Коло Жизни. Середина. Том 1

И тотчас пред теряющим нить событий взором мальчика пронеслась темная космическая даль, покрытая разнообразными по форме и цвету стайками звезд. Одна из них внезапно выступила значительнее иных, и появилось лицо пожилого человека совершенно мягкой округлой, формы, с пепельно-синей кожей, где волнистой была спинка и округлым основание носа. Купно собранные густые пепельные брови переплетались с прядью развевающихся волос, чуть-чуть прикрывая глубокие и сине-марные очи. Слегка впалыми были щеки и выступающими скулы, а густые пепельные усы единясь с брадой таили под собой губы и сам подбородок. Высокий и широкий лоб смотрелся самую малость вдавленным и по нему пролегали горизонтальные и вертикальные, глубокие морщины. По коло лицо окружала темно-синяя, широкая полоса, в каковой перемещались не только символы, письмена, руны, литеры, свастики, ваджеры, буквы, иероглифы, цифры, знаки, графемы, но также геометрические фигуры, образы людей, существ, зверей, птиц, рыб, растений, не только когда-то виденных, но и не наблюдаемых. Сами образы божественных созданий были разнообразны по цвету, форме и проступали столь четко, что зрелись трепещущие листы на деревьях, поводящие ушами звери и плавниками рыбы, шевелящие губами существа и люди. Яркая искра, вырвавшаяся из очей мальчика, энергично оказалось пойманной, мгновенно шевельнувшимися устами Родителя, а после пред ним поплыло синее марево. В той мороке и вовсе нежданно пред ликом отрока появилась неглубокая воронка, каковая имела внутри вельми ровные, коричневые стенки, кружившие по кругу, словно наверчивая спираль. Стенки воронки дрогнув плотно окутали со всех сторон тело Ярушки, закупорили все щели, нежно качнули вправо…влево… а после чуть слышно долетела замирающая молвь:

— Гамаюн-Вихо. Будь только осторожен. Не надобно, повторять, что ты везешь в себе самую большую бесценность нашей Вселенной. Новое, неповторимое и уникальное божество.

Глава одиннадцатая

Перший неспешно миновал большую часть залы маковки, и, подойдя к созданному Седми серебристому креслу, степенно в него опустился. В отличие от своего старшего сына Вежды, крепкого и статного, Перший был худощав, узок в плечах и талии, и верно фигурой походил более на Седми. Цвет его кожи колебался от густо черного до почитай бледно коричневого. Она была не менее тонкой и прозрачной чем у Вежды и Седми, и также как у них подсвечивалась яркими переливами золотого сияния, под ней проступали оранжевые паутинные кровеносные сосуды, ажурные нити кумачовых мышц и жилок. Схожее с каплей лицо Господа, имело самое широкое место в районе скул и сужалось на высоком лбу и округлом подбородке, оно смотрелось вельми осунувшимся, изможденным, с впалыми щеками, и значимо выпирающими скулами, хотя ноне старший Димург числился совершенно здоровым. Нос с выпуклой спинкой и острым кончиком, широкий рот с полными губами и приподнятыми уголками, свидетельствовавшие о доброте носителя, помещались на весьма выразительном и ярком лице. Крупные глаза, где верхние веки, образовывая прямую линию, прикрывали часть радужной темно-коричневой радужки, занимающей почти все глазное яблоко и окаймленной по краю тонкой желтовато-белой склерой, смотрели весьма благодушно на окружающих его созданий. На лице также зрелись изогнутые, слегка вздернутые вверх брови, поместившиеся на крупных надбровных дугах и тонковатые морщинки две горизонтальные на лбу и по одной отходящие от уголков очей. Черные курчавые волосы, можно сказать даже плотные кучеряшки, покрывали голову Першего, а на лице, как и у его старшего сына, отсутствовала борода и усы.

Высокий венец восседал на голове Зиждителя черным, с блестящей поверхностью, ободом, от которого устремлялись вверх закрученные по спирали серебряные дуги украшенные изображениями насекомых, рептилий, земноводных, зверей. Те девять спиралей в свою очередь удерживали на себе, завернутую по коло живую змею. Черная чешуйчатая кожа змеи отливала золотым светом, а крупные, круглые, насыщенно зеленого цвета очи со вниманием таращились на происходящее околот нее.

Обряженный в темно-фиолетовое сакхи до лодыжек и с клиновидным вырезом, Господь всего и имел, что из украшений, так это платиновый, массивный, витой перстень с крупным шестиугольным камнем оранжево-красного халцедона, одетым на указательный пальц левой руки.

Все с той же медлительностью, которая была присуща Богам, Перший оперся спиной об рыхлый ослон кресла, и, сложив руки на облокотницы, обозрел напряженно замерших напротив него в креслах Вежды и Седми. Прилет старшего Димурга для обоих Зиждителей стал неожиданным, о нем они вообще узнали, когда пагода уже вошла в пределы Млечного Пути. Может поэтому у Вежды казалось несколько запыхавшееся выражение лица, темно-синяя же рубаха, как и синие шаровары, смотрелись не просто не опрятными, а словно помятыми и грязными, и похоже, снятыми с чужого плеча, посему не сидели на теле Господа, вспять мешковато висели. Змея в навершие венца Першего не менее тщательно, чем ее носитель, оглядела притихших сынов, и, притулив голову на кончик спирально свернувшегося тела, сомкнула очи. И Вежды разком туго сотрясся всем телом, ибо теперь и вовсе стало не ясным, что привело сюда Отца и чего он хочет сказать.

— Слишком ярко, мои дорогие, — благодушно произнес Перший, и, подняв руку вверх единождым махом сменил декорацию солнечных тонов в своде залы, на бурые облака, тем самым погрузив помещение в паморок. — Интересно, — придавая и своему бас-баритону приглушенность звучания, дополнил Господь, — мне узнать, мои бесценные малецыки, почему ноне я наблюдал с пагоды, поколь летел к маковке, такое светопреставление обок нее. И куда мне вельми занимательно спешили с нее ногхи, туески, каковых я насчитал с десяток, и, по-моему, даже пару периптеров. А после меня поразила тишина галерей маковки, будто их нарочно подчистили, або создания, обитающие на ней, не могли чего любопытного рассказать мне.

Старший Димург с той же теплотой, что сказывал, внимательно обозрел сначала Вежды, а после перевел взгляд на Седми и, кажется, пронзил насквозь голову Раса, проникая в потаенные закоулки его естества. И тотчас суетливо шевельнулся в кресле Вежды, воочию стараясь переключить прощупывание с младшего брата на себя.

— Вельми просто ноне я был сердит, Отец, — достаточно мощно сказал он и легкое дребезжание голоса, однозначно указывала на его волнение.

Потому Перший мгновенно выпустил из своего взора Седми, и переключил прощупывание на старшего сына, немного погодя отметив:

— Ты слишком напряжен моя бесценность… Что-то случилось? Да и выглядишь не лучшим образом, не зря выходит Родитель тревожится за твое состояние.

— Со мной все в порядке, — Вежды днесь заговорил много тише, понеже чего хотел, добился. — Просто я почасту негодую на действия бесиц-трясавиц, абы они постоянно вступают со мной в пререкание, что вельми утомительно.

— Не замечал раньше, что ты почасту негодуешь, так как данное качество принадлежит в нашей печище не тебе, моя любезность, а Мору, — произнес старший Димург, да так и не определив причину напряженности в сыне, прикрыл очи, оставив для наблюдения лишь тонкую щелочку на левом из них. — Ну… будет о том… О том поговорю с тобой после. Сейчас о том, почему я прилетел… Прилетел проверить как вы. Ибо не только Отцы, но и Родитель, как ему кажется, не получает полной информации о состоянии мальчика и Крушеца. Посему прислал меня, чтобы в моем присутствии Отекная провела осмотр Крушеца и отправила Родителю отображение, а иные бесицы-трясавицы обследовали плоть, и коли понадобится, содеяли раздельно-поэтапное его восстановление…

— Как же так Отец! — дыхнул обидчиво Вежды, и, дернувшись с кресла, вскочил на ноги. — Как это не получает полной информации! Опять сие несправедливые оговоры и нападки!.. Родитель все время подозревает меня в необъективности передаваемых сведений, так как сам отличается тенденциозностью и пристрастностью. И меня это значительно утомляет! Утомляет и раздражает, оно как я сам есть часть справедливости и для меня в тягость всякая неправедность. Родитель сначала замышляет нечто не выполнимое, не правильное в отношение Крушеца, а потом когда, что-то происходит не так, обвиняет в тех ошибках меня.

Вежды резко ступил в бок, точно собираясь направиться вон из залы, и гулко плюхнул голыми стопами, ноне не обутыми даже в сандалии, по глади черного пола.

— Тише… тише, ты, что мой милый?.. успокойся, — торопко проронил Перший, и стремительно вздев с локотника руку, единождым ее движением остановил уход сына. — Родитель ни в чем не обвиняет тебя, просто тревожится, что ты стал часточко с ним спорить, неизменно при том раздражаясь… Предположив, что ты, возможно… от него скрытничаешь…

Вежды энергично развернулся в сторону Отца и его крупные, темно-бурые очи, расширившись еще значимее, на миг словно остекленели.

— И Родитель прислал тебя, меня прощупать, — вельми гневливо молвил он, — прощупал? — заколебался и вовсе ощутимо голос Бога, а после тягостно качнулась и вся его мощная фигура, вторив тому колыханию переливами малого серебристого обода обтянутого жилками и сосудами.

Перший немедля раскрыл свои не менее темные очи, тем взглядом точно опутывая фигуру сына. Он внезапно весьма энергично дернул дотоль вскинутой левой рукой и мощью того движения толкнул Вежды в пухлость его кресла. Тело Господа, как подкошенное свалилось в сидалище, его голова крепко вошла затылком в ослон, а под вскинувшимися на малость ногами появился вытянутый вперед лежак.

— Ничего… ничего мой замечательный малецык, — произнес нескрываемо полюбовно старший Димург, лаская взглядом и переливами своего голоса обоих сынов. — Тебе только кажется, что ты, Седми, Велет, старшие Боги… Сие лишь напускное и быть может, имеет место среди совсем юных наших сынов, но не со мной и моими братьями, вашими Отцами. Вам еще нужна наша помощь, и поддержка так, что не надобно драгоценность огорчаться… Мой любезный… бесценный малецык, успокойся, а то я сочту твое состояние не благостным и увезу с собой. А на смену тебе пришлю Мора, так мне предложил сделать Родитель.

Несомненно, любовь, звучавшая в речи Першего, сняла всякое негодование с лица Вежды, ибо нынешнее его поведение было вызвано на самом деле страхом, что Отцу станет известно, все допрежь ими тщательно скрываемое. Вежды, как он правильно молвил, и впрямь являлся всегда поборником справедливости, и ноне скрывая информацию от Родителя, вельми тяготился, что в первую очередь отражалось на его физическом состоянии. Это самое сокрытие давалось ему вельми тяжело еще и потому, что он сховывал не только пережитое им, но и Седми, затрачивая на данное действие значительные свои силы. Впрочем, сейчас услыхав про Мора, Господь немедля взял себя в руки, так как понимал, что если его выставят из Млечного Пути, о проблемах в развитие Крушеца Родителю вмале станет известно, а это может мгновенно закончить само существование столь дорогого для него и Отца малецыка.

— Просто Родитель мог дать озвученное тобой поручение и мне, — наконец откликнулся Вежды и легохонько вздохнул, стараясь вытащить голову из схватившего ее в полон облачного ослона. — Я бы его и сам сделал, не зачем было тревожить тебя. Да и нынче выполнить его ни тебе, ни мне не удастся. Потому что Отекной, как и Трясцы-не-всипухи, и еще нескольких бесиц-трясавиц нет в Млечном Пути. Они на две трети пути полета к Косматому Змею. Дивьи люди онагодни попросили их прибыть, абы хотят посоветоваться по поводу состояния собственной планеты, где средь обитающих там созданий появились неизлечимые болезни, оные, как я понял, грозят гибелью и им самим.

— А почему полетела Трясца-не-всипуха, да еще и Отекная? Не было что ли кого попроще? — недовольно вопросил Перший, однако данное неудовлетворение не было направлено против сына, оно просто прозвучало.

— Потому как Отекная устала томиться тут без дела, ведь ей все равно не дозволяют применить свои способности и осмотреть Крушеца, — медлительно растягивая слова, пояснил Вежды, наконец, вырвав голову из ослона и легохонько подавшись с него вперед. — А Трясца-не-всипуха меня утомила. — Бог самую толику качнул головой, точно проверяя подвижность своей шеи, одначе делая это с одной целью сокрыть от Першего свои глаза и волнение на лице.

Так как на самом деле и Отекная, и Трясца-не-всипуха, и Огнеястра, и Костоломка, и Кукер совсем недавно покинули маковку на туеске, и сейчас прятались в соседней системе Горлян, где для них на планете Синелька было разбито капище.

— Так, что Отец, отзывать их обратно? — дополнил свое толкование Вежды, и, перестав качать головой, можно сказать от напряжения прямо-таки перестал дышать.

— Нет… не надо, коль понадобились дивьим людям, пускай выполнят их просьбу, а после возвращения исполнят указания Родителя, — миролюбиво произнес Перший, каковой хоть и не узнал, что произошло с его сыном, но однозначно уловил витающую подле него тревогу. — Ты, только не тяни с осмотром Крушеца, хорошо мой милый?

Старший Димург вопросил это столь нежно, что затрепетала кожа лица у Вежды, а Седми дотоль молчавший, нежданно резко поднялся с места. Он, вероятно, шага в три покрыл промежуток между своим креслом и Першим, да опустившись пред ним на корточки, положил голову ему на колени. Господь несильно хлопнул дланью по облокотнице кресла и она тотчас скатившись влево образовало еще более широкое сидалище. Полюбовно обхватив за плечи Раса Перший потянул его на себя, и, усадив подле, крепко прижал к груди. Принявшись ласково голубить его пшеничные волосы, лобызать сомкнутые очи, виски и лоб…

Лобызать… Целовать… Нежить в своих объятиях…

И той любви подпевали серые облака в своде допрежь того хоронившие все тайны старших сынов… Тайны оные были направлены не против Отцов и Родителя, а во имя самого младшего члена Зиждителей, во имя бесконечного для них любимого Крушеца.

* * *

Яробор надрывно вздрогнул так, словно почувствовал на себе чей-то далекий взор, наполненный такой теплотой и любовью, что счастливо улыбнувшись, воззрился на озаряемый алыми отсветами пламени клочок земли, прикрытый сверху кажущимися в ночи темно-синими мхами, присыпанными россыпью сухих хвойных иголок, и глубоко втянул в себя сладковатый аромат вскопанной земли, травы и цветов. Так пахнуть могла лишь она Матушка Землица, Мати Земля, представляющаяся в верованиях лесиков живым человекоподобным существом. Где каменные горные гряды, скалы, утесы были ее костьми, скелетом; сама почва плотью, травы, кустарники, деревья кудреватыми волосьями; корни растений жилами и мышцами, а воды сочившейся в ней кровью.

Мальчик еще миг глазел на мох, будто мерцающий в ночи, прислушиваясь к стрекоту сверчка, что хоронился в хворосте, вторя раскатистому уханью оставшейся без права покинуть божественный щит совы, изредка подающей о себе весть сродникам. Да погодя чуть слышно прошептал, вроде обращая свой вопрос к ней Мати Земле:

— Почему мне так тяжело на душе? Что со мной происходит? И когда прекратится эта тоска?

Отрок слышимо хмыкнул носом, только теперь почувствовав, как плотная корка вытекшей из ноздрей крови застыв на губах и в подносовой выемке, треснув, рассеклась на множество частей. Зацвиркал проникновенно сверчок, теперь возле правого уха мальца приткнутого к оземи и огнистый лепесток пламени вырвавшись с под черных углей, таких же насыщенных цветом, как и сам небосвод, указали Яроборке поддержать затухающее полымя.

— Не спать! — бойко сказал он сам себе, так как почасту разговаривал сам с собой, оставаясь наедине и предпочитая одиночество также сильно как ночь и Богов… Богов… Вернее не Богов, а Бога Першего, к которому не желал, не мог приписать чего-либо дурного, считая это всего-навсе человеческим наветом.

Отрок незамедлительно поднялся с земли, и, оглянувшись, обозрел полутемные деревья, вставшие округ его махой прогалинки, словно взявшие ее в полон и улыбнулся. Он почасту то улыбался, то грустил независимо оттого, где и с кем находился, тем самым каждый раз высказывая свою несхожесть с данным окружением. Так как на вопрос чему улыбается, аль о чем плачет лишь суетливо пожимал плечами. Одначе сейчас не приметив позадь себя никакой опасности, не уловив какого-либо шума (увы! несмотря на старания старших, не проникающий сквозь установленный Вежды щит) протянув руки к хворосту принялся вытягивать оттуда особо крупные сучковатые ветви и подкидывать в затухающее пламя костра, ведая, что до утра еще долго. Стараясь этими резкими движениями себя пробудить и не дать уснуть, а значит провалить испытание.

Рдяное пламя перекинувшись остроносыми лохмотками, вскоре объяло, подкинутый в собственное жерло, сушняк и громко зарокотав, затрещав принялось неспешно пожирать, выбрасывая в мерцающие небеса снопы расходящихся в разные стороны искр, один-в-один, как допрежь того разлетающихся с маковки космических судов. Едва заметная голубоватая крупиночка света, точно выброшенная от просквозившей над костром малой печужки, задевшей и сбившей движение искр, упала вглубь костра. Внезапно вызвав густой бело-серый дым, вышедший плотным маревом и незамедлительно окутавшим не только сидящего подле отрока, но и сверчка, и продолжающую ухать сову.

Еще миг и тело Яробора зримо дрогнуло, глаза сомкнулись и он медленно прилег на землицу, да крепко уснул, пред тем легохонько шевельнув устами и прошептав: «Спать нельзя…»

Однако Господь Вежды решил по-другому, и дотоль как накрыть его щитом поместил во внутрь пирамиды маруху с тем самым снотворным, кинутым ею в костер. И это действие Бога одобрил не только прибывший Перший, но и сам Родитель. Ведь посланный на этот раз зов Крушецом в сторону Родителя носил не словесную передачу его тревог, а именно живописное изображение. Тот зов восприняли все Зиждители, но не понять, не увидеть саму картинку не смогли… Не смогли, потому как она предназначалась Родителю. Переданное в картинке Крушецом Родителю вельми тревожило Першего, но особенно беспокоило Вежды. Однако, так как Родитель никоим образом (в этот раз выслушав доклад своего сына) не разгневался на Вежды, становилось ясным, что Крушец передал Ему, что-то вельми личное, не касаемо замыслов обитающих на маковке Богов. Впрочем, с тем Родитель указал, в случае прямой опасности, при прохождение третьего испытания, изъять с Земли мальчика, ведь то самое галлюциногенное снадобье, влияющее на работу мозга, могло навредить и самой лучице. Хотя и Родителю, и Першему желалось пронаблюдать действия уже достаточно взрослого Крушеца, так-таки галлюциногенное снадобье, оказывая действие на определенные придатки, образования в мозге, на самом деле не связывало, как думали лесики, испытуемых с предками, жившими в Лугах Дедов, а только перерабатывало информацию заключенную в самих железах мозга. На данное действие оказывал влияние и Крушец, каковой вступая в сочленение с мозгом, в такие моменты мог узреть грядущее… Узреть… прочувствовать… понять… лишь вследствие собственных заложенных в нем способностей. И если данные видения в прежних его человеческих телах, для юного божества, были опасны. Ноне они могли стать обыденными и не приносить чего-либо рискованного, как здоровью Яробора, так и самому Крушецу…

Могли стать обыденными, а могли и не стать…

Посему Родитель передал своему сыну, Першему, четкие указание по поводу того, как надобно себя вести в отношение Крушеца и мальчика.

А вокруг щита спущенного Господом Вежды все также галдели, шумели и скрежетали старшие лесики, коим казалось, что Яробор неотрывно сидит подле костра и порой оглядываясь, обозревает лес.

Глава двенадцатая

Утро еще токмо подумывало о своем рождении, когда крохотные лапки и подвижный хвостик мышки пробежавшей по лицу отрока, огладили его сомкнутые очи, смахнув оттуда слой дымки, да тем самым пробудив. Ярушка не мешкая отворил очи, и резко поднявшись с земли, торопливо сел, да принялся подкидывать в костер сухие ветви, похоже, так и не осознав, что проспал несколько часов, ибо ему, как порой бывает, показалось, он только миг назад сомкнул очи. Да и костерок, где разумно поддерживался огонек дотоль марухами, оставленными оберегать мальца внутри щита, не сказывал об ином.

Прошло, верно, не более получаса, в котором все еще кругом витала тишина и темная даль небесного купола озарилась алыми лучами подымающегося солнца, толком незримого, но уже неотступно приближающего новый день. Мальчик суетливо повел плечами, и с тоской глянув в сереющий небосвод, дюже тихо протянул:

— Вот и еще одна ночь прошла… Прошла и не принесла мне ничего нового, ожидаемого. А ведь я так жаждал. Я так ждал твоего прихода, чтобы разрешить все мои вопросы… Твоего, — голос отрока понизился до едва ощутимого шепота, — Бог Перший.

Нынешнее и давно уже присущее ему состояние обманчивости надежд охватило все тело Яробора, крепкой хваткой сжало внутри мозг, сие, видимо, Крушец надавил на него, сызнова начиная негодовать. По тонкой смуглой коже отрока сверху вниз, выскочив прямо с под корней волос, пробежали крупные холодные мурашки и в мгновение ока он весь озяб, да прерывисто содрогнулся, ощутив как стремительно покрылась вся земля, и травы, растущие на ней малыми брызгами росы. Просто это лопнул щит Вежды, установленный на определенный интервал времени и схлынувший, при соприкосновение с солнечными лучами, вниз каплями воды. Оно как днесь всякая опасность или какое физическое расстройство для мальца пропали, а старшие лесики с первыми лучами солнца покинули прогалину и направились к великому дубу, сочтя, что Яробор прошел и второе испытание.

Вскоре легкой трелью отозвалась какая-то далекая пичужка. И немедля с ближайшего дерева протяжно и обидчиво ухнула сова, ноне пробудившись вместе с отроком да с ужасом осознав, что день уже вступил в свои владения, а она, продрыхнув, так и не успела отобедать. Впрочем, миг спустя тому огорченному уханью вторили, не просто его, заглушая, а прямо-таки утапливая, иные птицы и махом заполнили зеленые нивы леса, крики сорок, кукушек, коньков, трясогузок… Где-то совсем близко бойко застучал по стволу древа дятел.

В лес вернулось осознание насыщенного бытия, а уже и вовсе побелевшее небо, поглотив все звезды и оставив в своей вышине малую и вечно горящую капельку, возвестило Ярушке о том, что и второе испытание он прошел. Малец с тоской глазеющий на ту далекую и единожды близкую искорку в небе, туго дыхнул и удивленно молвил, теперь обращаясь к пляшущему огню, степенно облизывающему своим языком хворост:

— Странно как быстро пролетела ночь. Я даже того не приметил.

Мальчик неспешно пошевелил затекшими от сидения плечами, да переместившись на присядки, принялся закидывать землей, сухой листвой и хвоей все еще полыхающий костерок. Сушняк попав на объятые пламенем ветви нежданно сухо затрещав, выбросил вверх играющей рябью огонь, прибольно окатив своим трепещущим лепестком занесенную над ним руку мальчугана.

— Ах! — вскликнул от боли Ярушка энергично выдернув из лижущего кожу полымя руку и вскочив на ноги, прижал объятую жаром кисть к груди. — Вот же! Вот же тощий замухрышка! — гневливо дыхнул в свою сторону отрок, ибо всегда попадал в такие болезненные, неприятные ситуации, тем самым обнаруживая собственную слабость. Поэтому весьма редко, и только по принуждению старших разводил костер, ставил силки на дичь и вообще занимался присущим мужам обязанностям. Порой, видя ту самую бестолковость, старшие братья желали надавать ему затрещин. Одначе вскинутая рука мгновенно останавливала свое движение, так и не дотягиваясь до головы Яробора, да немедля внутри братьев появлялась теплота и трепетание пред ним… пред его зримой неумелостью, которую они считали, чуть ли не достоинством.

— Замухрышка! — протяжно дунув на руку, добавил малец.

И теперь обходя по кругу костер, принялся присыпать на горящий хворост землю, подпихивая ее подошвой каныша, страшась, что полымя перескочит ему сейчас на ногу. Когда с костром и горящим хворостом мальчик справился, и полив из кубышки воду на руку смыл с лица сажу да запекшеюся ночью под носом кровь, направил свою поступь к захороненному мечу, все еще туля покрасневшую с тыльной стороны ладонь к груди. Невысокий холмик, прикрытый сверху несколькими еловыми ветвями, как символ гая, воочию сказали отроку, что заговоренное его бесстрашием и лесом оружие готово к бою.

Яробор убрал ветви с холмика, и, принявшись смахивать с ножен сухую листву, хвою и мох, грустно заметил, точно говоря сие притихшей на нижней ветке трясогузке подергивающей своим длинным серым хвостиком:

— Еще бы научиться, этим мечом владеть.

— Тсюили…тсюили, — торопливо отозвалась пичужка и закивала своей малой беловато-серой головкой.

Мальчик на чуток замерев, зачарованно вгляделся в птаху и нежно ей просиял, подумав, что та, может статься, его понимает. Ведь лесики считали всякое божеское творение разумным.

— Тсюли… тсюли, — повторил вслед за птичкой отрок и протянул навстречу ей правый указательный перст. Трясогузка нежданно, соскочив с нижней ветви ели, прыгнула на палец мальца и вельми звонко отрывисто прощебетала, словно желая поддержать его в последнем испытании, которое он боялся меньше иных. Однако, каковое вызывало тревогу не только у Богов, у Родителя, но и у этой малой птахи… коя на самом деле была одной из марух.

— Ах, ты, красавица! — нежно вторил ее щебетанию мальчик ощущая трепетную теплоту к живому созданию доверившемуся ему.

Он медленно направил в сторону пичужки левую руку и указательным перстом огладил ее серую спинку, слегка завибрировавшую под его кончиком.

— Красавица! — глас Ярушки понизился до шепота.

Он внезапно легохонько встряхнул перстом и птаха, слетев с него, взметнулась ввысь, закружив теперь над головой мальчонки. Трясогузка, порой эту птицу величали ледоломка, так как она раньше всех возвращалась в леса, точно своим прилетом ломая на реках лед, а иноредь плиска, может оттого, что плескала своим хвостиком. Отрок вскинул голову вверх, и, залюбовавшись шибутно колыхающимися крылышками птицы, оцепенел, наслаждаясь чистотой создания, плавностью веющего кругом аромата сладковато-смольного духа леса, его мощью и диким уверенным в себе величием, чем-то схожим с далеким недоступным космосом, раскинувшимся округ Земли да колыхающим внутри себя и сами планеты, и звезды, и Галактики.

— Счастливица, — нежно протянул мальчик, все еще не сводя взора с порхающей над ним птахи. — Можешь летать. Можешь жить, как желается. Можешь, а я не могу. Привязан я к людям… К батюшке, матушке… к матушке.

Ярушка резко смолк, оглядел свои худые тонкие руки и такие же тонкие перста, подумав, что тоже желал упорхнуть от своих сродников в иные места… если бы не матушка… Туда, где, наконец, нашел бы успокоение от испытываемой тоски, поелику понимал, что никогда не сумеет стать единым с лесиками, с их мыслями, верованиями. С лесиками… с коими был связан кровью, плотью, но столь отличными взглядами, мыслями… душой.

Малец, конечно, знал, что вне лесов живут иные люди, презрительно величаемые сродниками, нурманны, которые верят в другого Бога Ашеру. Старшие рассказывали и про их религию, про бестолковые, еще более невнятно — непонятые верования. Про их ненависть к лесикам и поборникам старой веры. Обаче, отрок внутри своего естества надеялся и мечтал, что может, где-то есть и такие, как он. Такие, которые не разделяют Богов, которые любят Першего, и с трепетом возносят ему хваления наравне с Небо.

Мальчик долго сидел, задумавшись о своем уделе, о той несхожести с членами общины. Одновременно мечтая вырасти и отправиться на поиски тех, кто духовно ему близок, и поймет его чаяния, мысли, чувства. Он бы мог так сидеть и дальше, отрешенный, безучастный ко всему, если бы внезапно раздавшийся подле самого уха пронзительный стрекот сороки, придав ему движения, не вывел из окаменения. Яробор проворно раскинул в стороны остатки хвои и листвы, да вытащил ножны с мечом (которые во всех иных отроках вызывали благолепное уважение, а в нем желание как можно скорей от них отделаться). Мальчик стремительно вскочил на ноги и поспешил к великому дубу. Однако сделав не более десяти шагов, остановился, легохонько вдарил левой дланью себя по лбу, да развернувшись, побежал вспять к месту ночной стоянки, ибо позабыл прихватить оставшийся там сверток с остатками еды, кубышку и кресало с кремнем. Шибутно подхватив сверток с оземи, мальчонка днесь не мешкая направился к дубу, так как занимающийся день уже вползал в лес широкими, солнечными полосами очерчивая не только почву, но и озаряя каждое растеньице, веточку, листок, аль схоронившийся пятилепестковой головешкой желтый цветок.

Несмотря на то, что Яробор торопливо бежал, он прибыл к дубу последним из пяти прошедших испытание отроков. Выскочив из густоты леса малец, на мгновение замер на покатой полянке, в центре которой и рос великий дуб посвященный Богу Воителю, сыну Небо и повелителю гроз, грома, молний. Лесики представляли себе Воителя взрослым мужем с златыми клубящимися, долгими волосами, брадой и усами. Когда Бог гневался его брада, как и волосы, наливались бурой серостью. Воитель потрясал головой и осыпал с волосьев капли водицы на землицу-матушку. На мощной колеснице запряженной крылатыми кологривами мчался Бог средь туч, усеивая оземь дождями. Идут вскачь кологривы, стучат их копыта по небосводу, вращаются колеса колесницы, гремят на них спицы… посему и слышат люди раскаты, рокотания грома. Пускает из своего мощного радужного лука Бог стрелы и бьют молнии в землю, изгоняя оттуда затаившихся демонов, бесов, нежить. Лесики, почитая Воителя, посвящали ему особые дни и символы в виде колеса с шестью спицами, величаемые Грозовик. Изображая эти символы не только на обережных покромках, вышивая на рубахах, но и живописуя их на резных ставнях окошек, служащих в тех местах отводом от молний. Воитель был не только Богом Громовержцем, он слыл покровителем воинов, и потому считалось, что древо дуб, обладает особой могутностью и исключительной силой, крепостью своей древесины. Толстая, почти черная, трещиноватая кора, словно покромка, опоясывала мощный ствол великого дуба, теряющего в далекой голубоватой мороке свою крону с размашисто раскиданными в разные стороны дюжими ветвями и окаменевшими на них лопастными густозелеными листьями, днесь в кресень месяце налитых жизнью и соками своей молодости. Иноредь все же покачивая небольшими пучочками висячего аль стоячего цвета, образующего множество чешуевидных листков, точно восседающих на кольчатом пуфике.

— Яробор! — окликнул недовольно младшего брата Чеслав Буй, и взмахом руки призвал к себе.

Мальчик глубоко втянул аромат дубового духа, чем-то напоминающего сласть перемятого во рту трехлистника лугового да поспешил к брату, который на правах старшего проводящего последний обряд, уже раскладывал ребят вкруг ствола дерева. С под которого уже давно были убраны все ветви, как малые, так и побольше, и днесь землю укрывала сплошным слоем сухая листва, да невысокая травушка, что сумела в этой тенистости прорасти. Однако прежде чем занять указанное Чеславом Буем место, отрок удержал свою поступь подле самого старшего годами члена общины, уже белого как лунь, не только волосами и бородой, но и кожей Збигнева Варуна, лицо оного густо покрывали морщины, а руки изредка отказывая в силе, тряслись. Голос старика, словно хриплый звук колес телеги проскрежетал, когда напротив него остановился малец:

— Яробор, сын Твердолика Борзяты, ты прошел и второе испытание, показав лесу свое бесстрашие и той мощью укрепив собственный меч!

Збигнев Варун протянул руку к склонившейся голове отрока, и на чуток обретя прежнюю силу, крепко ухватил его за остатки волос. Легким движением ножа, зажатого в правой руке, старик срезал хвост под самый корень, досель удерживающийся там тонкой бечевкой.

На полянке подле дуба ноне находилось лишь пять мужей, по одному старшему на каждого из мальцов да Збигнев Варун, который и проводил сам обряд, зазывая предков, да прокладывая зовом путь душам юных воинов в Луга Дедов.

Забрав у младшего брата дотоль сжимаемый сверток и направив к предназначенному ему месту, Чеслав Буй принял у Збигнева Варуна волосы и спрятал их в суму, висевшую на покромке. Понеже обладающие до сих пор жизненной силой, волосы связывали детей с космосом, считалось, что чрез них можно было влиять на поступки человека. Поэтому ноне они должны быть сокрыты от чужого взгляда, а по возвращению в селение отцом отрока отданы огню, абы разрушив ту связь, даровать сыну мужественности.

Яробор занял свое место подле ствола древа, положив ножны с мечом таким побытом, чтобы его правая рука возлежала на рукояти, и сомкнул очи.

Збигнев Варун прерывисто дыша и с трудом переставляя ноги, обошел лежащих мальчишек, очерчивая повдоль их ног завершием своего меча коло, сооружая нечто в виде незримой стены, трубы… рукава уводящего в небеса. Чеслав Буй между тем поил ребят отваром, наливая его из глиняного кувшина в деревянную, удлиненную чару. Подступив к младшему брату, он заботливо поддержал его голову, и приткнул к губам край чары. Мальчик торопко сделал несколько больших глотков слизко-вязкой жидкости и перекривил лицо, вдруг ощутив глухие удары внутри головы, словно кто-то встревожено застучал изнутри в черепную коробку.

— Все, все выпей, — повелел Чеслав Буй и надавил на зубы отрока краем чары, он итак, сам не зная почему, налил брату меньше положенной дозы.

Гулкие удары внутри головы стали ощущаться мощнее, и тело едва ощутимо сотряслось, одначе Яробор подчиняясь не собственным чувствам, а напору брата одним махом допил весь отвар. Густоватый отвар, усилием воли мальца оставшись во рту, медленно прополз в глотку, и гулко упав внутрь желудка, вероятно в одно мгновение впитался в его стенки, просочился сквозь них и попал в кровь… Он, похоже, напитал плоть, все жилы, нервы, сосуды и дотянулся до самого бесценного в нем… его мозга. Яробор плотнее сжал очи, увидев пред ними пляс малых брызг радужного света, когда к тягучей боли в голове и во всем теле добавились глухие удары бубнов, это застучали в них вставшие подле отроков старшие лесики. А после, несмотря на скрипящий голос, громко вскликнул Збигнев Варун:

— О, Бог наш Воитель! Ты оживляющий Явь, не прекращай вращать Коло Жизни!

«Коло Жизни! Коло Жизни! Коло Жизни!» — сие уже взывал не старик, это монотонно стучало в переполнявшейся от боли и жара голове мальчика, а миг спустя ему вторили дробные удары сердца, словно свершающего коловращательное движение в груди.

Яркое сияние вырвалось единождым образом из его рта, очей, носа… Еще миг и голова Яробора, руки, ноги резко дернулись, тело напряглось. По первому его будто скрутила корча так, что сведенные мышцы, красными веревками вывернувшись вперед явственно проступили на лице, шее, конечностях. Тело мальца энергично подпрыгнуло вверх и также резко недвижно окаменело, губы слегка приоткрылись, и оттуда густой белой пеной потекла слюна.

* * *

— Ох! — болезненно вскликнул Седми, и, вскинув вверх руку, прижал перста к проходящей по лбу широкой мелко плетеной цепи на которой, словно на пирамиде восседали такие же цепи, где, однако, каждое последующее звено было меньше в обхвате предыдущего и заканчивалось едва зримым овалом, густо сияющим золото-огнистым светом, и легохонько пульсирующим.

— Что мой милый? — взволнованно отозвался Перший и черты его лица зримо дрогнули.

Он вельми торопко подошел к замершему, обок кресла Вежды, Седми и ласково обхватив того за плечи привлек к себе, единожды обняв и смахнув с лица легкую зябь искорок ссыпавшихся с венца. Боги, конечно, ожидали боль, ибо видения и зов Крушеца поколь сопровождались горячностью и молниеносностью, кою вмале, когда он станет Зиждителем, станет сдерживать венец. Посему за мальчиком ноне наблюдали не только марухи на Земле, но и Седми через Лег-хранителя. Рас каковой нынче мог первым и принять на себя основной удар того видения. И чтобы того не случилось, нужно было во время изъять мальчика да снять венец, увеличивающий мощь восприятия зова.

— Сердечный ритм сбился, — кривя свои кораллово-красные губы начал пояснять Седми, получая достаточно обрывочно поступающие данные. — Наблюдается общее падение температуры тела, мышцы схвачены судорогой… Очевидно, в ближайшие бхарани мальчик потеряет сознание, а потом придут видения. Я уже такое состояние наблюдал. Забирать надо или сейчас Отец, или уже тогда после видения.

Перший резким движением перст, провел по первому рядью цепи венца Седми и тем движение, точно придал вращение самим плетеным колечкам. По ребристому полотну с верхнего ряда вниз, прям как по спирали, прокатилась россыпь пурпурных капель и с тем мгновенно сложила венец Бога в тонкую скрученную бечевку красного цвета. Старший Димург торопко снял с головы Седми свернувшийся венец, одним махом прерывая связь меж Богом и Лег-хранителем, и обращаясь к сидящему на кресле сыну молвил:

— Вежды отправляйся за мальчиком, поколь еще не началось. И сразу относи его в худжру в руки бесиц-трясавиц… Не будем рисковать.

* * *

Збигнев Варун на малеша замер подле объятого корчей Яробора, лежащего на оземи, подле кряжистого, вылезающего корня, и также как Чеслав Буй, переставший ударять в бубен вощагой, испуганно на него уставился. А тельце отрока нежданно тягостно дернувшись окаменело, на его смуглой, тонкой коже проступили не менее кряжистые изогнутые сине-красные вены, жилы и мышцы, обезобразив лицо. Густая белая пена потекла из-под приоткрывшегося рта, просачиваясь, будто сквозь посеревшие зубы, губы. Внезапно тело Ярушки резко вспыхнуло золотым светом таким насыщенным, яростным, указавшим всем тем, кто был подле сомкнуть очи. Яркость сияния была мгновенной, а когда многажды и также стремительно иссякла, описав контуры тела, Яробора на земле не оказалось.

— Ох! Что это? — встревожено выкрикнул Чеслав Буй, узрев вместо тела брата только примятую траву и листву.

Он, было, хотел немедля кинуться к тому месту, откуда исчез брат, однако тотчас услышал мощный и громкий голос Збигнева Варуна:

— Стой! Стой на месте! Это Боги! Не смей разрушить Коло Жизни… обряд, а иначе Яробора не вернут.

Старик шагнул ближе к Чеславу Бую и подтолкнул его беспомощно повисшую руку сжимающую вощагу.

— Бей! Бей! Чтобы не прерывалось Коло Жизни!

И старший брат Яробора неуверенно поднял бубен вверх да застучал в него вощагой, надеясь, что Боги или Деды, словом те, кто забрал… вернут его младшего брата. Ведь, в самом деле, на что им нужен худенький, и вельми слабый отрок, отличающийся от иных острым умом, неуемной любознательностью и необычностью поведения.

Глава тринадцатая

Голова Яробора надрывно дернулась назад так, что он увидел перед собой черное пространство, точно растянутое из стороны в сторону, немедля поглотившее вспышки радужного света. А после пропал… погас всякий звук. Густая тишина окутала мальчика и ему вдруг почудилось, что он и вовсе умер, ибо мощно и мгновенно его всего поглотило сияние… Сияние такое насыщенное, смаглое, исходящее из недр его плоти. Оно словно самую толику выдвинулось вперед и живописало вытянутое пылающее тело, с выступом в виде округлой головы, долгим хвостом, и зачаточными конечностями, напоминающими руки, с перемещающимися по их поверхности (на вроде струящейся крови) серебряных, золотых, платиновых разнообразных по форме символов, письмен, рун, литер, свастик, ваджеров, букв, иероглифов, цифр, знаков, графем. Нежданно серая молния с острым наконечником, усеянным малыми просяными золотыми искорками по плоскому рубежу резко ударила отрока в лоб, и тотчас туго вскрикнул кто-то единожды родной и недоступный…