пьер? Свиньи никто не хватится, и ее не так жаль, хотя Гортов и прикипел к ней… Но если Софья?

Гортову приходили трусливые мысли в голову: он думал, что, если Софья пропала, то теперь зад старушки предстоит вытирать ему. И кормить ее, и слушать ее истории о мнимых встречах с классиками.

Бесшумная бричка сбоку обогнала его. «Садись, Андрюша», — позвал его мягкий высокий голос. Чеклинин улыбался ему. Гортов не успел испугаться, как уже сел. Бричка поехала в сторону леса.

— Софья… — сказал Чеклинин с улыбкой и проговорил после долгой паузы. — Откуда она? Ты давно ее знаешь?

Гортов сказал.

— Сочная баба, — сказал Чеклинин. — Вкус у тебя хороший.

— С ней все в порядке? — спросил Гортов.

Чеклинин опять улыбнулся. Бричка вздрогнула на ухабе, и Гортов чуть не прикусил язык. По бортам зашелестели сырые ветки.

— А меня-то что спрашивать? Не сторож я Софье твоей, — сказал с он с несвойственной для себя веселостью. — Ты лучше о своих перспективах думай, а не о бабах. Телефоны вон, на каждом шагу теряешь. Собранней будь.

Гортов подумал, стоит ли спросить о сегодняшнем разгроме кельи, но вместо того заговорил о Шеремете.

— Шеремет — алкоголик, — перебил его Чеклинин и, подавшись к ямщику, сказал. — Останови тут.

Они вышли у стройки, примкнувшей к лесу. Тоненькие березки дрожали вокруг. Гортов слышал хруст веток и ритмичный крики — кто-то кричал то ли «Хой», то ли «Гой».

— Вон там, видишь? — Чеклинин ткнул пальцем в сторону леса, и Гортов увидел, как между стволов мелькают бритые головы. Чернорубашечники носились и прыгали на лужайке, без шапок, злые и красноухие, это они кричали: «Гой!». Разбившись на пары, чернорубашечники дрались. Отдельная группа нарезала круги вокруг опушки. В возбужденном воздухе были слышны мат и хрип.

— Русские пробежки, слыхал? — ухмыльнулся Чеклинин, вдруг сильно и остро ткнув Гортова вбок. Гортов спокойно подумал, что теперь у него, должно быть, ребро сломалось, но он даже не проверил его рукой.

— Готовятся… — довольно заметил Чеклинин

— К чему?

— Ко всему, — сделавшись строгим, ответил Чеклинин и продолжил затем после долгой паузы. — Это русские парни, браток, они просто так не отступятся.

— От чего? — Гортов все же потер ушиб.

— Ни от чего, — снова хмурясь, ответил Чеклинин в тон. — Ты, Гортов, понять должен — конъюнктура меняется, а Русь — навсегда. Две тысячи лет простояла, и еще две простоит, а вы все, молодые, думаете, как насекомые — часами, днями, минутами…

Гортов заметил, что совсем рядом, привалившись к пеньку, на холодной земле лежал человек, непонятно, живой или мертвый.

— В лице у тебя, Гортов, есть что-то незрелое, — Чеклинин сощурился, изучая его антропометрические черты, словно на глаз измеряя череп. Но потом отвернулся резко, достал сигареты «Союз-Аполлон». — Если ты с нами, Гортов, то это всерьез. Это навсегда, Гортов. Я в тебя верю, хоть ты мне не показался сначала. Перспективы у нас отличные. Запомни, Каменной слободе быть, и жидам до нас не добраться.

Чеклинин закурил и сразу выплюнул сигарету. Достал новую.

— В общем, подумай, с кем ты, с этим вертлявым пидором Шереметом, или за нас. И бабу свою береги. Сочная она, сочная, — он облизнул жирные губы, цепляя сигарету к одной из губ.

— Сочная, — согласился Гортов с тоской. Человек у пенька пошевелился — значит, не умер. Чернорубашечники снова кричали: «Гой! Гой!».

* * *

Когда Гортов вернулся, Софья уже была дома. Все было убрано, и, вертя попой, она, как ни в чем не бывало, мыла полы.

— Все в порядке? — спросил Гортов.

Она ответила: «Да».

— А где Пьер? — спросил Гортов.

Софья нахмурилась, отвернулась к окну.

— Я думала, ты ушел с ним, — сказала. Софья сняла тряпку с щетки и с размаху бросила в воду. Грязные брызги оказались у Гортова на сапогах.

Гортов спустился по лестнице с тихим призывом: «Пьер… Пьер… Пьер».

Свиньи не было слышно.

На улицу уже опустилась ночь, неожиданно теплая. В свете дальних высоких фонарей, несших малиновый свет, казалось, что на Кремлевских зубцах висят стрелецкие головы, и смотрят на Гортова. Из темноты вдруг вывалился чернорубашечник в распахнутом чужом полушубке, с двухлитровой пивной бутылкой в руке. Неловко, порывисто, словно его тянули за поясницу нитью, он подошел к Гортову и сказал хрипло: «Ты чего здесь делаешь, гнида? А ну спать!».

Гортов помотал головой. Спать он не мог, нужно было искать Пьера.