Трень-брень

– Граждане, обратите внимание. Блесна «Удача». Для мутной и полупрозрачной воды. – В ее руке блеснуло нечто золотое с красными перьями.

Рыбак схватил блесну вместе с ее рукой.

– Беру!

Продавщица спросила шута (дядю Шуру):

– А вы не хотите взглянуть?

– Я смотрю, – сказал шут. – Мне очень нравится.

– Тогда чего же вы ждете?

– Не торопить события, ждать – вот мой удел.

– И на эту не клюнет, – сказал рыбаку охотник.

Таксист мощно задвигал локтями.

– Я еще с вами договорю. Вы… вы медведь…

– Кстати о медведях… – Охотник придвинулся к шуту (дяде Шуре).

На улице нетерпеливо и нервно загудела машина.

– Кто там сигнал трогает? Руки переломаю! – крикнул таксист. И тут же улыбнулся продавщице, и тут же сказал с печальной надеждой: – Извините, работа.

– Рубль двадцать. За две блесны, – улыбнулась ему продавщица.

Таксист отсчитал деньги.

– Какие вечера у реки. Какие бывают ночи! Соловей мой, соловей…

На улице снова загудело.

– Ноги повыдергиваю! – заревел таксист и выскочил на улицу.

Когда дверь захлопнулась и в магазине установилась мирная тишина, охотник тронул дядю Шуру за локоть.

– Кстати о медведях, – сказал он загадочным басом.

Продавщица спрятала деньги в кассу.

– Трудно, – сказала она.

– Что трудно?

– Трудно быть продавщицей. – Она сунула карандаш за ухо, руки потерла и заговорила чужим, скрюченным голосом: – Продавщица – это артистка. Ее дело – продать залежалый товар. – И добавила уже своим голосом: – Артисткой быть тоже трудно. Когда я торгую, мне говорят: «Вы продавщица и не стройте из себя Дездемону». Когда я играю в самодеятельности, мне говорят: «Вы Дездемона – позабудьте, что вы продавщица». Видимо, артистам и продавцам многое следует забывать.

– Учись, Боба, – сказал Тимоша.

Шут вынул откуда-то из волос пушистую астру «страусовое перо». Протянул ее девушке-продавщице.

– Учись, Тимоша, – сказал Боба.

Девушка цветок понюхала. Улыбнулась задумчиво.

– Цветы, как много в вас смысла. – И вдруг, вероятно вспомнив свои обязанности, спросила шута очень строго: – Вы наконец выбрали что-нибудь, гражданин?

Охотник кашлянул деликатно.

– Кстати о медведях…

Дверь отворилась с мелодичным звоном. В магазин вошла Ольга. Она впустила с собой шум машин, говор прохожих, горький запах осенних садов. Она прошла мимо мальчишек.

– Купите червей, – сказал ей Тимоша. – Первый сорт черви.

– Высший люкс, – подхватил Боба. – Экстра… – Он хотел что-то еще добавить, да так и остался стоять с открытым ртом.

Ольга остановилась у прилавка с пестрым товаром. Боба глядел на ее затылок, на ее черные, как березовый уголь, волосы. Рот у него открывался все шире и шире и захлопывался судорожно.

– Кстати о медведях. Я, можно сказать, спал с медведем в обнимку. Жуткое дело…

Боба наконец справился с зевотой.

– Фантастика, – сказал он. – Не потерплю обмана.

Продавщица вскинула на него фиолетовые от негодования глаза.

– Мальчик, это еще что?

Боба ее не слышал. Он шептал что-то Тимоше на ухо, показывал на Ольгу.

Охотник смущенно откашлялся.

– Балбесы… Жуткое дело.

– Значит, спали в обнимку. – Продавщица поправила волосы.

– Рыжая! – вдруг сказал Боба.

Ольга пригнулась к прилавку, прилипла носом к стеклу. Продавщица уставилась на шута (дядю Шуру).

– Зачем вы сюда ходите? Зачем вы подарили мне астру?

– Рыжая! – еще громче сказал Боба.

– Почему вы молчите? – заплакала продавщица. – Молчите, даже когда меня оскорбляют.

Охотник уже держал Бобу за воротник. Тимоша отбежал к двери. Ольге удрать нельзя: у дверей Тимоша стоит.

В голубых глазах продавщицы блестели голубые слезы.

Боба понял свою ошибку.

– Я не вас, – заскулил он. – Я же знаю, что вы не рыжая.

– Какая вы рыжая, – подтвердил от двери Тимоша. – Вы в прошлый раз были белые, а еще позатот – розовые.

– Белая лучше, – сказал шут.

– Тогда я играла Офелию, – всхлипнула продавщица.

– И розовая хорошо, – сказал шут.

– Тогда я играла Джульетту, – всхлипнула продавщица.

– А я рыжий, – сказал шут. – Я работаю клоуном в цирке.

– Мы не вас, – сказал Боба.

Продавщица еще раз всхлипнула:

– А я обыкновенная. У нас молодежный экспериментальный театр. Мы ищем новые формы. Сейчас я играю мещанку – отрицательный персонаж.

Охотник Бобу встряхнул.

– Жуткое дело. Зачем ты кричал «рыжая»? Кого ты имел в виду?

– Да вот эту, – сказал Боба. – Она и есть рыжая.

Охотник посмотрел на Ольгу.

– Не надо. Не надо оскорблять. Ты же отчетливо видишь, что она черная.

– Прикинулась, – сказал Боба. – Могу биться – рыжая.

– Она действительно рыжая, – вмешался шут (дядя Шура).

– Балбесы. – Охотник выпустил Бобин ворот. – Даже если и рыжая. Нельзя указывать человеку на его природные недостатки.

Продавщица тоже посмотрела на Ольгу. Вспомнив свои обязанности, она спросила:

– Тебе чего, девочка?

– Ружье.

– Ружье?

Ружья стояли в стойке, как строгие черные клавиши.

– Ну, – сказала Ольга, – ружье, которое подешевле.

Продавщица ей улыбнулась:

– Ты, девочка, не в тот магазин пришла. Ружья – игра для взрослых. А взрослые игры не бывают дешевыми.

– Мне не играть. Я кого-нибудь укокошу. – Ольга кинула взгляд на Бобу и отвернулась.

– Что? – воскликнули охотник, продавщица, Тимоша и Боба в один голос.

Шут достал откуда-то балалайку.

– Укокошу, – повторила Ольга.

Тимоша подошел к ней, осмотрел ее со всех сторон.

– Зачем перекрасилась?

– Авантюристка! – сказал Боба. – Мы у нее спросим, зачем она перекрасилась. Сегодня она волосы красит – раз. Завтра маникюр наведет два. Послезавтра – губы намажет. Рыжая, от нее чего хочешь ждать можно.

Ольга схватила ружье. Вскинула его к плечу.

– Убью!

Боба упал на колени. Руки поднял.

– Убьешь – ответишь!

Тимоша снова спросил:

– Зачем же ты перекрасилась?

Охотник отобрал у Ольги ружье, поставил его на место.

Боба дрожал всем телом.

– Не дрожи, – сказала ему Ольга. – К сожалению, оно не заряжено.

– А я от смеха дрожу.

Охотник ткнул в ружье пальцем, затем этим же пальцем ткнул Ольге в лоб.

– Запомни, этим не шутят.

– Зато этим шутят. – Шут (дядя Шура) взлохматил Ольгины волосы. – Шутят сколько хотят, сколько угодно. Но если горбатому тысячу раз сказать, что он горбат, он кого-нибудь укокошит, и суд его оправдает.

– Она не горбатая. Она красивая, – смутившись, поправила его продавщица.