Помоги проекту - поделись книгой:
Сам себя удивил Хемдат – согласился на просьбу Яэли Хают давать ей уроки литературы. Счел свой поступок одним из тех движений души, которые не поддаются объяснению, и сказал себе – не пытайся постичь непостижимое; раз уж обещал, выполняй обещанное.
В то утро, когда она пришла к нему заниматься, он впервые понял, каково ее истинное положение. Раньше ему казалось, что это пустоголовая девица, которая только и знает, что веселиться, и желание у нее одно – кружить головы всем парням до единого, одному за другим. А тут вдруг он узнал, что она бедствует, живет в нищете и находится буквально на краю пропасти. Словно мешок несчастий тащился за нею. Правда, в России, в отцовском доме, ей жилось вполне благополучно, но со времени приезда в Страну и дня не проходило без очередного удара судьбы. И сейчас вся ее надежда – заработать на жизнь вязанием чулок. Она учится этому делу, но удастся ли ей прожить с его помощью? Она сомневается. У нее больная рука, и ей нельзя напрягаться. Всегда ужасен жребий человека, катящегося в пропасть, насколько же ужасней видеть, как девушке из хорошей семьи приходится из последних сил зарабатывать на кусок хлеба. Царевна, сосланная к веретену. О, сколько в ней страхов! Но слава Богу, теперь Хемдату представилась возможность исправить этот вывих судьбы. Вот так же, как она открыла его дверь, он откроет ей двери Торы. Он будет читать с ней эту Книгу Книг, он научит ее ивриту, ведь лучше ей выучить иврит и стать воспитательницей в детском саду. Воистину, как сказал Иосиф своим братьям в Египте: «Бог послал меня перед вами, чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь»[6].
И ведь она наверняка голодает, ей, возможно, и кусок хлеба в редкость. Нет, она не сказала об этом явно, но, когда попросила у него стакан воды, Хемдат понял, что она, видимо, в этот день ничего еще не ела. Он поставил перед ней хлеб и вино. Ни в коем случае! Она вовсе не хочет есть. Она просто хотела пить, стакан воды и ничего больше. В конце концов она все-таки согласилась взять кусочек хлеба. Взяла и съела, медленно, как едят птицы. И вправду клевала, как птичка. Одни лишь птицы клюют изящно, сказал наш поэт Пизмони. Браво, господин Пизмони!
В хорошее время выпало Хемдату начать занятия с Яэлью Хают. Пылающее лето миновало, и первый осенний дождь уже прошел, и дни уже не тянулись бесконечно, как выжженные пустыни, и солнце уже не так жгло голову, и Хемдат, бывало, целыми днями валялся на кровати, ожидая, пока небо затянется вечерними облаками. Как прекрасны твои ночи, Страна Израиля!
На четвертый день Яэль пришла позже обычного, а придя, села не на стул возле стола, а на кушетку. Вся ее поза говорила, что она не сосредоточена на чтении. Потом она вдруг посмотрела на Хемдата и сказала:
– Почему вы всегда молчите? Раньше я думала, что вы веселый человек, а теперь, когда лучше вас узнала, вижу, что на самом деле вы грустите. Расскажите мне немного о себе, пожалуйста.
Хемдат опустил голову и не сказал ни слова. В былые времена, когда он еще искал благосклонности молодых девиц, он любил рассказывать им о своей жизни, потому что эти воспоминания беззаботной юности привлекали к нему девичьи сердца. Но теперь, когда душа его охладела, он почитал за лучшее молчать. Он раскрыл Тору, и они снова приступили к занятиям.
Она была выше него. Поэтому и голова ее над книгой была выше. Он еще накануне заметил это. Он подложил под Тору еще одну книгу, чтобы ей не нужно было наклонять голову. Но забота оказалась чрезмерной. Теперь, чтобы увидеть буквы, она вынуждена была изгибать шею, как лебедь. Зачем он так сделал?
Хемдат взял подушечку и положил на ее стул. Яэль кивнула и сказала: «Да, так хорошо». Они ведь занимаются два часа подряд, ей будет не так трудно сидеть. И с благодарностью подняла на него свои зеленые глаза.
Они еще не кончили заниматься, как он вдруг встал и сказал:
– Извините, мне пора перекусить. Окажите мне честь, поужинайте со мной.
Она покачала головой и сказала:
– Нет-нет, я не голодна.
Хемдат снова свернул скатерть и сказал:
– Коли так, вернемся к занятиям.
Если его гостья не хочет поужинать с ним, он тоже не будет есть. Тогда она, наконец, согласилась поесть с ним, словно бы против своей воли.
Хемдата вы наверняка никогда не видели, так гляньте хотя бы на его комнату. Дом, где он живет, расположен в яффском квартале Неве-Цедек, и в комнате Хемдата целых пять окон: одно смотрит на море, другое – на пески, где растет большой новый город Тель-Авив, еще одно окно обращено в сторону Эмек-Рефаим, Долины Призраков, где проходит железная дорога, а два оставшихся выходят на улицу, но, когда Хемдат затеняет их зелеными занавесками, он словно отделяется от всего мира и даже от яффской толпы. В комнате стоит стол о четырех ножках, покрытый зеленой бумагой. Это настоящий писательский стол, Хемдат пишет на нем свои стихи. Рядом со столом стоит небольшая тумбочка, а в ней полным-полно всевозможных лакомств: хочется тебе маслин, или хлеба, или апельсин, или вина – достаточно протянуть руку. Все эти закуски он сопровождает чашкой кофе, который варит на спиртовке, стоящей на той же тумбочке. Варится кофе, и язычки пламени окружают кофеварку.
Яэль оторвалась от книги и загляделась на огонь. Хемдат посмотрел на нее и сказал:
– Ну, кто скажет, что я плохой хозяин?
Что правда, то правда – хозяин он хороший, сам ведет свой дом и ест со своего стола. Не то что иные его приятели, которые привыкли есть в столовках, а дни проводить в пустой болтовне. Не успеют встать после обеденной трапезы – уже время вечерней. Хемдат не таков. Он из хорошего дома, сын добропорядочного еврейского семьянина, у которого каждый день свят, ибо принадлежит не ему, а Господу, благословен будь Он, поэтому ни одного дня нельзя провести в праздности.
Хемдат наклонил кудрявую голову над горящей спиртовкой. Отсвет огня зарумянил его лицо и прибавил ему привлекательности. Яэль невольно глянула на картину, висевшую на стене над подвешенной там же кухонной утварью и изображавшую юношу с девушкой рядом. Яэль смотрела на картину, а из стекла на Яэль смотрело ее отражение. Она улыбнулась и сказала:
– Ей-богу, мне кажется, что с вашей картины на меня смотрит мое лицо. Это Рембрандт?
Хемдат кивнул и ответил:
– Вы правы, это картина Рембрандта, она называется «Жених и невеста».
У Хемдата нет зеркала, его заменяет стекло картины. Одно время, когда невеста приятеля увлеклась было Хемдатом, он любил смотреть на эту картину, видеть свое отражение между нарисованными фигурами и всякий раз думать, что он там – невидимый третий. Но теперь он был далек от подобных развлечений. Надо радоваться тому, что твое, а не заглядываться на чужое. Хемдат помнил, как насмехался над ним один из приятелей: «Твоя любовь к Рембрандту вызвана вашим сходством – как он бегал за юбками, так и ты».
Кто там стучит? А, это Шошана с Мушалемом! Хемдат открыл дверь нараспашку:
– Добро пожаловать, милости просим.
Яэль вскочила, будто ужаленная, и воскликнула:
– Ах, этот господин Хемдат, он такой странный, заставляет меня ужинать с ним. А я не хочу, не хочу! – Она покраснела и отвернулась.
Шошана с Мушалемом, оказывается, только что из Петах-Тиквы. Представляете – их там поженили, в поселке, совершенно неожиданно! Вот как это получилось. Один из родственников Шошаны справлял там свадьбу младшего сына, увидел их и решил добавить радость к радости – заставил и эту пару немедленно встать под хупу. А они совсем не были к этому готовы. У нее даже фаты не было, у Шошаны. Вот так шутку учинил Господь!
Хемдат и Яэль воскликнули разом: «Поздравляем! Поздравляем!» Хемдат искренне радовался за своих друзей. Право, такую историю следовало бы записать золотыми буквами на сафьяне! Ну вот, а теперь они пришли пригласить его на свадебный обед. Хемдат поблагодарил – он с удовольствием придет на их золотую свадьбу, но сейчас никак не может, увы. Они огорчились, но распрощались с ним по-дружески, без обиды.
Яэль была потрясена. Эта неожиданная свадьба произвела на нее странное впечатление. Подумать только, как это получается – только что один человек здесь, а второй совсем в другом месте, и вдруг случай сводит их, и они встают под хупу, и становятся супружеской парой – совсем как сосна и пальма в стихотворении Гейне. Нет, она неправильно сравнила. В самом деле, что общего между историей сосны и пальмы и историей Шошаны и Мушалема? То – деревья, каждое из них стоит на своем месте и тоскует, как ему положено, а Шошана и Мушалем – настоящая супружеская пара.
Хемдат взялся обеими руками за край стола и сказал задумчиво:
– Некоторые люди женятся неожиданно, а другие всю жизнь готовятся к этому, да так и не удостаиваются.
Зачем он это сказал?! Да просто так – вырвались глупые слова из сердца, вот зачем.
Друзья подозревают его в том, чего нет и в помине. Друзья говорят ему: «Она симпатичная, эта Яэль, вот ты и увлекся». Хемдат говорит себе: «Да ничего подобного, я занимаюсь с ней только из жалости». Он далек от нее, как восток от запада. Он до сих пор ее и пальцем не тронул. Не то чтобы она не была привлекательна или не нравилась ему, напротив: ее стройная фигура, молодая упругость, душевное спокойствие – все это неизменно вызывает у него что-то вроде уважения. А ведь прежде, пока он к ней еще не привык, он говорил, что она некрасива, более того – называл ее ходячим бифштексом.
Вечером она пришла на очередной урок. Вошла, прихрамывая, вся мокрая от дождя. Правая туфля полна воды, точно тонущая лодочка. Вошла и встала у входа со словами: «Дождь на дворе!» Хемдат подвинул к ней стул, и она сняла туфлю. Какая нежность в этой ноге!
Яэль посмотрела на него и спросила:
– Что это вы там разглядываете?
Хемдат вздрогнул, словно очнулся ото сна, и сказал:
– Интересно, эти чулки на вас – вы сами их связали?
Она улыбнулась:
– Нет, эти чулки я привезла из маминого дома, но я тоже могу такие сделать.
Хемдат снял с нее пальто и расстелил на кушетке. Как ему хотелось в эту минуту, чтобы в углу пылала жаркая печка, и на столе стоял кипящий самовар, и Яэль пила горячий чай, а он сушил бы ее пальто перед печью. Он наклонился и выжал полу ее пальто. Яэль сунула мокрую ногу в одну из его комнатных туфель. Хемдат улыбнулся и сказал:
– Есть такая дурацкая примета – если жених и невеста стоят под хупой и он первым наступил ей на ногу, то он будет властвовать над ней, а если она первой наступила, она будет властвовать над ним.
Яэль засмеялась и тут же воскликнула:
– Ну вот, теперь я запачкала вашу одежду! Извините, господин Хемдат.
И с этими словами принялась оттирать следы грязи с его одежды. Затем стала мыть руки. Хемдат только качал головой и твердил: «Не стоит так беспокоиться, право, не стоит».
Наутро он помылся без мыла, одной водой. Этот кусок мыла в его комнате еще хранил отпечаток ее пальцев, а другого Хемдат не нашел. Он и сам понимал, что это глупо. До невозможности глупо.
В занятиях Яэль не преуспевала. Она ничего не знала, если не считать начатков письма да двух-трех глав Библии и двух-трех разделов из второго тома хрестоматии «Бен-Ами»[7]. Она не схватывала на лету, и ей вечно не хватало времени. До полудня Яэль была занята своей работой, затем отправлялась в больницу, сидеть у постели матери, и, когда приходила, наконец, к нему, выяснялось, что она не приготовила урок. Хемдат по-дружески укорял ее и продолжал добросовестно с ней заниматься. Воистину самоотверженно продолжал. Но по сути, она впустую отнимала у него время. Каждый вечер он учил ее допоздна. О, сколько полезного для самого себя он мог бы сделать за эти часы! Так что же – расстаться с ней? Но он не хотел с ней расставаться.
Она часто опаздывала. Однажды Хемдат все-таки спросил ее: «Почему вы так задерживаетесь?» Яэль сказала, что просто не хочет отрывать его от работы. И в следующий раз застала его лежащим в печальном безделье на кушетке.
Хемдат все спрашивал себя: «Интересно, что она обо мне думает?» И отвечал себе: «Наверно, она мне симпатизирует. Она ценит мои слова. Привела же она однажды фразу из Книги Иова: “Падающего восставляли слова Твои”[8]. И добавила, что никогда не видела, чтобы человек мог так утешить одной своей речью». У Хемдата речь размеренная и отрывочная – каждую фразу предваряет что-то похожее на вздох облегчения. И голос у него ровный и теплый, его приятно слушать.
А что думает о нем сама Яэль? Она говорит себе: «Таковы уж эти поэты, все они говорят спокойно и размеренно». Хемдат ведь и впрямь поэт. А еще больший поэт – Пизмони. Но Бялик выше их обоих. Когда Бялик шел по улице, Яэль не сводила с него глаз. Он был в бархатной куртке и стоял, опираясь на палку из миндального дерева, перед костром, который зажгли в его честь. Весь их поселок собрался в его честь, не было ребенка, который не пришел бы посмотреть на него. Интересно, о чем он думал в ту минуту? Он был ужасно симпатичный, этот Бялик. Почему-то на всех фотографиях у него нижняя губа втянута в рот, как будто он сердится. Действительно, у каждого поэта свои особенности. Вот Хемдат – когда он говорит, то всегда чуть наклоняет голову и прикрывает правый глаз правой рукой. А к Шиллеру, говорят, стихи приходили, только если пахло гнилыми яблоками. Яэль никогда не читала Шиллера, но ее отец, светлая ему память, не отрывался от его книг. Почему это сейчас никто их не читает? Ну конечно, ведь у каждого поколения свои кумиры – Толстой, Санин, Шолом-Алейхем. Нет. Санин – это не имя, это просто название рассказа, как забавно, что она заменила писателя его рассказом. Она ведь и в самом деле не эрудит, эта Яэль Хают, и не стоит придираться к каждому ее слову. У нее другие достоинства, у этой Яэли, – она красивая девушка.
В сумерках Хемдат сидел у окна. Дверь его комнаты была распахнута настежь. Ветки эвкалиптов отбрасывали длинные тени на землю, и мир вокруг становился все темнее и чернее. Он улыбался, радуясь тому, что еще один славный день прожит и на смену ему приходит ночь со всей своей сладостью. Вошла Яэль. Хемдат не слышал ее шагов. Он сидел, склонив голову, окруженную темным венцом тени. Голова его отяжелела, и весь он в этот момент напоминал забытое в поле одинокое животное. Почему он так мрачен? Яэль молча стояла, глядя на него, и вдруг в ее воображении встали такие же вечера в ее родном городе. Городе, который весь – лес. Все дни лета – сплошной праздник и гулянье. Каждое дерево – шест для свадебной хупы. А кончится лето – кончится и веселье. Пуст и безлист, лес тонет в снегах, лишь изредка забредут туда парень с девушкой, забредут тайком, а выдадут себя криками, и следы их ног всем видны – отпечатались в снегу. Волна тепла вдруг прихлынула к ее сердцу. Ей захотелось охватить голову Хемдата горячими своими руками и крепко-крепко прижать к груди. Какие у него красивые волосы! Она вспомнила былую роскошь своих волос, свои каштановые косы, которые ни с чем нельзя было сравнить. Подруги могли бы рассказать ему, какие у нее были волосы, они всегда любовались ими и говорили: «Если уж мы так любуемся, то парни – вдесятеро больше».
На глаза Хемдата навернулись слезы. Он молча коснулся рукой кончиков ее стриженых волос. Он никогда не видел ее длинных кос, он только слышал о них – говорят, они сияли, точно каштановое дерево в саду между солнцем и тенью. В тот день, когда Яэль из-за тифа остригли наголо, все ее подруги рыдали. Даже самая злющая ее недоброжелательница – и та кричала во сне: «Ой, они стригут волосы Яэли!»
Хемдат вздрогнул, точно просыпаясь, и сказал:
– Как, госпожа Яэль уже тут?
Он просит прощения – он даже не услышал, как она вошла. Это были обычные слова вежливости, ведь он только что коснулся кончиков ее волос. Но он не заметил этого нечаянного обмана и тут же спросил, давно ли она здесь. Потом поднялся, освободил ей стул и одновременно другой рукой указал на кушетку. От растерянности он не знал, куда ее усадить. Яэль чуть отступила к двери, но не вышла. Она чувствовала, что ему хочется побыть одному, и все же села рядом. Более того – она села рядом на ту же кушетку, на которой сидел Хемдат.
Хемдат не зажег лампу. На этот раз он изменил своим привычкам и сидел с ней в темноте. О, как она боялась его вначале! А сейчас не испытывает никакого страха. Вот, она прикасается к нему – прикасается, не касаясь. И она снова прикоснулась к нему и даже охватила его голову руками. Стоило ей захотеть, и она могла бы откусить его буйный вихор. Такой красивый вихор – зачем он ему? Хемдат громко рассмеялся и сказал:
– Бесподобная идея! Вот вам мои волосы, сударыня, которые вы, по вашим словам, могли бы укоротить.
Яэль нагнулась, впилась зубами в его волосы и откусила локон. О, как Хемдат хохотал! Он никогда в жизни так не хохотал, как в эту минуту. Бесовка, а не женщина. И это та самая степенная девушка с высоко поднятой головой и всегда спокойным, невозмутимым лицом? Трудно поверить. Кто бы мог подумать, что она такая озорница. Если бы он не видел собственными глазами и не почувствовал на собственной голове, он и сам бы ни за что не поверил.
Хотя они виделись уже много раз, он вдруг понял, что не разглядел ее как следует. У нее зеленоватые глаза, зеленая блузка и зеленая шляпка, и вся она – живой изумруд. Радостно было видеть эту молодость, исполненную такой бурной жизненной силы. Он молча взял ее руку в свою и пожал – как человек, который пожимает руку товарища в знак сердечной дружбы. Она посмотрела на него и сказала:
– Я знаю, почему вы пожали мне руку.
Хемдат улыбнулся:
– Почему же?
Яэль сказала:
– Вы, наверно, думаете, что я не читала книгу Фореля[9]. В таком рукопожатии есть своего рода сексуальное удовлетворение.
Хемдат смотрел на это милое невинное лицо и молча радовался. Вот, а эти паршивцы на улице сплетничают о ней и распускают слухи, будто у нее было что-то с тем и с этим. Попадись они ему сейчас под руку, разорвал бы их в клочья.
Как жаль, что время не стоит на месте. Уже и первая стража прошла, наверно. Яэль поднялась, ей пора домой. Хемдат взял шляпу и отправился ее проводить.
На несколько миль вокруг тянутся пески, и милосердная луна сияет в небесах, и Эмек Рефаим спит в ночной тишине, добрый запах стелется от эвкалиптов, их ветви волнуются и волнуют человеческое сердце, а море гонит волны, и их шум слышится издалека, и где-то проходит верблюжий караван, и колокольчики на шеях верблюдов заводят свою песню, и Хемдат вслушивается и слышит всякое движение в мире, глядит и видит все, что происходит на земле. Зоркий у него глаз, у Хемдата, и ничто не укроется от его взгляда. Сколько раз ты пройдешь мимо того дерева, ствол которого проткнул садовый забор, а все не заметишь, что оно побелено белой известью. Но Хемдат заметил. Заметил и сказал себе: «Видно, хозяин сада хотел пошутить – покрасил дерево известью, чтобы люди думали, будто оно белое от рождения. Но у меня есть глаза, и, когда я вижу что-нибудь такое этакое, я тут же стараюсь понять, что это такое».
Он проводил Яэль и вернулся к себе домой.
Она делит комнату со своей подругой Пниной. Хемдат еще ни разу не был у нее. Как-то раз в канун субботы Пизмони потащил его туда. Комната показалась ему неприглядной – мебель на мебели, хаос и беспорядок, все говорит о полном пренебрежении к жильцам. В комнате сидело несколько знакомых ему людей. Суббота наступила, свободный от работы день.
Витийствовал Дорбан – поэт, прошедший, по его словам, всю Страну вдоль и поперек. Сейчас он насмехался над нынешней молодой поэзией. Если бы вы прислушались, говорил он, к песне верблюжьих шагов в пустыне, по ночам, в песчаную бурю, вы сразу поняли бы, что по сравнению с ней вся ваша так называемая молодая поэзия – не более чем скрип несмазанной двери. Свои стихи Дорбан писал в этом ритме верблюжьих шагов, и человек, который никогда не слышал, как шагают верблюды, не смог бы уловить поэзию и в стихах самого Дорбана.
Напротив него сидел толстяк Гурышкин. Густые ухоженные усы спускаются с обеих сторон на подбородок. Он с трудом удерживается, чтобы ежеминутно их не подкручивать, и когда его рука машинально поднимается к усам, тут же переносит ее на лоб. Рука слушается и потирает лоб, и это придает Гурышкину глубокомысленный вид. Глаза у него очень красные, потому что днем он доставляет песок в те места, где строятся новые дома, а ночами не спит и пишет мемуары. Правда, пока он еще молод и мало что видел в жизни, но со временем, когда он эти свои мемуары издаст, его воспоминания наверняка вызовут большой интерес. У Гурышикина есть один недостаток – ему трудно поспевать за своими мыслями: не успеет он продумать их до конца, как они уже иссякают. Он не поэт, и творческое воображение – не самая сильная его сторона. Сейчас он сидит, время от времени потирая лоб, и то и дело бросает взгляд на Пнину. Пнина уважает Гурышкина, но он не задевает ее чувств. Он такой большой, он такой тучный. Конечно, нет ничего более возвышенного, чем сочинительство, но что это за сочинительство, которое мирится с такой тучностью. Уж не слова ли это?[10]
И Шаммай тоже здесь. В отличие от Дорбана, Шаммай не поэт, и в отличие от Гурышкина – не строительный рабочий, он учится в Американском университете в Бейруте. Но Шаммай из тех, кто любит поэзию и уважает простых тружеников. Он и сейчас, в юности, свято верен тем высоким идеалам, которые впитал в раннем детстве из ивритских хрестоматий.
Помимо этих трех знакомых Хемдату людей в комнате было еще несколько молодых ребят. Все жарко спорили друг с другом – об актуальных событиях, о путях литературы и принципах искусства, о журналистике в Стране и об итогах Девятого конгресса[11]. Знакомые нескончаемые споры, которые съедают часы за часами. Хемдат не вступал в беседу. Он сидел в одиночестве в стороне и время от времени поглядывал на кровать Яэли, сооруженную из пустых жестянок из-под керосина. Вот так кровать – кости сломать можно запросто, а вот можно ли на ней отдохнуть?
В комнате меж тем уже перестали спорить. Завязалась легкая беседа – Пизмони шутил с Пниной, а Шаммай подразнивал Яэль. Он что-то сказал ей и сплюнул в помятое ведро, но тут же снова заглянул в него и сказал:
– Ой, кажется, я не туда плюнул.
А тем временем все вдруг снова о чем-то заспорили, и очень страстно, до хрипоты. Среди спора Дорбан обернулся к девушкам и спросил:
– Не соорудите ли стакан кипятка?
Этот Дорбан, когда он не бродит по своим любимым пустыням, совсем не прочь воспользоваться благами цивилизации. Яэль и Пнина хором ответили:
– С большим удовольствием.
Пнина тут же зажгла старую керосинку, а Яэль налила воды в чайник. Хемдат следил за ее движениями. Ему показалось, что она наполнила чайник из того же ведра, в которое плюнул Шаммай. Ого, какой, однако, чад от этой керосинки!
Хемдат сидел на ящике у окна, поодаль от спорящих, точно одинокий куст в пустыне пустословия. Голова была тяжелой, и он надеялся хоть немного охладить ее, сидя у окна. Но тут Яэль попросила его:
– Подвиньтесь немного, господин Хемдат, не то вы разобьете голову о подоконник.
Чайник закипел. Пнина вскочила, набрала полную ложку чайных листьев и бросила в чайник: «Прекрасно, вот и чай!» Яэль выпрямилась во весь рост и сказала: «И не только чай, но и сахар!» Хемдат сделал глоток. У него было ощущение, будто ему плюнули в чай и предложили выпить. Он поставил чашку на хромоногий столик. Пнина снова подошла к нему с чайником и спросила:
– Хотите еще?
Он тяжело помотал головой, пробормотал:
– Нет, спасибо, – и опять замолчал.
То и дело кто-нибудь из спорящих спрашивал его о чем-то, но он отвечал словно через силу. Ему трудно было выдавить из себя слово. Он всегда считал, что не может сказать ничего такого, что могло бы заинтересовать других, потому что он не такой остроумный и находчивый, как его товарищи. Но он и не хотел быть остроумным и находчивым. Ведь все те, кто поначалу являются в полном блеске своего остроумия, под конец непременно сходят на нет. Выражение их лиц тускнеет, тела обвисают под грузом усталости. Хемдата же влекло к людям свободным, к таким, которые не копаются в жизненной грязи, а мечтают при свете предрассветной луны и грезят на полуденном солнцепеке, которые едят свой хлеб беззаботно, как птицы, и рассказывают о себе без натужных острот. Он невольно бросил взгляд на двух подруг, сидевших в обнимку на краю кровати. Вот Пнина – такая славная девушка, и лоб у нее высокий и чистый, но ее заплетенные в косы красивые волосы почему-то навевают невыносимую скуку. И Яэль тоже не интересна, разве что лицо ее еще сохранило юную свежесть.
Хемдат поднялся и вышел.
Молчаливые, тянулись перед ним небольшие домики Яффы. Наполовину утонули в песках, ни звука не доносится из окон. Спит Яффа, заснула ненадолго, один Хемдат не спит. Идет и идет. В голове ни одной мысли, а все равно она тяжелее камня. Нет, я ее не люблю, твердит он себе уже в сотый раз. Его привязывает к ней одна лишь жалость. Она несчастна, вот он и заботится о ней. Эти заботы – они из сострадания, что-то вроде отцовского участия. Он к ней не прикасается, он совершенно спокоен в ее присутствии. И потом, кто знает, что она сделает, если он захочет ее поцеловать. Нет, нет, ему просто нравится на нее смотреть, не более того. Без всякого чувственного волнения смотреть.
Приближаясь к дому, он встретил госпожу Илонит. О, как она рада, что встретила его! Она недавно вышла погулять. Сама не понимает, о чем она думала, когда вышла гулять одна глубокой ночью. Ведь эти арабы – ужасный народ! Она протянула Хемдату руку, и ее большой палец украдкой скользнул по его руке до самого запястья. Нет, право, она ужасно рада, что встретила его. Они так давно не виделись! Подумать только, они не виделись с того самого дня, когда она была у него дома.
В тот день у Хемдата в комнате делали очередную уборку, и действительно, когда он вечером возвращался домой, ему повстречалась госпожа Илонит и увязалась за ним. В его комнате царил хаос: стол стоял не на своем месте, умывальный таз возвышался на книгах – тот еще беспорядок. Только кровать была свободна, а точнее, и свободна, и не свободна, потому что на нее были брошены его брюки с растопыренными в разные стороны штанинами. Невозможно было найти лампу или свечу. Черт, эта маленькая йеменка, которая убирала у него, перепутала все вещи. Эти йеменки только и умеют, что протереть, почистить и вытереть, но вернуть вещи на свое место – это уже выше их ума. Хемдат зажег спичку. Спичка погасла, он зажег вторую, она погасла тоже.
– Какая просторная у вас квартира, прямо танцевальный зал, – прощебетала госпожа Илонит, схватила его за руки и спросила: – А вы умеете танцевать? – И, не ожидая ответа, повела его в танце, но тут же остановилась, схватила брюки, лежавшие на кровати, и воскликнула: – Когда мне придется играть мужскую роль, я одолжу у вас эти брюки.
Какой счастливый народ мужчины. Вся земля отдана в мужские руки. Разве она сама когда-нибудь осмелилась бы сделать то, что он делает с ней сейчас! И она снова схватила его за руки:
– Ой, как потемнело за окном, совершенно ничего не видно!
Поделиться книгой: