Помоги проекту - поделись книгой:
Вильям расспросил Клина о самочувствии, после чего разговор некоторое время продолжался в неформальном русле.
– Думаю, что и вам, и мне следует отдохнуть, – скрывая усталость, сказал Харт.
– Полагаете, я смогу нормально добраться до дома? – все еще не верил в свое выздоровление Томас.
– Попробуйте открыть шторы.
Томас неуверенно подошел к очень плотным, не пропускавшим свет шторам. Все его движения говорили о том, что он готовился встретить ужас восходящего солнца. Резкое движение рук после длительной моральной подготовки – и комнату залили лучи проснувшегося светила. Мистер Клин, который готовился к удару под дых своей нервной системе, стоял так же, как на той сцене. Он не двигался, не прятался, не пытался закрыть шторы. Его взгляд был прикован к разливавшемуся на востоке свету.
Клин простоял так достаточно долго, пока из медитативного состояния его не вывел вопрос Харта:
– Как ощущения, Томас? Все в порядке?
Воцарилось непродолжительное молчание, которое потребовалось мистеру Клину, чтобы собраться с мыслями.
– Харт, большое вам спасибо, – Томас держал себя в руках, чтобы не прослезиться и не броситься обнимать Вильяма, – я…я очень долго ждал того момента, когда солнце перестанет приносить мне такую душевную боль.
Больше он ничего не сказал, потому что сил хватало только на молчание. Вильям Харт сидел в кресле позади, размышляя, каково это – осознание своей нормальности.
«Сложно вывести эталон нормальности, когда властвует относительность. Это касается как внешнего мира, в котором мы живем, так и внутреннего, который живет в нас. Когда человек счастлив, он лишь на короткое время перестает видеть проблемы внешней среды оком своего внутреннего мира. Когда же он в отчаянии – наблюдается обратная ситуация. Пожалуй, настоящее счастье в том, чтобы сохранять эту нормальность – баланс между внешним и внутренним мирами. Быть реалистом, не перегибая палку. Думаю, Томас Клин должен прийти к такому же заключению и радоваться тому, что он стал самим собой. Или, точнее, избавился от тяжелого психического расстройства.
После подобных переживаний человек, скорее всего, научится ценить то, что с ним просто ничего не происходит. Осознавая те проблемы, которые потенциально могут появиться у каждого из нас, и пройдя через некоторые из них, человек рано или поздно научится видеть радость в повседневной рутине (которая, кстати, является лишь плодом нашего восприятия внешнего мира через призму тусклого и уставшего внутреннего)…»
Глава 2. Безнадежный пациент
Прошло несколько месяцев с того дня, когда Томас Клин был излечен от тяжелого недуга. Он частенько заходил к Вильяму, и они вели диалоги на самые разные темы. Томас вернулся в ту компанию, которая занималась операциями с недвижимостью, и с лихвой наверстал упущенное за время болезни. Клин также много рассказывал о девушке, с которой их свела судьба в театре, во время антракта на одном из представлений. В общем, Харт был искренне рад за Томаса и не без интереса наблюдал за тем, как ощущение счастья, скрывающееся внутри человека, преображает его внешне. А тот факт, что посещение Клином театра никаким образом не отражалось на его психическом здоровье, говорило об эффективности проведенного лечения.
Практика шла своим ходом. Вильяму редко записывали нескольких пациентов одновременно. Чаще всего он занимался кем-то одним, и только после того, как лечение заканчивалось, к нему направляли следующего нуждающегося, которому не помогли выздороветь обычные методы лечения. После мистера Клина в кабинете Харта побывало немало людей с разнообразными психическими расстройствами, но ничего исключительного. На самом деле обычный больничный курс терапии далеко не всем помогает, и пациенту даже не обязательно иметь какую-то сложную болезнь. Порой доктора лечебницы справлялись с очень серьезными нарушениями психики, а иногда им не удавалось вылечить человека от простой, но въедливой навязчивой идеи. Такие больные также попадали в кабинет к Вильяму Харту.
В один чудесный весенний день в дверь необычного кабинета постучали.
– Войдите, – спокойным и ровным голосом произнес Харт.
И в кабинет вошел Фрэнк, тот самый Фрэнк Дежайн, директор лечебницы. Он был одет в свой фирменный черный костюм, большей частью скрытый под идеально белым халатом.
– Добрый день, Вильям. Я могу присесть? – Харт кивнул в ответ, и Фрэнк сел в кресло напротив. – К тебе был записан, не без моих усилий, один пациент, который, как мне кажется, будет отличной проверкой на прочность и для тебя, и для твоего нестандартного метода лечения.
Он немного помолчал, изучая реакцию Харта, пытающегося найти хоть какое-то темное пятнышко на халате Фрэнка, а затем с улыбкой продолжил:
– Ты, как всегда, по-своему внимателен к словам собеседника. В общем, я это все к тому, что твой следующий пациент на девяносто девять целых девять десятых процента безнадежен. Поэтому если ничего не выйдет, то тебе не стоит из-за этого переживать; если же у тебя получится его вылечить, то твой метод поднимется на новую высоту, прежде недосягаемую.
С этими словами Дежайн встал, пожелал Вильяму хорошего дня и удалился. Внимание Харта переключилось на картину с водопадом. Фрэнк ни разу не заходил к нему с целью лично представить пациента. По этой причине Вильям был крайне заинтригован и стал ждать, когда же ему принесут личные данные, историю болезни и остальную информацию о безнадежном пациенте. Но Харту так ничего и не принесли. Вильям не стал никого беспокоить своим любопытством, остановившись на мысли «всему свое время», и прошел в скрытую за замаскированной дверью комнату.
На следующий день между десятью и одиннадцатью часами Вильяму позвонила Сидни и сказала, что минут через пятнадцать к нему придет новый пациент. Странно, что до сих пор ему не предоставили совершенно никакой информации. Такое было возможно, если больной раньше не обращался в лечебницу, но даже тогда было бы хоть небольшое досье. Вильям решил оставить все как есть: в конце концов, об этом пациенте его приходил уведомить сам Фрэнк Дежайн, а значит, случай входил в число нетипичных.
Менее чем через десять минут раздался сильный стук в дверь. От первого удара у Харта даже сложилось впечатление, что кто-то с разбега врезался в нее. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошел крупный мужчина в форме то ли полицейского, то ли охранника и отдал Вильяму какие-то документы в файле. Присмотревшись, Харт понял, что это как раз таки досье. И пока он извлекал бумаги из файла, два других массивных джентльмена в идентичной форме вкатили в кабинет инвалидную коляску, к которой был привязан за руки и за ноги юноша лет девятнадцати. Он сидел в смирительной рубашке, рот закрывала пластмассовая пластина черного цвета, а глаза наполняла демоническая ярость. Нетрудно было догадаться, кто из присутствовавших находился в кабинете в качестве пациента. Видимо, для этих ребят в форме Вильям слишком медленно реагировал на все происходящее. Один из стоявших громко отчеканил, что они вернутся за «Объектом 402» в шесть часов вечера, после чего все трое быстро удалились. У Харта были какие-то вопросы, но к тому моменту, как они сформировались в его голове, он остался один на один с пациентом.
Объект 402, как его назвали, не отрываясь следил за Вильямом. Он же тем временем изучал досье и скрывал свое удивление тому, что у этого юноши совсем не было двери в бессознательное, – Харт четко ощущал, что попасть во внутренний мир необычного пациента может в любое мгновение. Само досье состояло из пяти листов – на трех перечислялись тюрьмы, где Объект 402 (такое имя было указано рядом с фотографией) успел побывать к своим двадцати годам. Из досье следовало, что он жил в неблагополучной семье, где царили бедность, насилие, издевательства. В такой невыносимой обстановке Объект 402 пребывал до восьми лет. У него не было паспорта, он не числился ни в одной базе. Каким образом он дожил до восьми лет, оставалось загадкой. Скорее всего, для своих биологических родителей он был козлом отпущения, виноватым во всех неудачах и проблемах, с которыми те сталкивались. В силу своего безобидного возраста ему ничего не оставалось делать, как принимать весь шквал пьяных ссор на себя. Соседи даже не знали о существовании ребенка, никто не знал, зато своими дикими выходками были очень известны те двое. Однако никто из них так и не сидел в тюрьме, они только безуспешно проходили лечение от алкоголизма. Естественно, что существование в подобной атмосфере должно было сломить маленького человека, но, привыкнув к ненависти и побоям, оскорблениям и унижению, он вырос на этой почве. Вместо комплексов в юном Объекте 402 зародились безжалостность, отсутствие каких-либо ограничений, беспредельная жестокость.
В восьмилетнем возрасте он вскрыл ножом горло каждого из родителей, спавших в пьяном угаре на полу. Там их и застали потом полицейские, вызванные соседями из-за подозрительной тишины, которой дом напротив никогда не отличался. Мальчик не сбежал, он продолжал жить в полуразвалившемся здании в течение следующих двух дней. Естественно, что впоследствии суд его признал социально опасным индивидом. С того момента и началось: одна детская колония за другой, тюрьмы сменяли тюрьмы. Его всегда держали изолированно, так как любая попытка подселения Объекта 402 к кому-нибудь всегда заканчивалась смертью одного или нескольких заключенных. Сейчас он отбывает пожизненное в тюрьме самого строгого режима, куда помещают маньяков среди маньяков.
Вильям отложил в сторону досье и посмотрел на тускло светившие лампы. Ему уже доводилось работать с маньяками, убийцами, людьми, которые не просто страдали психическими расстройствами, а являлись опасными для социума. Их поступки были ужасными, но они представляли собой людей с очень серьезными комплексами неполноценности, к которым примешивались психические отклонения. Каждый из них сознательно считал, что причинение боли другому живому существу – это нормально и не является чем-то плохим. Когда Вильям проникал в бессознательное таких пациентов, то видел в большинстве случаев одно: им необходимо было наблюдать чьи-то страдания, чтобы унять свои, чужой болью они глушили свою. Когда попадаешь во внутренний мир такого человека, ты понимаешь, насколько ему непросто живется со своими чудовищными слабостями, с которыми он не может совладать, которые часто полностью контролируют его волю. Харт своими глазами видел, как эта грязь зарождалась и прогрессировала внутри его пациентов. Сейчас все они жили как нормальные люди, у некоторых даже появились семьи. Метод Вильяма еще ни разу не давал сбоя.
Сейчас рядом с ним, на расстоянии двух метров, скованный по всему телу, сидел первый пациент, который на несколько минут заставил Харта задуматься: может ли его метод помочь любому? Суть его сомнения крылась не в том, что терапия будет бессильной, а в том, как изменить человека, который с детства кормился лишь ненавистью, и это состояние являлось для него нормальным.
«Ладно, не буду гадать раньше времени и предаваться философии, когда рядом пациент, да еще и в таком неудобном положении», – решил Харт. Он уже давно был готов войти в бессознательный мир Объекта 402, но мысли о том, имеет ли он право вторгаться и менять изнутри человека, чье мировосприятие ужасно для остальных, но нормально для самого пациента, отвлекли Вильяма от необходимого сосредоточения. Собравшись и отодвинув на задний план сознания все вопросы и ответы, Харт сконцентрировался на Объекте 402. Яростный взгляд юноши тускнел с каждой секундой, и вскоре он уже впал в сон, который являлся неотъемлемой частью метода Харта. Вильям поудобнее расположился в кресле, и в следующий миг он уже оказался во внутреннем мире заснувшего пациента.
«Будет непросто», – подумал Харт, пытаясь выбраться из жидкой, напоминающей смесь ила и глины субстанции, в которой увязли ноги. Вильям оказался в грязной пещере, с потолка которой стекал огонь. Сама пещера была достаточно высокой, около пяти-шести метров, капли огня сгорали в воздухе, им не хватало сантиметров шестидесяти, чтобы обжечь макушку Вильяма. Это было пламя ненависти, которое накаляло весь этот внутренний мир. Харт достал из своего матерчатого мешка бутылку с водой и сделал несколько больших глотков. Внутренний или внешний мир – неважно, в каком из них вы находитесь, – и там и там окружающая действительность является реальной. Поэтому на лице Харта проступили капельки пота. Несмотря на бушующую огненную стихию, на дне пещеры лежала грязь, которая даже была прохладной. Вильям достал блокнот с ручкой и записал свои наблюдения.
Он впервые встретил настолько первобытную, если так можно выразиться, форму бессознательного. Вероятно, пещера была замкнутым кольцом, так как спереди и сзади тоннель закруглялся в одном и том же направлении, а бессознательный мир не может быть безграничным. Хотя… Реальность порой преподносит немало сюрпризов, поэтому Вильям стал готовиться к тому, чтобы быть удивленным, а не отрицать то, с чем ему еще не приходилось сталкиваться.
Над Хартом бушевал огонь, который походил на волнующееся море, а под его ногами была самая обычная на вид грязь. Вильям решил медленно двигаться вперед и всматриваться в обстановку. Необходимо было найти хоть какие-то детали: рисунки, может быть фигуры из грязи, хоть что-то. Человек не может стереть все воспоминания, ситуации и предметы, которые были запечатлены в бессознательном мире и формировали его личность, сделав его тем, кто он есть. Любой, конечно, обладает таким прекрасным инструментом, как забывчивость. Данное свойство памяти оказывает людям невероятную услугу, особенно если дело касается каких-то крайне неприятных ситуаций, случавшихся с ними. Но при этом вещи, сыгравшие свои роли в жизни каждого из нас, никуда не исчезают из бессознательного, они просто могут покрыться пыльным налетом или спрячутся под каким-нибудь старым пледом.
В мире Объекта 402, кроме грязи и огня, ничего не было. Харт уже был готов согласиться со словами Фрэнка о безнадежности пациента, как внезапно чуть не упал, запнувшись обо что-то. Матерчатый синий мешок Вильяма снабдил его двумя прочными резиновыми перчатками. Надев их, он извлек из грязи весь испачканный ею большой пакет. Во внешнем мире такие используются, чтобы выносить мусор. Харту пришлось снять перчатки, так как в них было неудобно развязывать узел. Внутри матово-черного пакета лежала ржавая помятая швабра без тряпки.
До того как Вильям поместил находку обратно в полиэтиленовый мешок и, завязав узел, погрузил назад в грязеобразную массу, он записал в блокнот небольшое открытие. Сложно сказать, каким образом до этого дошел внутренний мир Объекта 402, но он не был лишен воспоминаний, однако все свои комплексы, скорее всего еще с раннего возраста, его бессознательное топило в этой густой глинистой массе. Получается, это было самое гениальное бессознательное из тех, в которых довелось побывать Харту. При освещении, роль которого выполняло пламя, юношу, в чьем внутреннем мире пребывал Вильям, ничего не мучило – абсолютно все воспоминания были скрыты под густым слоем грязи.
Наличие освещения – очень важная деталь. Человек может находиться без сознания, а может без «бессознания». Смысл в следующем: любой индивид без «бессознания» – это тот случай, когда он не ощущает никаких границ и рамок. В какой-то степени это можно назвать полной свободой, правда, эта свобода лишь следствие состояния сильного аффекта. Находясь в нем, человек может совершить чудовищные поступки. При этом он в сознании, но без «бессознания». Во время сильного аффективного состояния внутренний мир индивида пребывает в темноте. Вся мораль, которую родители, учителя и другие окружающие вкладывали в человека, окутана в такие моменты мраком. Иначе говоря, роль контролера, которую выполняет бессознательное, стирается. Охранник и полицейский в одном лице отворачиваются от сознания, предоставив его самому себе, предварительно сняв все оковы: этику, мораль, комплексы, понятие добра и зла. Все это исчезает вместе с отключением освещения во внутреннем мире. Такое состояние не может длиться очень долго, рано или поздно человек придет в себя. Но, если он и будет помнить то, что совершил, словно какой-то нереальный сон, он вряд ли признается даже самому себе, что жуткие последствия – его рук дело. И пребывавший в таком состоянии аффекта отчасти будет прав. Индивида, чье бессознательное оказывается в кромешной тьме, сложно назвать полноценным, он может оказаться хуже дикого зверя, потакая гипертрофированным инстинктам, которые тесно связаны с его слабостями. В этом и заключается отличие настоящей свободы от подобной фикции. В состоянии аффекта человек свободен лишь от правил морали, законодательных и других норм, но он продолжает находиться под сильнейшим воздействием разного рода искушений. Поэтому можно сказать, что это свобода для всех демонов, которые до этого скрывались в индивиде, боясь света внутреннего мира. Как только этот свет гаснет, они подчиняют себе сознание без остатка. В такой момент, каким бы по продолжительности он ни был, от прежнего человека остается только его оболочка. Внутренний баланс нарушается, что порой приводит к катастрофическим внешним последствиям.
Если вспомнить случай с Томасом, то свет горел лишь в одной комнате. Сейчас Харт полностью осознал, что это значило. Еще немного мучений от болезни – и электричество могло дать сбой, внутренний мир Томаса тогда погрузился бы во тьму. И с того момента он мог бы сделать все что угодно: от суицида до убийства. Томас был очень близок к состоянию аффекта от подбиравшейся к нему безысходности, так что им удалось вовремя встретиться и провести сеанс терапии.
Что касалось Объекта 402, Вильям точно знал, что этот юноша не страдал невменяемостью. Его внутренний мир каким-то образом сумел крайне эффективно подстроиться под суровость внешнего без ущерба для сознания. В итоге – он ненавидел, но не от злости. Это не было связано с завистью или негодованием, он просто привык к этому, и подобное состояние стало для него нормальным.
Медленно продвигаясь вперед, прощупывая ногами дно пещеры, Вильям обнаружил нож, деревянные палки и другие вещи. Все они были вложены в полиэтиленовые пакеты черного цвета и завязаны сверху, поэтому грязь не могла попасть внутрь и испачкать воспоминания. Конечно же, Харт записывал в блокнот то, что находил под слоем грязи, но его мысли всецело были поглощены самим этим бессознательным миром Объекта 402. Вильяму стало очевидно, что обычный стиль работы тут не поможет. Дело было не в какой-то вещи (или воспоминании), убрав или преобразив которую человек придет в нормальное состояние и расстанется с болезнью. Внутренний мир сам по себе являлся непростой загадкой. Поэтому изучать необходимо было не отдельные детали, а саму обстановку в целом, что в числе прочего включало восприятие Объектом 402 внешнего мира и многое другое.
Когда Вильям вернулся в свой кабинет, стрелки часов показывали без десяти минут шесть. Он наблюдал, как его пациент приходил в себя. Юноша явно был сконфужен, хотя смущение длилось недолго. После того как Объект 402 полностью пришел в сознание, почему-то пристального яростного взгляда, который наблюдал за каждым движением Харта утром, не последовало. Теперь во взгляде сочетались агрессия и удивление. Вильям спросил очнувшегося ото сна юношу, хочет ли тот воды или чая, но ответа не последовало.
– Ты, наверное, голоден? Терапия длилась весь день.
В середине его фразы раздался громкий стук, и сразу же за ним в распахнувшуюся дверь кабинета вошли те же джентльмены, которые утром привели пациента.
– Мы забираем Объекта 402, – доложил громким голосом один из пришедших. И пока двое выкатывали коляску, он добавил: – Если вы изучили досье, то должны знать, что этот парень немой.
Дверь кабинета захлопнулась, и Вильям сразу набрал номер Сидни, чтобы уточнить, когда будет следующий прием. Оказалось, что ровно через неделю. Этого времени должно хватить для анализа увиденного во внутреннем мире Объекта 402. Вильям бегло пробежал глазами досье. На второй странице действительно было написано, что его пациент признавался немым. Харт отложил в сторону личное дело «больного» и, раздвинув тяжелые темно-коричневые шторы, стал наблюдать за закатом. Ему предстояло о многом подумать после такого нелегкого дня.
За отведенную неделю Вильям перебрал множество гипотез. Внутренний мир Чарли (ему захотелось дать Объекту 402 имя) был идеально сбалансирован. Погасить огонь – значит искоренить его ненависть, что оставит бессознательное без освещения. Последствия такого решения были очевидны. Иссушить грязь и вывести на обозрение все скрытые под ней вещи? Если Чарли не спалит их огнем, то вряд ли захочет жить с таким грузом воспоминаний, девяносто девять процентов которых негативные и около одного процента – нейтральные. Как ни посмотри, но любое нарушение этого баланса в бессознательном принесет пациенту лишь страдания.
Так казалось Харту, пока он не задумался об одном очень интересном варианте. Но прежде, чем решиться на его реализацию, ему необходимо было позвонить Фрэнку, чтобы узнать, какая судьба ждет Объекта 402 в случае успешного лечения. Выпустят его или нет? Фрэнк, как Вильям, собственно, и предполагал, не смог его обнадежить. Этот парень получил пожизненное заключение, и не один раз. Если молодого человека удастся вылечить, то есть сделать его нормальным в общепринятом смысле, они не смогут об этом официально объявить, да никто и не поверит. Свой остаток нормальной жизни он проведет совсем в не нормальных условиях.
В общем, в оставшиеся до встречи с Объектом 402 дни Харта занимал только один вопрос: кому нужно, чтобы Чарли встал на одну планку с большинством в плане мировосприятия? Нужно ли это самому Чарли?..
Настал день встречи. Те же лица, та же смирительная рубашка, и… не тот взгляд Объекта 402. Нет, он смотрел вокруг с прежней ненавистью, но Вильям четко ощущал, что в его сторону она направлена в гораздо меньшей степени, чем неделю назад.
– Мы придем за Объектом 402 в шесть вечера, как в прошлый раз, – громко доложил один из сопровождавших Чарли.
В этот раз Вильям все-таки успел задать свой вопрос:
– Подскажите, с какой целью вы привозите Ча… Объекта 402?
– Об этом мы ничего не знаем. Вроде слышали, что для какого-то научного изучения. Вам виднее.
Дверь захлопнулась, и они остались в кабинете вдвоем с безнадежным пациентом. Харту было не по себе от мысли, что Чарли всего лишь подопытный объект. Никто и не ставил перед собой цель его вылечить, кроме, пожалуй, него.
Внимание переключилось на сидевшего в инвалидной коляске Объекта 402. Почему-то Вильям не ощущал отторжения, как в первый раз. Все читалось в его глазах. Он говорил ими так же, как другие посредством голоса. Харт не был ему чужим, по крайней мере не таким, как все остальные. Скорее всего, в процессе прошлой терапии Объект 402 тоже кое-что узнал о нем, и хотя в такую версию верилось с трудом, но другой Вильяму даже не захотелось искать. «Пожалуй, мы действительно не такие уж и разные с Чарли, как может показаться на первый взгляд», – подумал Харт.
Ровно в шесть вечера за пациентом пришли. Больше сеансов для него не предполагалось. Вильям не стал лечить безнадежного пациента. Он понял, что Чарли ничем не болен, у него не было расстройства личности, просто он такой, каким его с самых ранних лет делал окружающий его мир. Он всего-навсего приспособился, чтобы выжить. Ему не нужна была помощь Харта – бессознательное юноши само прекрасно со всем справлялось.
Вот почему он решил провести с пациентом отведенное время немного иначе: Вильям рассказал о себе, о своем детстве, и не только о нем. Это был монолог, который с интересом в глазах слушал Чарли. Порой он даже кивал в знак того, что ждет продолжения, когда Харт переставал говорить, задумавшись над тем или иным воспоминанием.
После того как кабинет опустел, к Вильяму еще раз пришло осознание, более отчетливое, что его решение было верным. Чарли входил в число тех редких людей, которые могли самостоятельно взаимодействовать со своим бессознательным. Скорее всего, он тогда, во время терапии, присутствовал в своем внутреннем мире. Этот невидимый сопровождающий даже каким-то образом смог немного изучить Харта.
Нет, Чарли точно не требовалось никаких изменений в его внутреннем мире. Вылечить его можно было только извне. Вильям рассказал Чарли о себе, чтобы тот смог внести в свое бессознательное какое-то приятное воспоминание, которое, возможно, не будет помещено в черном полиэтиленовом пакете под слой грязи. Объект 402 сам должен был захотеть изменить свой внутренний мир, чтобы стать таким, как остальные. Харт попытался оставить ему хрупкое маленькое зернышко, сможет ли тот взрастить его, захочет ли – это уже его выбор, который сделает для себя Чарли самостоятельно.
«Люди привыкли к мысли о существовании двух миров: внутреннего и внешнего. Кто-то считает, что все эти измерения – лишь философская болтовня, и не более. Кто-то предполагает, что развитие внутреннего мира – это важная часть жизни. Однако дальше предположений заходят далеко не все, например, из-за отсутствия времени. Но сейчас не об этом. По-моему, миров все-таки три. К вышеперечисленным можно добавить наше сознательное, которое относится к внешнему и внутреннему одновременно. Оно выполняет роль связующего элемента, что-то вроде промежуточного мира.
Я считаю, что необходимо не только уделять внимание нашей внутренней духовной системе, но и разграничивать сознательное и бессознательное. Суть в том, что и то и другое относится именно к нам, в отличие от внешнего, окружающего нас мира. Но духовное процветание или поддержание состояния гармонии, спокойствия невозможно, если индивид, искренне пытающийся совершенствовать свой внутренний мир, делает это посредством сознательного. Да, человек может перестать реагировать на какие-то внешние раздражители, но лишь ненадолго. А все потому, что на сознательное влияет как бессознательное, так и то, что пребывает вне нас, – окружающая действительность. Человек никогда не избавится от каких-то своих страхов или комплексов, пока изменения не произойдут на уровне бессознательного – в подлинном внутреннем мире.
Можно привести аналогию с океаном: как долго вам будет улыбаться удача и поверхность стихии будет пребывать в спокойном состоянии? Что вы сделаете, когда начнется не зависящий ни от океана, ни от вас шторм, который станет вздымать волны высотой с небоскребы? Лучше работать с тем слоем, который кроется под поверхностью волн, уйти в глубину, где никакие ветра не потревожат. Так что лучше создавать подводный мир, а не надводный. Конечно, это намного сложнее и требует больших усилий. Необходимо изучать себя, свое сознательное и бессознательное, но, в конце концов, счастье человека зависит от него самого, а не от внешней среды. Внутреннее счастье, привязанное к окружающей действительности, является лишь миражом. Пусть хоть триста дней на поверхности пребывает штиль, рано или поздно шторм все равно будет, и он разрушит все, что было создано. Это неотъемлемая черта внешней реальности – пребывать в постоянном изменении.
На такие мысли меня навел случай с Чарли. Его домом была тюрьма строгого режима, он видел лишь насилие, и при этом в нем совершенно четко ощущалась внутренняя беспечность, гармония, если можно так выразиться. Он ничего не требовал и ни в чем не нуждался. Чарли смотрел лишь в себя, в свое бессознательное все годы своего одиночества, и ему удалось прийти к самому идеальному равновесию, которое только могло быть при том, что он пережил. Он был самым безнадежно здоровым пациентом из всех, с которыми сводила меня судьба».
Глава 3. Безумная актриса
За окном можно было наблюдать осень в самом разгаре. Она являлась, по мнению Вильяма, самым прекрасным временем года. Харт связывал осень с тем периодом, когда можно многое переосмыслить. Сама атмосфера, царившая в окружающем мире, способствовала этому. Ни весна, пробуждающая мир от глубокой спячки, ни лето, одаривающее нас солнечным теплом, ни, конечно же, зима не подходили для подобной роли. Осенью идет увядание той жизни, которая окружала людей, цвета становятся более тусклыми и блеклыми. Эта пора – прекрасная проверка для людей, внутренний мир которых тесно связан с внешним. Для таких индивидов она повод задуматься над определенными изменениями в своем мировоззрении. Правильные реформы в этой области повлекут за собой реконструкцию мировосприятия, что как минимум сможет избавить людей от осенней хандры.
Вильям размышлял, не отводя глаз от внутреннего двора лечебницы, в который у него выходили окна кабинета. «Может, вся эта реальность является чьим-то бессознательным? – думал он. – Тогда времена года – самый совершенный механизм смены обстановки в таком предполагаемом внутреннем мире. Они полностью преображают окружающую действительность. Это не просто что-то замазать, что-то убрать и получить в результате нечто “новое”. Нет, это более серьезные и глубокие изменения. Сложно представить себе человека с бессознательным, которое бы имитировало сезоны года. Каким бы было тогда его мировосприятие?..»
Вильям отвлекся от своих мыслей и налил себе немного воды. На три часа дня была назначена встреча с некой Сарой Митнес. По правде говоря, она будет его третьей пациенткой. (Можно было бы сделать вывод, что мужчин, страдающих психическими расстройствами, гораздо больше, чем женщин. Но это заключение не прошло бы никакой статистической проверки: практика Харта, естественно, ограниченна.) На самом деле, Харту это было безразлично, так как у бессознательного нет половой принадлежности, а именно с ним он и работал.
Карточку Сары он изучил на днях. Она находилась в лечебнице уже третий год. Поскольку ситуация не только не улучшилась, но и ухудшилась (на днях она задержала дыхание и упала в обморок, ее еле успела откачать сопровождающая медсестра), мисс Митнес записали к нему на прием. Сару привели два помощника врача, которые держали ее под локти с обеих сторон. Они рассказали, что с утра пациентка несколько раз пыталась удариться головой об пол больницы.
Ее посадили в кресло, после чего оба сопровождающих удалились. Никто в лечебнице, кроме Фрэнка Дежайна, не имел представления о сущности метода Харта, поэтому и винить за состояние, в котором находилась Сара, тоже было некого: от принятых доз успокоительного его пациентка засыпала, сидя в кресле. Конечно, он попытался подключиться к ее бессознательному, но результат предугадывал заранее. Внутренний мир Сары был совершенно непросматриваем из-за препаратов. Повсюду, куда ни падал взгляд Вильяма, виднелись матовые черные пятна. И это было отнюдь не от нехватки освещения.
Смысл в том, что человек, употребляющий (вынужденно, по чьей-то воле или же самостоятельно принимая решения) алкоголь, наркотики, транквилизаторы, успокоительное и тому подобное, перестает быть самим собой. В данном случае это означает, что человеческая реакция на окружающую действительность обусловлена введением в организм той или иной субстанции. Грубо говоря, принятая таблетка снотворного влияет и на внутренний мир. Это почти состояние аффекта, только вызываемое психотропными веществами, то есть достигаемое искусственным путем. Что касается самого внутреннего мира, если в первом случае (когда состояние аффекта достигается естественным путем) он лишается освещения, то во втором он становится похож на картинку, замазанную черными кляксами. За эти пятна никак не заглянуть, что они скрывают – будет оставаться в неизвестности, пока не закончится действие препарата, изменившего структуру восприятия человека извне.
Поэтому, кроме кусочка фиолетового ковра и розетки в стене, Харт ничего не увидел. «Такое ощущение, что находишься в открытом космосе, только вот звезды в нем отсутствуют», – думал Вильям. Немного побродив по матово-черному полу в попытках хотя бы представить, где ему довелось очутиться, Харт решил прекратить это занятие. Слишком уж ненадежные данные. Строить гипотезы можно исходя из чего-то конкретного, но догадываться о том, какая обстановка наполняла внутренний мир Сары Митнес, – бесполезная трата времени. Его работа не могла быть проделана вслепую. Поэтому, очутившись в своем кресле, Вильям первым делом нажал кнопку, которая давала Сидни понять, что терапия закончена.
Пришедших за Сарой, которая сладко спала в кресле, Харт попросил, чтобы, когда назначат очередной прием, мисс Митнес была в своем сознании, не искаженном никакими препаратами. Он не знал, учтут ли его просьбу. Ему оставалось надеяться, что следующая встреча с пациенткой будет более результативной.
Через день Харт вновь увиделся с Сарой в своем кабинете. То, что она вела себя неспокойно, – мягко сказано. Она пыталась стучать головой о стену, падать, постоянно вырывалась, и даже смирительная рубашка не была ей помехой. Вильяму помогли застегнуть ремни, которыми было оборудовано кресло, и, как только дверь кабинета закрылась за медсестрами, он сразу перешел к проведению терапии.
Харту довелось очутиться в необычном для бессознательного помещении. Это был кинотеатр – единственная комната во внутреннем мире мисс Митнес. Одна из стен представляла собой огромный экран, на котором крутились вперемежку обрывки из разных фильмов, какие-то фотографии и картинки. Само помещение не было большим. Кинозал заполняли четырнадцать рядов кресел. Вильям достал блокнот с ручкой и стал записывать детали, которые могли ему в дальнейшем понадобиться для понимания проблемы мисс Митнес.
Проектора нигде не было видно. Источником освещения являлся огромный экран, который, похоже, работал без перерывов. Слева от него располагались кулисы и небольшая, еле заметная кнопка. Исходя из обильно насевшей на темно-красную ткань пыли, Вильяму пришел лишь один вывод – они уже давно не использовались.
Он вспомнил из досье следующее: отец Сары был известным музыкантом, а мать – достаточно популярной актрисой. Шоу-бизнес впитывался Сарой с раннего детства, формируя, вероятно, именно такую визуализацию бессознательного. В личном деле мисс Митнес содержалась еще одна важная деталь: когда ей было семь лет, отец покончил жизнь самоубийством. Не стоило проводить глубокий анализ этого события, чтобы понять, насколько сильно это повлияло на маленькую Сару. Необходимо было раскрыть, каким образом развивалась реакция на эту трагедию в бессознательном мисс Митнес. Она ли являлась причиной ее нездоровой тяги к самоубийству?
Вильям решил пройтись вдоль рядов с сиденьями. Света от экрана было достаточно, чтобы осмотреть их, но вот пол пришлось изучать, вооружившись фонариком. Кое-где на подлокотниках стояли бутылки. Харту стоило усилий пробраться к некоторым из них в конец ряда, так как проход к креслам располагался только с одной стороны. На полу валялись какие-то игрушки: куклы, плюшевые медвежата, а также был рассыпан попкорн. На это ни в коем случае нельзя было наступать, так как в бессознательном все находилось на своих местах и все имело значение. Вильям поднял несколько зерен попкорна. На них мелким шрифтом были написаны имена. Видимо, эти люди запечатлелись в памяти Сары, но были ей неприятны или что-то вроде того. Положив на место предметы воспоминаний, Харт взял стоявшую на подлокотнике пустую бутылку. К ней была приклеена необычная этикетка, точнее – фотография, где Сара находилась в кругу друзей или знакомых на какой-то вечеринке. На снимке ей было, пожалуй, около четырнадцати лет.
Вильям выбрался обратно к проходу не без помощи фонарика. Его посетила мысль, что каждый ряд мог соответствовать году жизни Сары. Но пройдясь до кресел, стоявших в начале, прямо около экрана, он вычеркнул это предположение из блокнота. Во-первых, на всех без исключения рядах лежали вещи, которые никак не могли относиться к раннему возрасту мисс Митнес, а во-вторых – линий кресел было слишком мало. Если бы гипотеза была верной, то рядов в кинотеатре насчитывалось бы двадцать три, а не четырнадцать. Кстати, еще один интересный нюанс: на креслах не было номеров, ни спереди, ни сзади, ни под сиденьем – одним словом, нигде.
Для того чтобы найти смысл, заключенный в расположении рядов, Вильям решил изучить более пристально какие-нибудь из них в середине и в самом начале. О тех, что находились в конце, он уже составил определенное представление. Выявилась следующая тенденция: чем ближе кресла стояли к экрану, тем более значительными для Сары они были. Начиная с девятого ряда попкорн на полу уже не валялся, его в принципе не было. Встречались «забытый» в кинозале плеер и другие вещи. На одном подлокотнике в пятом ряду было написано чем-то вроде штриха слово «МАМА» и поставлено многоточие. На первом ряду обнаружилось то, что он и искал. На одном из кресел лежал рисунок пистолета – возможно, именно из такого застрелился отец Сары в своем гараже. Рядом были аккуратно размещены кассеты с его музыкой, которые занимали два сиденья. Также на креслах в первом ряду находились ювелирные украшения, несколько билетов на спектакль «Ромео и Джульетта» и многое другое.
Сделав кое-какие пометки в блокноте, Вильям решил заканчивать с первичным осмотром внутреннего мира мисс Митнес. Он еще раз прошелся вдоль рядов, чтобы бросить беглый взгляд на обстановку зала, и после этого вернулся во внешний мир. Как только Харт очутился в своем кабинете, он сразу же дал сигнал Сидни об окончании терапии, так как приходившая в себя Сара Митнес с нарастающей яростью пыталась освободиться от сковывавших ее ремней.
Следующая встреча планировалась через два дня. Вильяму оставалось надеяться, что за это время Сара ничего с собой не успеет сделать.
Когда дверь за медсестрами и мисс Митнес закрылась, Харт начал обдумывать курс лечения для своей пациентки. В данном случае скорость принятия правильного решения была крайне важна, потому как если не через два дня, то через четыре Сара могла опять вспомнить про свою дыхательную систему и про то, что ее можно остановить. Следовало действовать быстро.
Харту казалось, что все будет просто и он уже через день сможет принять мисс Митнес. Но чем глубже вникал в проблему Сары, тем яснее становилось, что даже двух дней могло не хватить, чтобы во всем разобраться. Необходима была четкая гипотеза, которую ему пришлось формировать не только днем, но и ночью.
Основной момент, который никак не хотел увязываться с первоначальной позицией Харта (психическое расстройство из-за гибели одного из родителей) – это обстановка во внутреннем мире Сары. Вильям сопоставлял записанное в блокноте, увиденное им и поведение своей пациентки. У него и раньше проходили лечение люди, страдающие суицидальной манией. Но их бессознательные были похожи между собой по обстановке и существенно отличались от внутреннего мира мисс Митнес. Несмотря на запутанную ситуацию Сары, Вильяму удалось все же составить туманную гипотезу ко дню их встречи. Оставалось главное – проверить, сходился ли числитель со знаменателем, его предположение – с реальным положением дел.
На этот раз Сару привезли в кресле-каталке. Женщина была привязана к ней, и в глазах пациентки явственно читалось отсутствие всякого желания к проведению какого-либо лечения. После того как замок входной двери защелкнулся, Харт сконцентрировался на бессознательном мисс Митнес, не теряя ни минуты. Все необходимо было выяснить сегодня.
Для разрешения сомнений стоило найти один важный элемент – дневник воспоминаний, что оказалось весьма непростой задачей. Дело в том, что этот накопитель прошлого сам по себе не является вещью человека. Он приобретает форму, которая более всего подходит к интерьеру внутреннего мира. Это часть самого бессознательного, которое ведет что-то наподобие летописи – записывает все, что произвело на сознание впечатление.
Вильям проверил карманы на спинках сидений, но ничего, напоминающего дневник воспоминаний, ему найти не удалось. Затем у него появилась мысль, что история жизни Сары разворачивалась на самом экране. Но это предположение оказалось ошибочным, так как экран отображал лишь какие-то фрагменты фильмов, а что-нибудь с участием пациентки проскакивало эпизодически. Зато внимание к видеоряду позволило заметить одну важную для разработанной гипотезы деталь: все, что показывалось на экране, носило драматичный характер. Практически все сюжеты сводились к смерти.
Терпение принесло свои плоды. Когда Вильям начал осматривать стены, то в одной из них внизу, как раз под креслом, обнаружил небольшое углубление. Предварительно посветив фонариком и не выявив ничего подозрительного, он начал прощупывать его рукой. Оттуда удалось извлечь несколько компакт-дисков. На каждом была написана черным фломастером дата начала и окончания ведения записи. Матерчатый синий мешок снабдил Харта небольшим видеопроигрывателем, и он начал просмотр, который должен был расставить все на свои места.
Собственно говоря, ожидания подтвердились. Сара Митнес действительно страдала расстройством личности, но только вот не гибель отца стала основной причиной. Эта трагедия, несомненно, сыграла свою роль в болезни, но отнюдь не ключевую. Записи на дисках демонстрировали, что Сара всегда получала много внимания. Особенно им баловал ее отец, потакая любым капризам своего ребенка. Мать пациентки тоже принимала в этом участие, хотя и в меньшей степени. После того как отца не стало, чрезмерная забота ушла из жизни маленькой мисс Митнес. Тогда восьмилетняя девочка додумалась до следующего: когда она делала вид, что пытается причинить себе боль, на нее сразу же все обращали внимание, которое было ей так необходимо. Она росла с драматичными фильмами и притворной страстью к самоубийству.
По ее внутреннему миру было видно, насколько он поддержал это притворство. Кино со своей иллюзией прочно вошло в подсознание Сары. Но только если раньше у нее получалось определить, где вымысел, а где настоящая жизнь, то со временем граница между этими составляющими бессознательного окончательно стерлась. Когда-то мисс Митнес играла в самоубийство, чтобы привлечь больше внимания к себе, – теперь оно превратилось в саму ее цель. Любая иллюзия, которая вошла во внутренний мир, становится для индивида неотвратимой реальностью. Программа Сары дала сбой, и оставалось выяснить одно: каким именно образом он произошел в самом бессознательном. На этот вопрос у Вильяма пока ответа не было.
Харт сел на одну из ступеней в проходе, которые вели к дальним рядам. Переносить терапию было нельзя. Вильям совершенно четко ощущал, что Сара уже готова полностью доиграть свою роль. Поэтому либо у него получится вылечить ее сегодня, либо уже не получится никогда. Харт посмотрел на часы, медсестры вот-вот должны подойти. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в кабинет.
Не прошло и двух минут, как раздался стук в дверь.
– Войдите, – произнес Вильям немного взволнованным голосом.
– Мы пришли за мисс Митнес, – произнесла одна из входивших в кабинет медсестер.
– У меня есть к вам просьба. Я почти закончил, но мне нужно еще пару часов. Если вам неудобно будет отвлекаться, можете сказать мне номер палаты пациентки, и я сам ее привезу.
Поделиться книгой: