Трень-брень

– Ну, не рыдай, Клаша. Ну, не рыдай. Не такая она дурочка, чтобы с жизнью попрощаться.

– Оленька и пирогов не покушала.

– В милицию заявить нужно, – сказала старуха Маша. – Непременно. Ее по цвету разыщут… Ты мой вазелин взял? – спросила она Аркашку. – Тебе кто велел?

Аркашка снова подставил ухо.

– Тьфу ты, бес. Ну ладно, я найду к тебе другой ключ. Басовый. Я тебе что велела?

– Я музыку с пеленок ненавижу, – вкрадчиво сказал Аркашка. – Рвите мне уши. Отрывайте. Я слух потеряю. – Он сам взял себя за ухо и сам от себя вырвался.

– Вот и свихнулся мальчик, – покачала головой дворничиха.

Воробьи на дереве забеспокоились, принялись обсуждать, что сулит им в дальнейшем такое Аркашкино поведение.

– Оленька… – Ольгина бабушка вдруг вскочила. – Я тебя отыщу. – Она ринулась в подворотню. – Я тебя из-под воды спасу.

Старуха Даша устремилась за ней.

– Куда ты, Клаша?! Ты же плавать не умеешь.

– Все из-за твоей Марфы, – сказал Аркашка.

– Господи, воля твоя. Что же я такого сказала? Если Марфа была рыжая, так ведь ее зеленой не назовешь. Уж какая есть. Господи, я ж говорила, что от рыжей Марфы одно несчастье. Недаром я сегодня корову во сне видела. Черную комолую корову… Оленька. Морковочка. Подосиновичек. Рыженькая ты наша… – Старуха побежала догонять подруг.

Когда она скрылась, Аркашка сказал:

– Вылазь.

Ольга вылезла из-за цоколя.

– Так нельзя. У тебя сердца нет.

– Целый час про какую-то Марфу говорить можно? – спросил Аркашка. Меня каждый день за уши дергать можно? Уши ведь не для того человеку, чтобы их дергали.

Ольга села на краешек скамьи.

– Но ведь они старенькие – бабушки. Их уважать нужно.

– Бабушки – бич педагогики. Это наш директор сказал на собрании. Наш директор сам старик, он точно знает. – Вдруг Аркашка шлепнул кепкой по скамейке. – Придумал. Давай мы тебя перекрасим.

– Это зачем?

– Тогда тебя никто не будет рыжей дразнить.

– Пусть лучше дразнят. Я останусь как есть. А зачем это ты обо мне заботишься? Ты ненавидишь рыжих.

Аркашка снова сел. Вздохнул тяжело-тяжело.

– Я переменил взгляды. Слышишь, давай мы тебя перекрасим. Ты ведь в душе будешь знать, что ты рыжая, а другие не будут.

– Зачем? Пусть знают… Мне эту Марфу жалко. Она, наверно, красивая была и несчастная.

– Ты тоже красивая, – сказал Аркашка. Он застеснялся своих слов и, наверно, поэтому рассердился. – Не хочешь перекрашиваться? Как хочешь. Пусть тебе говорят: «Рыжий бес, куда полез?» Пусть кричат: «На рыжих облава!» – Аркашка прокричал эту фразу, после чего добавил: – Рыжая ведьма.

Ольга вскочила.

– Опять? Это ты зачем же опять?

– Я же не дразню тебя. Я просто напоминаю и предупреждаю: «Рыжая карга. Рыжая нахалка. Черный рыжего спросил: „Где ты бороду красил?“ Рыжий мерин, куда бегал?»

– Замолчи! – Ольга двинулась на Аркашку с кулаками.

– Что ты? Что ты наскакиваешь? – Аркашка прикрылся. – Я же просто говорю, как тебя будут дразнить, если ты не перекрасишься. «Рыжий, да красный – человек опасный. С рыжим дружбу не води, с рыжим в лес не ходи». Рыжуха.

– Я тебя убью.

– «Рыжих и во святых нету».

– Я тебя в самом деле убью.

– «Рыжий вор украл топор».

Ольга бросилась на Аркашку. Но он упал на землю и спрятался под скамейку.

– Какая рыжесть, – сказал он оттуда.

Ольга полезла было за ним, но Аркашка отбежал на четвереньках к вазе.

– Иди сюда, я тебе покажу что-то, – позвал он.

Отвалил каменную плиту от цоколя. Открыл тайник. Аркашка вытащил оттуда толстую пачку растрепанных книжек.

– Вот. Детективы и другие ценные книги. Конан-Дойль. «Лига красноголовых». «Инесса, рыжий дьявол». А вот еще заграничный автор: «В когтях Барбароссы». Барбаросса – рыжебородый пират, гроза Средиземного моря. Мне эти книжки дома читать не разрешают. Дома я читаю по специальной программе. Только классику и биографии великих людей. Бабушка настаивает. Кстати, у классиков тоже рыжие навалом – и почти все как есть злодеи.

– Разорви эти книги.

– Скажешь! Книга – друг человека.

– Собака – друг человека.

– Книжки тоже. Всему хорошему в нас мы обязаны книгам. Видала, какие растрепанные? Их уже, наверно, миллион людей прочитали. Я их берегу, подклеиваю. Кстати, в «Трех мушкетерах» миледи – рыжая. – Аркашка хихикнул, запустил обе руки в свою надерганную челку. – Я иногда читаю и задумываюсь. Что мешает людям спокойно жить? Все говорят: подлецы мешают. И в книжках тоже. Какой-нибудь подлец всем кровь портит. Тысячи людей его ищут, не могут найти: он – как блоха в темноте. Я, значит, задумался: кто же эти подлецы все-таки? Как бы их сразу узнавать, ну, как лошадь или кошку, уже при рождении. Родился подлец – сразу на него карточку заводить спецучета и глаз с него не спускать. – Аркашка посмотрел на Ольгу с опаской.

– А ведь действительно, – сказала Ольга. – Подлецы, подлецы, кто же они по природе? Откуда берутся?

Аркашка вытащил из тайника еще пачку книжек, поновее.

– Про шпионов, «Волчье логово». Здесь рыжих штук двадцать. Все самые кровососы фашисты – рыжие. Русский изменник, в прошлом вор, – рыжий. Шпион-диверсант тоже рыжий. Хочешь, дам почитать? Не оторвешься.

– Не хочу.

– А вот эту хочешь? «Оливы, оливы». Про нашего разведчика в Италии, во время войны.

Ольгой овладело беспокойство, она напряглась вся.

– В ней тоже есть… эти?

– Полно, – грустно сказал Аркашка. – Фашистский фельдфебель, женщина-предательница и целый взвод карателей. Этот взвод так и назывался – «Рыжая банда».

– Значит, ты думаешь… Значит, вот ты как думаешь!

– Ну да, а как же мне было иначе думать? Если в книжках как подлец, так обязательно рыжий. Я даже рацпредложение написал: если все рыжие подлецы, то почему милиции не переловить их всех и не упрятать куда-нибудь подальше? Я это сочинение дяде Шуре отдал, который разнимал нас. Он всех знает, даже главного комиссара милиции.

– Ну и что?

Аркашка посмотрел на Ольгу, хмыкнул.

– Он тоже спросил: «Ну и что?» А я ему афоризм: «Я мыслю, – значит, живу». А он говорит: «Не тем местом мыслишь». Взял с меня слово, что буду молчать до гроба жизни, потом снял с себя ремень, а с меня снял штаны. – В этом месте повествования Аркашка хлюпнул носом и возмущенно бровями двинул. – Еще лупит, да еще и приговаривает: «Мелкие мысли назойливее насекомых. К тому же от них труднее избавиться. Избавляйся и меня за помощь благодари». А потом говорит: «Если живешь, научись мыслить шире». А еще родной дядя. Я два дня не мог за роялем сидеть. Мне еще и от бабушки попало за то, что плохо играл. Короче, мы друг друга не поняли. Короче, я решил действовать самостоятельно… Ты была первая.

– Но это же хамство, – сказала Ольга.

– Что хамство?

– Хамство так думать. И эти книжки хамские.

Они помолчали оба, в грусти и в недоумении. Аркашка еще посопел вдобавок, потер свои горемычные уши.

– Зачем ты уехала с Севера? Там тебя, наверное, меньше дразнили.

– Одинаково. Просто там меньше народу. А уехала потому, что в школу. Где мы раньше жили, там школа была, там большой поселок. Сейчас моих папу и маму перевели в океан. А мне либо на Диксон, в интернат, либо сюда, к бабушке. Мы решили – пусть я лучше сюда поеду.

Они опять помолчали.

Воробьи, видя такое дело, взялись за охоту. Ведь как ни говори, свой желудок гораздо требовательнее чужого горя. Пустились мух ловить. Роскошные осенние мухи гудели и нахально кусались.

Аркашка поймал одну муху с выпученными глазами, оторвал ей крылья.

– Мухи гады! Мухи гадят! Мухи мучают людей! – пропел он.

Ольга подняла опавший лист, разгладила его на колене.

– Почему опавшие листья никто не называет падалью?

– Они красивые.

– Но ведь они тоже рыжие.

Аркашка задумался.

– Ха, – сказал он. – Осенью все листья рыжие. Все, понимаешь? Если бы все люди были рыжими, никто бы на тебя и внимания не обратил. Стань как все и живи себе преспокойно. Слушай, давай мы все-таки тебя перекрасим.

– Чтобы перекраситься, в парикмахерскую идти нужно.

– В парикмахерской не перекрасят. Ты еще несовершеннолетняя. Тебе сколько?

– Двенадцать.

– Прогонят.

– А как же тогда?

Аркашка подумал. Когда он думал, то втягивал голову в плечи. И чем крепче думал, тем глубже втягивал голову, словно старался плечами заслонить свои горемычные уши.

– У нас в квартире одна тетка живет, Зоя Борисовна. У нее всяких красок навалом. Я у нее стяну что-нибудь подходящее. Тебе какой цвет?

– Лучше бы черный, – сказала Ольга.

Аркашка помчался домой.

Ольга взяла книжку из Аркашкиного тайника, развернула. Стала читать:

«Велик ваш грех перед Господом нашим. Мерзкие отродья дьявола бродят по нашей планете, оскверняя образ Божий, по которому он создал нас с вами. Я, ребята, имею в виду рыжих. Разве этот богомерзкий цвет волос был у наших прародителей, некогда изгнанных из рая? Нет, и тысячу раз нет! Рыжий цвет пошел от дьяволицы Лилит…»

Ольга застонала, рванула себя за волосы.

– За что? – сказала она. Сгребла книжки в охапку и запихала их обратно в тайник, словно в печку. И привалила камнем.

Прибежал Аркашка с красивой черно-белой коробкой в руках.

– Будешь как Кармен. Вот. «„Суппергаммалонель“ черный, – прочитал он надпись на коробке. – Подкраска для волос. Дает черный глубокий цвет с блеском. Нетоксична. Укрепляет корни волос. Придает волосам пышность. Одновременно является средством от облысения. Особо рекомендуется при раннем поседении. Подкраска легко смывается».

Ольга взяла коробку.

– «Нашей фирмой выпускается „Суппергаммалонель“ всех цветов и всех существующих в природе оттенков. Тем самым фирма пытается разрешить большую гуманистическую проблему – цвет и настроение, цвет и жизненный тонус, цвет и работоспособность…»

– Ты способ употребления читай, – подсказал ей Аркашка и сам принялся читать: – «Подкраска наносится на влажные, чисто промытые волосы нанизанным на расческу кусочком ваты. Волосы красятся по частям, прядь за прядью, до полного их потемнения». Айда в прачечную. Там вода есть нагретая. Там и свитер скинешь, чтобы не замарать.

– Подкраска легко смывается, – сказала Ольга.

– Ничего. Я с Зоей Борисовной поговорю, она тебя навсегда перекрасит.

Ольга села, стиснула каменную скамейку пальцами.

– Навсегда? И тогда мне всю жизнь придется лгать?

Аркашка потянул ее за рукав.

– Брось. Чего ты задумываешься?..