Серебряный блеск Лысой горы

— Пожалуйста, заходите.

Ходжабеков еще раз посмотрел на него и подумал: «Нет, наверно, это не муж, слишком молод».

Он снял калоши и вошел в комнату. Перед ним стояла хозяйка. В атласном платье она сверкала, как утреннее солнце.

— Разве так относится брат к сестре? Я уже заждалась...

— Извините, дела...

— Работа никогда не кончится.

Женщина подошла к окаменевшему Ходжабекову и дотронулась до пуговицы его пальто.

Ходжабеков стал поспешно раздеваться. Молодой человек взял у него пальто и фуражку.

— Проходите на почетное место, каждый должен сидеть там, где ему положено, — щебетала женщина.

Ходжабеков обошел накрытый стол и сел на почетное место. Женщина, сняв две бархатные подушки со шкафа, ловко подложила их под спину гостя.

— Прошу вас, угощайтесь, — обратился к нему встречавший.

Теперь, при ярком свете, он выглядел старше. «Нет, все-таки это муж, — уверенно подумал Ходжабеков. — Почему-то он бледен, наверно озабочен чем-то». Женщина тоже покосилась в сторону мужа и поспешила сказать:

— Мой муж Ашир очень благодарен вам, — она улыбнулась. — Все время молится за вас.

На лице Ашира слегка выступила краска. Подтверждая слова жены, он кивнул головой и предложил:

— Пожалуйста, угощайтесь.

В тарелках были насыпаны конфеты, орехи, фрукты, а в хрустальных вазах вишневое, грушевое и клубничное варенье. В одной вазе только что сорванные золотистые яблоки, а в другой — гранаты величиной с чайник. Еще теплые лепешки на сметане и самса.

Но разговор за столом как-то не клеился, и женщина прекратила чаепитие. С помощью мужа она убрала со стола сладости, принесла шурпу, вареное мясо, соленые огурцы и несколько бутылок вина и коньяка. Ашир налил в китайские пиалы коньяк, а жене подал вино.

— За радость, — сказала женщина, чокаясь.

Вторую пиалу они выпили, чтобы встреча повторилась. После этого Ашир разговорился. Ходжабеков улыбнулся: «Оказывается, он способен на большее, чем «пожалуйста, угощайтесь». Ашир, высоко подняв пиалу, оживленно говорил:

— Брат мой, вы как чинара, вас ни человек, ни ветер не свалит с места. Да, да, никто не сдвинет! — сказал он горячо. — А мы за вашей тенью кормимся... — Он проглотил коньяк и повторил: — Да, мы живем под вашим покровительством.

Эти слова понравились Ходжабекову.

— Пока я есть, вас даже муха не тронет. Да, даже муха... Я... я не допущу! — подтвердил он.

— Я готова пожертвовать собой ради вас, брат мой.

Ходжабеков, забыв о том, что хотел сказать, посмотрел на женщину и улыбнулся пьяной улыбкой. Он хотел сказать ей что-нибудь приятное, но слова не сразу пришли к нему.

Женщина, собрав посуду, вышла на кухню.

Ашир подсел поближе к гостю.

— Я иду по стопам своего тестя, — сказал он. — Этот человек, оказывается, до Москвы, до Варшавы ездил. И советская власть его не обидела. Вошел в кооператив и наладил свои торговые дела, — подмигнул Ашир. — Ведь мастер своего дела! Еще какой мастер! Нет ему равного. Мы перед этим человеком — ничтожества. — Он лукаво улыбнулся. — Хватило бы силы хоть на десятую часть того, что сделал этот человек! Ну, давайте выпьем. Пусть дух тестя радуется, — Ашир из уважения подождал гостя и двумя глотками выпил коньяк. Его лицо стало морщинистым, как старая тряпка. Сложив губы воронкой, он выдохнул, потом затолкал в рот кусок мяса и соленый огурец. — Брат мой бек, мы маленькие люди, и если доход тестя метр, то наш — сантиметр...

На лице Ходжабекова отразилось недоумение, и это почему-то было приятно Аширу.

— Да, да, наш хлеб насущный — в сантиметрах. Под вашим покровительством мы отмериваем ткани. А ткани, брат, ведь как резинка: если тянешь — тянется!

Ашир снова взялся за бутылку. Пролив на скатерть, он наполнил пиалы.

— Меня научила мерить моя жена. Ох, и работает у нее здесь! — Ашир постучал пальцем по голове и поднял пиалу. — Брат, давайте пить за то, чтобы превратить сантиметры в метры. Ну, давайте!

— Вы попали в точку: пусть сантиметры превратятся в метры. — Ходжабеков не мог удержаться от смеха. Схватив Ашира за шиворот, он притянул его к себе. — Смотрите, чтобы эти метры, которые получатся из сантиметров, не превратились для вас в петлю. Вы знаете закон? Закон — это сила!

— Пока есть вы, чего мне бояться? Я пью за ваше здоровье! Смотрите, — он поднял бутылку. Опустошив бутылку, он сунул ее под стол. — Ну как, видели? — сказал Ашир с таким видом, будто совершил подвиг. — Я для вас и жизни не пожалею. — Он вдруг расхохотался. От смеха голова его болталась взад-вперед, как будто тонкая шея не могла удержать ее.

«Сам с ноготок, а хлещет коньяк, как воду», — подумал Ходжабеков. В следующее мгновение Ашир упал и, не поднимая с подушки головы, рассмеялся:

— Целую бутылку, хи-хи!..

Ходжабеков брезгливо отвернулся и выругался: «Саранча!» Чтобы не видеть Ашира, стал осматривать комнату. У стены шкаф, через стеклянные дверцы видна посуда. Большие тарелки украшены цветами и двустишиями. За спиной висит сюзане, а на полу горящий, как огонь, персидский ковер.

Сильный храп отвлек внимание Ходжабекова. Он посмотрел на Ашира. Тот спал, широко открыв рот. В это время открылась дверь и в комнату вошла женщина. Она была одета в то же атласное платье, только рукава высоко закатаны. Улыбка у нее такая приятная, а щеки горят, как от огня. Поставив перед гостем тарелку с манты, она недовольно посмотрела на мужа.

— Теперь он не проснется, если даже вылить на него ведро холодной воды.

Женщина тяжело вздохнула. Весь ее вид говорил: «Пусть будет проклята жизнь с таким мужем!» Ходжабеков думал о том, как бы уйти: его пугало, что он наедине с этой женщиной. Стараясь не выдать своего смущения, он говорил о разных пустяках: похвалил голос молодого артиста, который появился в городском театре, рассказал несколько интересных случаев из судебной практики. Незаметно его все сильнее обволакивало ласковое кокетство этой женщины.

— Ой, почему вы не едите! — обиженно протянула хозяйка.

— Но мой напарник...

— А разве я не могу заменить вашего напарника? — спросила она, садясь за стол.

— Очень бы хотелось, — Ходжабеков налил ей вино, а свою пиалу наполнил коньяком.

— За блаженство в этом мире!

— Чтобы горя не знать!

Увидев, что она выпила все вино в один прием, подумал: «Хоть молода, но опытна», — и снова наполнил пиалы.

— Боюсь, что вы и меня свалите, — ласково произнесла женщина.

Ходжабеков вздрогнул, кровь ударила ему в голову.

— Разве вас можно свалить? Я вас жалею. Вы из тех, кого нужно всю жизнь носить на руках. — Ходжабеков не помнит, как схватил белые руки женщины.

— Оставьте меня... Манты остывают.

Но теперь уже никакая сила не смогла бы остановить Ходжабекова. Глаза его ничего не видели, даже Ашира…

Не прошло и десяти дней, как эта женщина выгнала из дому своего мужа.

— Зачем мне уходить из этого мира без ребенка? Такого неспособного мужа мне не нужно! — сказала она, закрыв перед Аширом дверь.

Подошла зима, и Якутой — так звали женщину — стала часто встречаться с Ходжабековым. Он не думал жениться. Но однажды Якутой показала на свою талию:

— Я уже стесняюсь выйти на улицу.

Чтобы не выносить сора из избы, он тайно женился. Прошли месяцы, и Якутой, казавшаяся раньше ласковой и заботливой, совершенно изменилась.

Постепенно в доме появлялись новые вещи, мешками запасался картофель, лук, зерно. Вначале Ходжабеков не обращал внимания на все это. Своим друзьям он хвалил ее: «Моя жена оказалась хозяйственной». Потом жена стала вмешиваться в его служебные дела. «У этого дяди шестеро детей. Дело ведите с умом. Наша власть всегда берет под защиту беспомощных детей. С другой стороны, он родственник по отцовской линии...» После таких разговоров выяснилось, откуда появляются в доме вещи, продукты и пачки денег. Начались семейные ссоры. Эти скандалы обычно кончались угрозами: «Оболью себя керосином и сожгу». Так прошли годы. Может быть, он еще долго работал бы, но из верхней инстанции ему стали возвращать дела. Раскритиковали. После критики перевели ответственным секретарем в исполнительный комитет. Там он некоторое время работал спокойно. И опять его раскритиковали за безответственное отношение к письмам трудящихся и бюрократизм. Освободили и от этой должности, перевели председателем колхоза. А теперь и здесь не обходится без критики. Во всем, что произошло с ним, он обвинял Якутой, но молчал.

«Ох, какой же я дурак! Ведь я стал жертвой одного гостеприимства, — часто думал он. — Согрел змею у себя на груди».

Когда машина остановилась на театральной площади, его взгляд упал на жену: лицо у нее было белое, будто обсыпанное мукой, на губах на два пальца губной помады.

— Скоро ведь бабушкой будет, а все не успокаивается, старая кокетка, — не выдержав, прошипел Ходжабеков, выходя из машины.

Ходжабеков сидел в театре, слушал концерт, но мысли его все время возвращались к событиям в колхозе. Девчонка, у которой молоко на губах не обсохло, критикует его, столько лет работавшего на высоких постах.

«Да, все зло исходит от красивых женщин. Якутой ей тоже в красоте не уступала. А в конце концов что получилось? И эта соплячка из той же категории. Но эта, кажется, страшнее. Кого-то она мне напоминает... Нигора Назарова... Назарова... Что это за Назаров? Уж не бывший ли это председатель колхоза, который работал с Саидгази, вредитель Назаров?.. А я все думаю, кого же она мне напоминает! Его копия! Вот так находка! Это как раз кстати: необученной лошадке будет обуза! Пусть попробует теперь возражать: куда прикажут ей, туда и пойдет. Не шути со львом, он все равно тебя задавит!»

Вернувшись в колхоз, Ходжабеков на следующий же день пошел в больницу.

Акрам пригласил председателя в свой кабинет, усадил на диван.

— Работаете — рукой подать, а зайти никогда не хотите, — ласково упрекнул он Ходжабекова.

— Боюсь.

— Чего боитесь?

— Больницы. Как увижу, температура поднимается.

— Условный рефлекс, — хихикнул Акрам.

— Я слышал, что такой рефлекс бывает только у собак. Да, кто это сказал?.. — Ходжабеков щелкнул пальцами. — Вспомнил, это открытие Павлова.

— О-о, оказывается, вы много знаете, председатель, — польстил Акрам.

— Да, учились по всем правилам, — небрежно сказал Ходжабеков, закидывая ногу за ногу. — Ведь не зная хорошо физиологию и психологию, нельзя быть хорошим законодателем!

— Верно, верно... Да, председатель, а вы пожаловали к нам — уж не заболели ли?

— Упаси бог!.. Да... А где та ученая баба?

— Извините, председатель, я не понял вас! — улыбнулся Акрам.

— Да та самая, дочь Назарова.

— А-а, вы о Нигоре. — Акрам вскочил с места. — Сейчас я ее позову.

Оставшись один, Ходжабеков оглядел кабинет. Белые стены, белые занавески. На столах и стульях тоже белые чехлы. Ходжабеков поморщился. Вокруг чистота, а дышать нечем.

В коридоре послышались шаги.

Дверь отворилась. Вошли Нигора и Акрам.

— Здравствуйте, товарищ Ходжабеков.

— Здравствуйте, — сухо ответил он.

Нигора и Акрам сели рядом и вопросительно посмотрели на Ходжабекова.

— Вы, наверно, помните своего отца?

— Да, немножко, я была тогда еще маленькой.

Она не удивилась вопросу и, кажется, не ждала ничего для себя плохого из этого столь неожиданно возникающего обстоятельства. Ее спокойный ответ разозлил Ходжабекова.

— Если не ошибаюсь... ваш отец был осужден и посажен? Мне хотелось бы узнать у вас кое-что об этом.

— Да, мой отец сидит, — Нигора чуть побледнела, но, еще не понимая, куда он клонит, повторила: — Я тогда была маленькая. Боюсь, не смогу добавить ничего к тому, что вы уже знаете.

— Знаем, что у вас острый язык! Но насколько он длинный, поживем — увидим. — Глаза Ходжабекова зло заблестели. — У вашего отца тоже язык был длинный. Но когда я подогнал статью, язык его не смог произнести даже символ веры!

— Вы для этого вызвали меня? — Нигора встала, собираясь уйти. Рука, лежавшая на спинке стула, чуть дрожала.

— Да, я хочу напомнить вам, кто вы такая. Отец ваш был такой же умный, как вы. Но оказывается, язык — одно, а душа — другое.

— Может быть, в душе отца что-нибудь и было, потому что он в новый мир пришел в одежде с пылью старого! — Голос Нигоры дрогнул. — Но я родилась в новом мире и воспитывалась в новом. Поэтому и язык и душа — одно целое. Вам понятно? — Она резко повернулась и вышла из кабинета.

Чтобы немного успокоиться, Нигора прошла по палатам. Но удивительно: теплое обращение людей, особенно Шербека, почему-то вызывали в душе боль. Она вышла из больницы и, не разбирая дороги, пошла домой.

Хозяева были в саду. Нигора быстро, будто за ней кто-то гонится, прошла в свою комнату, заперлась и бросилась на кровать. Всю дорогу она крепилась, а теперь дала волю слезам.

Она не знала, сколько времени пролежала так. Когда оторвалась от мокрой холодной подушки, лучи солнца ярко светили в окно. Теперь ей стало легче, будто кусок льда, лежавший на сердце, вылился слезами. Нигора выдвинула из-под кровати чемодан.

Новая расшитая скатерть, мотки шелковых ниток, книги с обложками и без обложек... На дне чемодана лежала медицинская брошюра. Перелистывая ее, она нашла черный конверт, вынула из него фотографию. На нее смотрело доброе и энергичное лицо с высоким лбом. Она плохо помнила этого человека, но он был ее отцом, иначе Нигора не могла, не привыкла называть его.

— Я не могу поверить, чтобы этот человек вредил кому-нибудь, — вслух проговорила Нигора, глядя на фотографию. — Не верю, не верю, отец!

Глава третья

В табеле Акрама в графе «Поведение» всегда стояла пятерка, когда он учился в школе. Педагоги были им довольны, а ученики за спиной называли тихоней. Акрам не обращал на это внимания. Пусть называют, как хотят, что ему до этого? В институте он старался держаться подальше от комсомольской и профсоюзной организаций. «Все это лишнее, мешает учебе», — думал он. Но когда ему давали поручения, он беспрекословно их выполнял. Поэтому имя Акрама стояло всегда в списке активистов. Его стройная, тонкая фигура, длинные волосы привлекали внимание девушек, но дружба с ним была обычно кратковременной. Девушки прозвали его «милой бабушкой». Акрам не мог понять, почему все его романы так неудачно кончаются, ведь он так деликатно ведет себя с девушками...

Теперь вот уже три года как он окончил институт и работает в этом кишлаке. Когда он приступил к работе, то прежде всего составил план расходов на несколько лет вперед, свою «пятилетку». Накопления первого года работы — на одежду и питание, второго года — на мебель для квартиры, третьего года — на ковры и другие предметы для создания комфорта, накопления четвертого и пятого года пойдут на свадьбу. Этот план он решительно претворял в жизнь.