Помоги проекту - поделись книгой:
Филип Янси
ПОЧЕМУ? вопрос, КОТОРЫЙ ОСТАЕТСЯ ВСЕГДА
ЧАСТЬ 1
ГДЕ ЖЕ БОГ?
Мой отец подхватил полиомиелит незадолго до моего первого дня рождения. Он лежал неподвижно, парализованный ниже шеи, в шумной железной машине, которая вентилировала его легкие, помогая дышать. Мама приводила меня и моего трехлетнего брата в больницу и поднимала нас к окну изолятора, чтобы ее муж, взглянув в зеркало, увидел сыновей. Он не мог ни взять нас на руки, ни даже прикоснуться к нам.
Отец готовился отправиться миссионером в Африку, и, когда он заболел, несколько тысяч человек в молитвенной цепочке решили молиться о его исцелении. Они не могли поверить, что Бог «заберет» такого молодого и полного сил человека, которого впереди ожидало яркое будущее в служении. Более того, ближайшие друзья моего отца были настолько уверены, что он поправится, что сделали шаг веры и с его разрешения вытащили больного из железного «легкого», в котором тот лежал. Через две недели он умер. Я вырос без отца под мрачной тенью неотвеченной молитвы.
Позже, будучи молодым журналистом примерно того же возраста, что и мой отец в момент его смерти, я начал работать над серией статей рубрики «Драма в реальной жизни» для журнала «Ридерз Дайджест». Они рассказывали о людях, переживших трагедию, и я снова и снова слышал от опрашиваемых, что «христиане делали все только хуже», давая противоречивые и сбивающие с толку советы. «
Я понятия не имел, что сказать этим людям, и, по правде говоря, сам нуждался в ответах. Сталкиваясь с каким-нибудь мучительным вопросом, я обычно начинаю писать о нем, поскольку сам этот процесс предоставляет мне возможность пообщаться с экспертами, посидеть в библиотеках и обратиться к Библии. В результате, в возрасте 27 лет я написал свою первую настоящую книгу: «Где Бог, когда я страдаю?»
Хотя я писал на самые разные темы, но этот вопрос, омрачавший мне детство и доминировавший в ранний период моей писательской карьеры, всегда оставался. Я по-прежнему получаю неослабевающий поток откликов от людей, раздавленных болью и страданиями. Недавно я извлек из архива все письма, пришедшие от тех, кто пытался найти ответ на этот вопрос — всего их более тысячи. Еще раз перечитав их, я напомнил себе о том, что для многих людей страдания сродни фоновому шуму в их жизни. Кто-то живет с болезнями, хронической физической болью или проклятием одиночества в клинической депрессии. Другие же испытывают постоянные душевные муки из-за беспокойства о близких: о муже, который сражается с зависимостью; о детях, ставших на путь саморазрушения; о ком-то из родителей с болезнью Альцгеймера. В некоторых уголках земли простые люди ежедневно сталкиваются с серьезными страданиями из-за нищеты и несправедливости.
Один из наиболее насущных вопросов в своем письме ко мне сформулировала шестнадцатилетняя девушка, изучавшая материалы уголовного судопроизводства:
Разбирая дела об убийствах, я все больше узнавала о жертвах, их семьях и немыслимых муках, которые они перенесли. Я не говорю о мучениках или миссионерах, добровольно отдавших жизнь за свою веру, а о невинных жертвах безумных преступлений. Я верю в небесного Отца, Который любит Своих детей и желает всем нам добра. Хотя я не думаю, что все эти ужасные страдания людям причинил Бог, мою веру испытывает на прочность вопрос: «Почему Он не вмешался, хотя мог помочь?» Отсюда вытекает мой следующий вопрос… Если Бог не защитил тех людей и невинных детей, которых подвергали мучениям (хотя некоторые из них даже взывали к Богу о спасении), то где мне взять веру в то, что Он защитит
Вопрос возвращается
У меня есть кое-какой собственный опыт страданий: переломы костей, незначительные операции, автокатастрофа, едва не стоившая мне жизни… Но куда больше я узнал, слушая истории других людей. Когда моя жена работала капелланом в хосписе, за ужином она часто пересказывала мне разговоры с семьями, которые должны были смириться со смертью. Наша еда становилась приправленной слезами. Кроме того, как журналист, я слышал душераздирающие истории от многих других: от родителей, скорбящих о самоубийстве своего сына-гомосексуалиста; от пастора, переносящего усиливающийся натиск мучительного и смертельного недуга; от китайских христиан, переживших зверства Культурной революции.
Поскольку я снова и снова возвращаюсь к вопросу страданий, меня иногда приглашают выступать на тему, поднятую в моей первой книге: «Где Бог, когда я страдаю?» Никогда не забуду тот день, когда я обошел импровизированные мемориалы, возникавшие, словно грибы после дождя, в кампусе Политехнического университета Виргинии, а после стоял перед тысячей студентов, и их такие юные лица были омрачены скорбью о гибели тридцати трех однокашников и преподавателей. Или до ужаса похожую сцену в следующем году, когда я планировал говорить на совершенно другую тему в индийском городе Мумбаи, но из-за террористической атаки на гостиницу «Тадж Махал» и другие здания был вынужден сменить место проведения и тематику мероприятия, вновь вернувшись к вечно актуальному вопросу.
В 2012 году я говорил на эту тему трижды, обращаясь к аудитории в самых удручающих обстоятельствах: первый раз — после катастрофического стихийного бедствия; второй — в городе, разрушенном войной; а в третий это было ближе всего к дому, и, быть может, потому оказалось наиболее тягостным событием.
В марте я выступал перед общинами в японском регионе Тохоку в первую годовщину цунами, которое ударило в берег со скоростью реактивного авиалайнера, ломая, как палочки для еды, железнодорожные полотна и разметая по разоренной местности корабли, автобусы, дома и даже самолеты. Получив в наследие от катастрофы 19 тысяч погибших и целые деревни, смытые в море, страна деловых материалистов, у которых обычно не хватает времени на богословские вопросы, теперь не могла думать ни о чем другом.
В октябре я говорил на эту же тему в Сараево — городе, который четыре года провел без отопления, газа и электричества, со скудными поставками продуктов и воды, выдержав самую долгую осаду в истории современных войн. Десять тысяч жителей погибли от пуль снайперов и ежедневных обстрелов артиллерии, когда снаряды и мины сыпались с неба, словно град. Один из переживших осаду признался мне: «Самое худшее — это то, что ты привыкаешь к злу. Знай мы заранее, сколько это все продлится, то, наверное, покончили бы с собой. Но со временем тебе становится все равно. Ты просто пытаешься выжить».
Когда 2012 год приближался к завершению, мне выпала задача, наверное, самая сложная из всех, но не с точки зрения количества страданий — разве их можно измерять количеством? — а по накалу полнейшего ужаса и глубочайшей скорби. В первые выходные после Рождества я обратился к общине Ньютауна, штат Коннектикут, — города, содрогнувшегося от бессмысленного убийства двадцати первоклассников и шести учителей и других сотрудников школы.
Царившее там настроение хорошо передал водитель санитарной машины. «Все мы в пожарной охране и в бригадах скорой помощи — волонтеры, — сказал он. — Мне порой приходилось сталкиваться с ужасными вещами, но у нас нет специальной подготовки к чему-то вроде
На мгновение сделав паузу, чтобы совладать с голосом, он продолжил: «Все в той или иной степени испытывают скорбь, и в самом худшем случае это — скорбь о потере ребенка. Работая в службе экстренного реагирования, я вижу, как она влияет на людей — особенно после самоубийств. Вы живете с этой скорбью, как в какой-то оболочке, и только со временем начинаете понемногу возвращаться во внешний мир. Вы ходите в магазин, возвращаетесь на работу… Постепенно внешний мир все больше овладевает вашим вниманием, и скорбь притупляется. Наш Ньютаун — небольшая община. Куда бы мы ни пошли, все напоминает о случившемся. Мы направляемся в магазин — и видим мемориалы в память о жертвах. Мы идем по улице — и видим знаки на веранде дома у тех, кто потерял ребенка. Мы не можем сбежать от этого. Город словно накрыли стеклянным колпаком, из-под которого откачали весь кислород. Скорбь не дает нам дышать».
Приглашение приехать в Ньютаун я получил от моего давнего друга-англичанина по имени Клайв Калвер. В 1970-е годы, когда я был редактором журнала «Студенческая жизнь», выпускаемого организацией «Молодежь для Христа», он возглавлял британский филиал этой организации. Со временем наши пути разошлись. Клайв занялся международной благотворительной деятельностью, а я стал писателем. Сегодня Клайв — пастор преуспевающей церкви, насчитывающей 3500 человек, служения которой проходят неподалеку от Ньютауна. «Такое ощущение, что вся моя жизнь была лишь подготовкой к этой роли, — сказал он, позвонив мне за неделю до Рождества. — В ‘World Relief’ я возглавлял группу реагирования на случай стихийных бедствий. В ней были задействованы около 20 тысяч человек по всему миру. Но теперь это случилось у меня по соседству, и напрямую пострадали члены моей общины. Все они задают один и тот же вопрос, о которым ты много лет назад написал книгу: ‘Где Бог, когда я страдаю?’ Ты мог бы приехать и выступить у нас в церкви?»
Омраченное рождество
Для меня Рождество 2012 года было не похоже ни на одно другое. Мой отец умер 15 декабря, и это всегда заглушало дух Рождества в нашей семье, а теперь стрельба на 14 декабря омрачила праздник для целой нации. Это было словно удар под дых. Что происходит с нами и с нашей страной? Ни у кого не укладывалось в голове, что молодой человек из приличной семьи может вот так ворваться в школу и методично расстрелять два десятка испуганных первоклассников.
Я следил за выпусками новостей и изучал поминутную хронологию случившегося в тот день в начальной школе. Я прочитал опубликованные в Интернете биографии всех убитых детей, благодаря чему теперь знал каждого из них по имени и в лицо: потрясающие рыжие волосы Кэтрин; щербатая улыбка Даниэля; сияющий взгляд голубоглазой Эмили; шаловливая усмешка Джесса… Я читал о домашних любимцах этих детей, об их увлечениях и розыгрышах сверстников, об их пищевых аллергиях и любимых спортсменах. Хотя эти жизни и были прерваны на отметке в каких-то шесть-семь лет, они успели оставить на земле свой след.
Услышанное мной в те выходные в Ньютауне — истории, вопросы, возгласы смятения и протеста — оживило воспоминания о других реакциях на страдания, с которыми я сталкивался на протяжении многих лет. Почему случаются несчастья? Почему Бог позволяет злу следовать своим ужасным курсом? Что доброго может вытекать из подобных событий? Я не переставал бороться с этими вопросами с момента написания моей первой книги и вынужден был вновь столкнуться с ними, обращаясь к церковной общине Ньютауна.
Когда я отправился в Коннектикут, издатель книги «Где Бог, когда я страдаю?» временно сделал ее доступной для бесплатного скачивания. Я опубликовал ссылку в Facebook, а издательство выпустило пресс-релиз, но не стало рекламировать эту акцию. Мы ожидали, что откликнутся несколько сотен человек, может быть — тысяча, но, как мы позже узнали, книгу в течение нескольких дней скачали более ста тысяч человек. Очевидно, что эта тема беспокоит многих, и потому я решил отложить в сторону другие писательские проекты и переосмыслить вопрос, который впервые исследовал более тридцати лет назад.
Работа над этой книгой совпала с затяжной зимой в горах Колорадо. Даже в апреле 2013 года я мог наблюдать через окно за потрясающе красивой картиной: вечнозелеными деревьями под слоем свежевыпавшего снега, искрящегося золотом в лучах утреннего солнца на фоне неба цвета тропического океана. И, отрывая взгляд от этого великолепия, я должен был собирать воедино исполненные болью лица, увиденные в Японии, Сараево и Ньютауне.
Неожиданно их круг расширился. 15 апреля двое иммигрантов испортили день радости и триумфа в Бостоне, заложив бомбы у финишной черты Бостонского марафона. Забег, начавшийся с печальных двадцати шести секунд молчания в память о жертвах Ньютауна, завершился невыразимой трагедией. Пятый по размерам город страны оказался парализованным из-за розыска полицией террористов, причинивших три смерти и сотни ранений. Через два дня в городе Уэст, штат Техас, взорвался завод по производству удобрений, убив десятерых пожарных и еще пять человек, но на фоне масштабной облавы, устроенной в Бостоне, это событие осталось почти незамеченным. Позже на той же неделе китайскую провинцию Сычуань сотрясло землетрясение, унесшее жизни почти двухсот и ранившее более восьми тысяч человек. Совершенно очевидно, что вопросы о страданиях, поднимавшиеся в 2012 году, все так же оставались и в 2013.
На самом деле, я мог бы затронуть этот вопрос в любом году, ибо мы живем на хрупкой планете, терзаемой болезнями, наводнениями и засухами, землетрясениями, пожарами, войнами, насилием и терроризмом. Страдания, будь они катастрофическими или обыденными, всегда скрываются где-то поблизости. Я ежедневно получаю рассылку с сайта «Caring Bridge» с рассказами о том, что кто-то оказался в больнице, подключенным к аппарату жизнеобеспечения, или восстанавливается после инсульта, или борется с онкологией. Куда же в таком мире смотрит Бог?
Я полностью отдаю себе отчет, что никакая книга не сможет «решить» проблему боли, и все же чувствую побуждение передать другим то, что я узнал в краю страданий. Если у христиан есть радостная весть, послание надежды и утешения, которым они могли бы поделиться с израненным миром, то она должна начинаться именно с этого.
ЧАСТЬ 2
«Я ХОЧУ ЗНАТЬ: ПОЧЕМУ!»
Я влюбился в Японию в первый же визит в эту страну в 1998 году. Когда самолет подрулил к аэровокзалу, все носильщики и уборщицы кланялись, приветствуя нас. В гостинице коридорные бросаются к вам, чтобы поднести чемодан, и вежливо отказываются от любых чаевых. Вы въезжаете на автозаправку — и вашу машину обступают работники в белых перчатках (зачастую женщины), чтобы залить в бак бензин и помыть стекла и фары. И как они умудряются соблюдать свою униформу в такой безупречной чистоте? Когда вы отъезжаете, они низко кланяются и машут вам на прощание рукой, как будто вы оказали им огромную услугу, позволив послужить вам. Водители автобусов и такси в минуты между поездками стараются отполировать бамперы и вытереть пыль с сидений. Вы редко услышите автомобильный гудок даже в таком перенаселенном городе, как Токио, потому что водители терпеливо пропускают друг друга на перекрестках.
С тех пор я трижды возвращался в эту страну по приглашению моего японского издателя. Рынок книг христианской тематики в Японии очень мал. Христианами себя считают лишь один процент японцев, и большинство церквей, имея двадцать-тридцать прихожан, едва сводят концы с концами. Хотя случайные посетители могут отыскать какую-нибудь церковь, чтобы попрактиковаться в английском языке или послушать западную музыку, новые члены общины здесь — редкость. Японцы уважают христианство (некоторые из их лучших романистов открыто писали о своей вере), но относятся к нему, как к западному импорту. В их современном, высокотехнологичном обществе религия выживает преимущественно в виде буддизма или синтоизма, и то — как некого пережитка прошлого, а не динамичной составляющей повседневной жизни.
Прежде, чем обратиться к церкви или к общественному собранию, я всегда становился участником чайной церемонии, организованной в офисе пригласившей стороны, во время которой мы жевали сладости из бобовой пасты, обменивались подарками и согласовывали точную программу мероприятия: песня — три минуты и сорок секунд; объявления — две минуты; речь — двадцать семь минут; заключительное слово — двадцать секунд. Не уверен, что в японском языке есть выражение, обозначающее спонтанность.
Когда размышляешь о Японии, на ум приходят два слова: упорядоченность и красота. За многие столетия японцы сформировали общество, насквозь пропитанное ритуалами. Они кланяются друг другу в знак уважения и всегда ожидают, когда первым распрямится старший по возрасту. Приезжие быстро узнают, что полученную от другого визитную карточку следует держать перед собой обеими руками, внимательно изучая ее, чтобы продемонстрировать интерес. На людях никогда нельзя показывать подошвы обуви и засовывать руки в карманы. Входя в дом или церковь, вы должны разуться и надеть гостевые шлепанцы.
Посещение уборной связано с еще одним набором ритуалов. Перед тем, как войти, вы снимаете домашние шлепанцы и надеваете туалетные — сделанные из пластика и украшенные изображениями мультяшных героев наподобие Микки Мауса или Хелло Китти. (Я слышал несколько забавных историй о том, как кто-то из заезжих важных персон забывал, выходя, сменить обувь и появлялся на сцене в академической шапочке, мантии и в туалетных шлепанцах на ногах.) Сам унитаз и его непосредственное окружение напоминают кабину реактивного самолета с набором кнопок и тумблеров для смены одноразового чехла на крышке, подогрева сиденья, включения восходящего душа и сушилки, а также множества других функций, которые я так и не осмелился испробовать.
И за всем этим формализмом скрывается глубокое понимание красоты. Чай подают в изящных фарфоровых чашках — никаких бумажных или пластиковых стаканчиков, — а стол украшают свежие цветы. Горожане одеваются по последней моде, а в некоторых сельских районах женщины до сих пор носят искусно выполненные кимоно. Некоторые японские домохозяйки каждое утро тратят целый час на подготовку коробки с
Тем не менее, в мой последний визит в эту экзотическую и восхитительную страну я увидел нечто прямо противоположное упорядоченности и красоте. В один ужасный день цунами смыло самые большие ценности японского общества, заменив их грязью, разрухой и шоком.
Сначала толчки, затем волна
К надвигающемуся урагану можно подготовиться, забив окна фанерой, закрепив ставни или, на крайний случай, эвакуировавшись. Зловещие тучи и другие погодные признаки обычно предупреждают о приближающемся торнадо как минимум за несколько минут. Но цунами может накатиться на берег посреди ясного, погожего дня, и во мгновение ока, без какого-либо предупреждения твердая суша начинает биться в конвульсиях.
11 марта 2011 года в 2:46 дня восточное побережье Японии сотрясало землетрясение магнитудой в девять баллов. Оно длилось от трех до пяти минут, уродуя дороги, ломая мосты, опрокидывая мебель в домах и руша отдельные здания. Землетрясение было такой невероятной силы, что сдвинуло самый большой остров Японии почти на три метра в сторону Северной Америки. Затем все утихло на сорок пять минут, в течение которых люди приходили в себя и осматривали разрушения.
А потом пришла волна.
Стена воды, сформировавшаяся в эпицентре землетрясения далеко в океане, к моменту удара о берег успела разогнаться до скорости 800 км/ч. Приморский регион Тохоку просел почти на метр, широко открыв ворота для набегающей волны. В результате цунами хлынуло над береговыми ограждениями, словно великан, перешагнувший придорожный бордюр. Видеокадры, снятые свидетелями на свои «айфоны» (некоторые из них были найдены при осмотре у трупов), напоминают сцены со спецэффектами из фильмов ужасов: разметаемые, как игрушки, корабли, дома и грузовики; внезапно погрузившийся под воду современный аэропорт; взорвавшаяся башня ядерного реактора, от которой поднимается густое облако черного дыма.
В британской школе один из учителей, услышав аварийную сирену, выглянул в окно на океан и увидел нарастающую стену тумана. «Наверное, это были брызги от цунами, но они выглядели настолько грандиозно и необычно, — вспоминал он. — Казалось, в океане кто-то развел огромный костер, от которого поднимались громадные, клубящиеся облака дыма. Волна несла тысячи обломков. Среди них были здания, корабли, машины, но издалека они выглядели совсем крошечными. Это было настолько потрясающее зрелище, что мой мозг был не в состоянии осознать его». Этот учитель вывел сорок два своих ученика в безопасное место, но более сотни других детей погибли в тот день, дисциплинированно ожидая инструкций от преподавателей.
Один священник осматривал повреждения своего дома после землетрясения, когда пришло полное ужаса текстовое сообщение от его дочери, живущей в Токио: «Беги! Беги! Беги!» В тот момент, после сорока пяти минут тишины, это казалось странным, но без электричества пастор не мог включить радио и потому решил последовать совету дочери и эвакуироваться. Волна пронесла его на гребне, как серфингиста, и опустила посреди поля обломков, где он провел внутри машины два дня, пока его не обнаружили спасатели.
Еще один пастор после землетрясения убежал вместе с женой на возвышенность. Когда приблизилось цунами, на них налетел внезапный снежный шквал, и в течение нескольких минут они со своей безопасной точки ничего не видели. Они слышали, как волна накатилась, а затем начала стремительно отступать назад в море, унося с собой человеческие тела и тонны мусора. Этот поток отлива был не менее опасным, чем начальная волна. Океан семнадцать раз накатывался на берег и отступал подобно воде, плескающейся в ванне. С ударом каждой из шестнадцати волн пастор и его жена слышали истошные крики о помощи, а в завершение раздался громкий, шипящий звук, словно из огромного водостока, и воцарилась тишина. Когда снежное облако рассеялось, их взору предстали полностью уничтоженные окрестности. Не уцелело ни одно здание — только крест их церкви торчал под неестественным углом, как сломанная кость. У пляжа возвышались несколько ободранных деревьев, которые указывали место, где всего лишь днем ранее был густой лес.
Когда огромная масса воды врывалась в узкую бухту, приютившуюся между склонами холмов, гигантская волна набирала еще больше скорости и силы. На равнине ее высота составляла от трех до девяти метров, но в гористых бухтах она вздымалась до невообразимой высоты двенадцатиэтажного дома. Имея за плечами большой опыт цунами, японцы хорошо организовали пункты эвакуации: школы, больницы, дома престарелых, — и многие жители, услышав предупреждающие сирены, устремились туда в поисках убежища. Но никто не ожидал цунами столь колоссальных размеров, и, по горькой иронии, много сотен людей погибло в тех самых зданиях, которые предназначались для их спасения.
В одном из домов престарелых, расположенном высоко на склоне холма, погибли сорок семь стариков. Сегодня сваленные в кучу на этом месте инвалидные кресла, матрацы и мебель стали мрачным мемориалом. В этом же городе несколько десятков человек забрались на крышу трехэтажного эвакуационного центра, но из них лишь единицы оказались не смытыми потоком, вцепившись в ограждение и в телевизионную антенну. В младшей школе семьдесят четыре ученика погибли, пока педагоги разбирались с процедурой их вывода на холм, расположенный сразу же за школьным зданием. Некоторым детям удалось добраться до склона, но, начав взбираться по нему, они скользили на заснеженном грунте и скатывались в смертельное чрево волны.
Лицом к лицу с трагедией
Ровно через год после землетрясения и цунами я приехал на несколько дней в пострадавший регион вместе с несколькими сотрудниками моего японского издателя. Раньше я никогда не видел вблизи такой разрухи. Даже спустя год местность выглядела унылой и опустошенной, словно с другой планеты. Я задал моим спутникам несколько вопросов, но основную часть времени молча смотрел в окно, пытаясь проникнуться масштабом трагедии, постигшей их страну. Остальные пассажиры нашего микроавтобуса говорили мало, и я не мог прочитать чувства на их лицах. Мне вспомнилась строка из стихотворения Эмили Дикинсон: «Вслед за великой болью идет формальность чувств».
Но мои чувства были далеко не формальными. Совершив тур по опустошенному полуострову, когда-то известному своими самобытными рыбацкими деревнями, я, согласно расписанию, должен был говорить на тему «Где Бог, когда я страдаю?» перед хмурыми собраниями в регионе Тохоку, а также на общенациональной молитвенной встрече в Токио. Что мог сказать этим людям я — гость из другой страны, очутившийся посреди их боли? Большинство японцев вообще не верят в Бога. Как же я мог указать им на Бога благодати и милости, Которого научился любить? Он казался очень далеким от подобных событий.
Трудолюбивые японцы отремонтировали или заменили многие дороги, подняв дорожное полотно на несколько метров над просевшей землей. Рабочие уже разобрали почти все обломки и руины миллиона поврежденных зданий. Устояли только самые прочные строения, которые своими выбитыми окнами и вымазанными грязью, осыпающимися стенами напоминали призраков. Пейзаж уродовали искусственные горы из обломков и мусора. Некоторые из них достигали двадцати метров в высоту и занимали площадь городского квартала.
Другие регионы Японии отказывались принять двадцать три миллиона тонн мусора для сожжения или захоронения, опасаясь, что из-за аварии на атомной электростанции он содержит загрязняющие или радиоактивные вещества. «Интересно, сколько было уничтожено автомобилей?» — произнес я вслух, когда мы проезжали мимо очередного кургана из покореженных машин. Один из японских коллег сразу же извлек смартфон и нашел ответ в Google: 410 тысяч.
Мы въехали в какой-то город, и, свернув за угол, увидели огромное грузовое судно длиной в три четверти футбольного поля, лежащее на бетонных основаниях бывшего здесь некогда жилого массива. Никто не знал, как его теперь вернуть обратно в океан, который находился в километре от этого места. Посреди города оказались семнадцать кораблей и около тысячи рыбацких катеров, смытых с побережья. Многие из них до сих пор валялись там, куда их забросило цунами: посреди рисового поля, во дворе гостиницы, на крыше больницы.
CNN и другие новостные компании оценивают масштабы стихийных бедствий на основе данных статистики, и цунами 2011 года по всем показателям стало одним из наиболее разрушительных с точки зрения человеческих и финансовых потерь. Впрочем, оказавшись на месте событий, я увидел это бедствие как множество уникальных людских историй, а не безликую статистику. Мужчина, который беспомощно наблюдал с высокого здания за тем, как его жену и детей уносит потоком вместе с их домом. Другая семья, чей дом врезался в мост, и это дало шанс на спасение всем восьмерым людям. Семь работников рыбоперерабатывающего завода, которые запрыгнули в микроавтобус и помчались к холмам, но застряли в дорожной пробке. Настигнув их, цунами начало швырять микроавтобус, словно в гигантской стиральной машине, отчего пятеро рабочих погибли.
Я говорил с одним человеком, который жил на побережье возле города Сендай и провел вместе с женой четыре дня на крыше их дома. Внизу все было затоплено, и для того, чтобы выжить, им пришлось есть собачий корм. Этот мужчина предпринял несколько безуспешных попыток пробраться через ледяной поток, доходивший ему до груди. Войдя в воду в первый раз, он ощутил резкую боль в боку. Во время землетрясения падающие обломки дома сломали ему два ребра, но он заметил эту травму только сейчас. «Главное, что мне запомнилось, — это холод, — рассказывал он. — Мы дрожали в мокрой одежде, не имея ни источника тепла, ни еды. Оставалось только сидеть на крыше и ожидать спасателей».
В первые дни после цунами надежду на лучшее вселяли немногочисленные радостные истории о выживших. Восьмидесятилетняя бабушка провела девять дней под завалами вместе со своим внуком-подростком. Они переохладились, но в остальном не пострадали. Спасательный вертолет обнаружил шестидесятилетнего мужчину на крыше его дома, плавающего в пятнадцати километрах от побережья. Конечно, до нас доходят только истории о выживших, и мы не можем себе представить, какая участь постигла девятнадцать тысяч погибших. Аварийно-спасательные бригады, снаряженные для оказания помощи раненым, нашли относительно немного тех, кто нуждался в помощи. Сила цунами была так велика, что большинство его жертв просто смыло в океан.
Даже сейчас остаются огромные проблемы. В правительстве до сих пор ведутся споры о том, какие города следует восстановить, а какие покинуть, как слишком уязвимые. Над всем пострадавшим регионом нависла туча страха и уныния. Как сказал мне один психолог: «Я понял, что ПТСР [посттравматическое стрессовое расстройство] — это ошибочный термин. После таких бедствий, как цунами, этот синдром является признаком
А ведь есть еще и Фукусима — город, возле которого расположена атомная электростанция, до сих пор остающаяся центральной темой новостей в Японии. По мере приближения к ней портативный счетчик Гейгера отсчитывал количество полученных нами микрозивертов в час. В отличие от районов, разрушенных цунами, в Фукусиме дома, магазины, храмы и офисные здания остались невредимыми. Их не достигла волна, но в них все равно было безлюдно. Из-за радиации и опасности новых взрывов реактора власти объявили этот город «закрытой зоной», и теперь по его улицам бродят только дикие или брошенные домашние животные. Бывшие жители Фукусимы стали изгнанниками внутри Японии. Их отказываются обслуживать в некоторых больницах и неохотно берут на работу в других регионах. Местным героем стал владелец похоронного бюро, согласившийся готовить к погребению тела умерших. В Японии это — важный ритуал, но никто не осмеливался взяться за эту работу из-за страха перед радиоактивным заражением. «Не рожайте детей!» — говорят своим детям пережившие катастрофу в Фукусиме, опасаясь генетических дефектов.
Будучи по природе сдержанными стоиками, большинство японцев рассказывали мне свои истории монотонно, не выражая никаких эмоций. Но одна женщина вела себя иначе. Она провела больше часа за рулем, чтобы добраться ночью по временным дорогам на богослужение церкви, которая, лишившись здания, теперь собирается в типографии. В соответствии с характерным для Японии стилем макияжа, на ее лице был толстый слой белого грима, из-за чего она напоминала фарфоровую куклу. Ее пронзительные черные глаза смотрели на меня, почти не мигая. «Я провела два дня под кучей мусора и обломков! — сказала эта женщина. — А потом увидела, как ко мне тянется чья-то рука, вот так, — она внезапно схватила меня за ладонь, хотя для японцев подобные жесты совершенно нетипичны. — Я ухватилась за нее, и меня вытащили. Я потеряла все: семью, друзей, родной город. В него никто не хочет возвращаться. Города больше не существует. Пожалуйста, не забывайте о нас! Обо мне долго не вспоминали, а теперь забыли и о моем городе. Я хочу знать: почему!»
Почему?
О, как же нам хочется ответить на этот извечный вопрос! За события в Сараево и другие войны мы можем возложить вину на человеческое зло, причинившее бесчисленные страдания. То, что случилось в Ньютауне, в Бостоне и другие подобные трагедии, можно списать на умственные расстройства, радикальные идеологии, несовершенные законы о владении оружием и небрежность в воспитании детей. Но цунами и другие стихийные бедствия, в которых винить некого, мы классифицируем как «деяния Божьи».
Подобные катаклизмы — возможность для агностиков посостязаться в красноречии. После землетрясения 1755 года, разрушившего на День всех святых Лиссабон в Португалии, Вольтер и другие мыслители эпохи Просвещения отвергли веру в «лучший из всех возможных миров». Когда на следующий день после Рождества 2004 года еще одно цунами убило 280 тысяч человек в Азии, журнал «State» опубликовал статью под заголовком «Передайте Богу: на этот раз Он зашел слишком далеко». В ней Хэзер Макдональд писала: «Пришло время объявить Богу бойкот»:
Бог знает, что Он может пассивно наблюдать, как бессмысленно обрывается человеческая жизнь, а на следующей день церкви, синагоги и мечети все равно будут наполнены верующими, благодарящими Его за то, что Он позволил выжившим выжить. Они будут просить Его исцелить раненых, игнорируя тот факт, что, стоит Ему захотеть, — этого бедствия вообще не случилось бы…
Как же заставить Бога действовать? Он ставит Себе в заслугу хорошее и не признает вины за плохое.
Православный богослов Дэвид Бентли Харт был достаточно смел, чтобы ответить скептикам в небольшой книге под названием «Врата моря. Где был Бог во время цунами?» Массовые трагедии могут приводить неверующих в ярость, отмечает он, но на самом деле, они не учат нас ничему новому о мире, в котором мы живем. Масштаб бедствий не меняет сути основополагающих проблем. Нашу планету губят страдания, зло и смерть, а катастрофы лишь представляют эти хорошо нам известные напасти в концентрированной форме.
Попутно я убедился, что все попытки количественно оценивать страдания являются тщетными. Из-за того, что цунами 2004 года убило гораздо больше людей, чем в 2011 году, или что в Политехническом университете Виргинии погибло больше учащихся, чем в начальной школе «Сэнди-Хук», одно из событий не становится трагичнее другого. Подобным же образом, человеку с головной болью или хроническим синдромом усталости не легче от того, что кто-то находится в гораздо худшей ситуации, например, из-за СПИДа или вируса Эбола. Любое страдание — это страдание. Как сказал Клайв Льюис, «такой вещи, как сумма страданий, в мире не существует». Это изобретенная философами абстракция. Есть просто отдельные люди, которым больно, и как знать, почему Бог это допускает?
Посещая места трагедий, я каждый раз поражаюсь тому, что масс-медиа делают с нашим восприятием событий. Я отправился в Политехнический университет Виргинии, зная о группе из тридцати трех погибших. Телекомментаторы постоянно повторяли, что «это был самый масштабный массовый расстрел в истории США». Однако, бродя среди мемориалов, посвященных погибшим, я встретился с Райаном, Эмили, Хуаном, Валидом и Джулией — с тридцатью тремя личностями, а не просто с абстрактной группой. Личные вещи напоминали об их неповторимых жизнях: бейсбольный мяч, плюшевый мишка, томик романа «Великий Гэтсби», чашка «Starbucks». То же самое я чувствовал и в Ньютауне, штат Коннектикут, встречаясь с семьями погибших и слушая о домашних любимцах детей и об их ссорах с братьями и сестрами.
В Японии слезы женщины с лицом фарфоровой куклы стали для меня откровением, куда более красноречивым, чем любая статистика, прочитанная мной о том цунами. Мы терпим страдания в одиночку. Они словно изолируют нас, и для тех, кого это коснулось, масштабы не имеют особого значения. Даже колоссальные бедствия наподобие цунами сужаются до личных потрясений: ребенка, смытого с игровой площадки детского сада; уничтоженного в одночасье семейного бизнеса; ужаса, который испытывает подросток недели спустя при каждом повторном подземном толчке; всеобщего страха перед невидимой угрозой радиации.
Далее в своей книге богослов Харт обращает внимание на тайную иронию, скрытую в аргументах скептиков: «Сами по себе они никогда не додумались бы до идей, которые в значительной мере были сформированы нравственной вселенной христианской культуры». Самые резкие голоса набрасываются на массовые трагедии так, как будто те вбивают последний гвоздь в крышку гроба веры. Как это возможно, чтобы благой Бог допускал подобные бедствия? Хотя этот вопрос неизбежен и таит в себе глубокую тайну, он применим только в контексте религиозной веры. Критикам стоило бы реагировать в соответствии со своими собственными убеждениями: «Почему вы потрясены и огорчены? А чего же еще ожидать от обезличенной вселенной хаотического безразличия?»
На самом деле, Библия предлагает даже более весомые возражения, чем те, что используют скептики. Выступая с лекциями в университетах, я иногда бросаю аудитории вызов, предлагая найти аргументы против Бога, — будь то у классических атеистов вроде Вольтера, Бертрана Рассела и Дэвида Юма или у современных, наподобие позднего Кристофера Хитченса, Сэма Харриса и Ричарда Докинза, — не сформулированные в библейских книгах. «Вы вольны отвергнуть Бога и Его принципы мироустройства, — говорю я студентам, которым хочется именно этого. — Но лично я уважаю Бога, Который не только предоставляет нам свободу отвергнуть Его и даже распять Его Сына, но и включил слова отвержения в наши Писания».
Приведу лишь несколько примеров:
- Гедеон (обращаясь к ангелу): «Господин мой! Если Господь с нами, то отчего постигло нас все это?»
- Иов: «Вот, я кричу: ‘Обида!’ — и никто не слушает; вопию, и нет суда».
- Псалмы: «Восстань, что спишь, Господи! Пробудись, не отринь навсегда».
- Екклесиаст: «Суета сует, — все суета!»
- Исаия: «Истинно Ты — Бог сокровенный».
- Иеремия: «Для чего Ты — как человек изумленный, как сильный, не имеющий силы спасти?»
- Иисус: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»
Поделиться книгой: