Серебряный блеск Лысой горы

Джанизак лежал на кровати. Увидев юношу, он поднял голову и сел, скрестив ноги.

— Как поживаете, утагасы?[24] — спросил Суванджан, протягивая деду руку.

Джанизак подал ему кончики пальцев и что-то пробормотал себе под нос. Его редкая седая бородка при этом воинственно тряслась. Взгляд узких, глубоко сидящих под нависшими бровями глаз устремился на Суванджана.

— Ну-у-у? — протянул он.

Суванджан опустился на корточки прямо у входа. Вид Джанизака не предвещал ничего хорошего.

— По какому делу явился?

— Не показывались ли здесь... наши бараны? — робко спросил Суванджан.

— Не показывались ли? — с ехидством переспросил старик и, помедлив, отрезал: — Показывались! Они у меня во дворе. Я запер их.

— Зачем?

— Еще спрашивает зачем? — захрипел старик.— Разве ты не догадываешься? До сих пор я уважал твоего отца. Оказывается, он не всегда достоин уважения. Другой на моем месте давно бы съел этих баранов.

Крик старика начал надоедать Суванджану. Но он сдерживался, помня о том, что он друг отца. А Джанизак продолжал поносить Бабакула, и Суванджан не выдержал.

— Не по вашим зубам эти бараны, утагасы, — сказал он зло. — К тому же они колхозные.

— Если они колхозные, кто тебе разрешил пасти их в лесопитомнике?

— Не в питомнике, а в ущелье...

— Он еще возражает! — возмутился Джанизак.— А я-то радовался, что сын у Бабакула стал его опорой, — старик махнул рукой и отвернулся.— Оказывается, правильно говорят: «Лучше пожелай ума, чем высокого роста». Если у тебя в голове есть хоть чуточку ума, подумай, сколько затрачено труда, чтобы вырастить каждое деревце. А твои бараны, такие же безголовые, как ты, топчут эти деревья.

Джанизак снял висевшую над кроватью плеть и помахал ею.

Суванджан помолчал, потом голосом, полным смирения, осторожно спросил:

— Утагасы, можно мне взять своих баранов?

— Э-э, ты что, очумел? Заплати штраф. Сто рублей. А потом бери и гони хоть до Кзылкумов...

— Штраф?! — Суванджан улыбнулся. — Штраф есть в городе, а в горах какой может быть штраф? Почему я должен платить, ведь бараны колхозные...

— Бараны колхозные, а питомник чей?.. Государственный. И куда смотрит ваш председатель? Если бы он был в своем уме, разве доверил бы такому бездельнику породистых баранов?!

Последние слова Джанизака окончательно вывели Суванджана из себя.

— Когда вы будете председателем, то передадите баранов кому-нибудь другому, а пока без болтовни отдайте их мне.

— Ты сказал: без болтовни! Это ты мне сказал? — Редкая бороденка Джанизака задрожала. — Ах ты, балбес! Чтоб отсох твой язык! — Старик замахнулся плеткой.

Суванджан успел увернуться от удара. Он выскочил за дверь и бежал до забора так, будто Джанизак гнался за ним. Хохот Айсулу привел его в себя.

— Беги, беги, смотри сейчас догонит! — кричала она.

Суванджан смутился.

— Смейся, смейся, тебе бы только смеяться! — пробормотал он. Ему было досадно, что Айсулу увидела, как он испугался старика. Он резко повернулся и пошел в другой конец сада.

— Эй, Суван, дверь с этой стороны! — крикнула Айсулу, но, увидев, что юноша не обращает на нее никакого внимания, побежала за ним. — Суван, Суван, постой, послушай, что я скажу! Ты попроси хорошенько дедушку и он тебе отдаст баранов.

— Хватит, просил уже, — ответил Суванджан, перепрыгивая через забор.

— Забери своих баранов! — чуть не плача, кричала Айсулу. — Что я тебе, прислуга смотреть за ними?

Но Суванджан молча скрылся за утесом,

...Бабакул выслушал сына с нахмуренными бровями. Но в конце рассказа не выдержал и улыбнулся.

— Я думал, ты ребенок. Оказывается, старик Джанизак больше ребенок, чем ты.

На следующий день утром Бабакул отправился к Джанизаку. Когда Айсулу, вскипятив чай и приготовив обед, вышла во двор, Бабакул сказал:

— Внучка твоя уже совсем взрослая стала.

Джанизак понял намек Бабакула.

— Для твоего большого, но дурного сына у меня нет внучки, — отрезал он.

— Не забудь свои слова, аксакал![25] Иначе я всем скажу, что ты на старости лет стал обманщиком, — пошутил Бабакул,

Друзья долго сидели за достарханом, вспоминая прошлое. К вечеру Бабакул, распростившись с Джанизаком, отправился в путь, погоняя своих баранов.

Поднимаясь к стойбищу, он встретил Шербека и Нигору. На их вопрос: «Где был?», он ответил; «Здесь, недалеко». Не говорить же им, что потеряли породистых баранов. Это же позор для чабана! Но Шербек, наверное, понял. Ну и пусть! Сам виноват: сказал, чтобы пасли отдельно, а чабана не дал.

«Прощай и этот день», — сказала про себя Нигора. Она села на кошму перед шалашом, вытянув ноги и только сейчас почувствовала усталость. Весь день она ездила по стойбищам, делая чабанам прививки.

Напротив вершина горы была залита лучами заходящего солнца. Вот оно опустилось за горизонт и окрасило облака в алый цвет. Только что сиявшая природа нахмурилась, как будто готовилась совершить нечто величественное.

Нигора сидела неподвижно, прикрыв глаза, а когда через несколько минут открыла — увидела желтые злые собачьи глаза, устремленные прямо на нее.

— Каплан, Каплан, мы ведь с тобой старые знакомые, — заискивающе сказала она.

Собака медленно подошла к Нигоре, завиляла хвостом и легла у ее ног, будто выражая свое доверие.

Шелест травы, топот копыт по каменистой земле и ласковое блеяние ягнят слились в один мягкий, успокаивающий шум. Ветер, дующий с Кашка-тава, доносил терпкие запахи трав. Вскоре показался Шербек. Он стреножил коней и, понурив голову, поплелся к шалашу.

«Как он устал, бедный, — подумала Нигора. — Легко ли взвешивать каждого ягненка на каждом стойбище, определять сорт шерсти, лечить разные заболевания. Да еще распределять пастбища между чабанами, выслушивать их жалобы. Да, работать в горах, оказывается, не только интересно, но и трудно».

Из ущелья, подгоняя племенных баранов, поднимался Бабакул. Нигора обратила внимание на то, что старик в такую жару одет в ватный халат. Он шел все время в гору и даже не запыхался. «Этот человек как будто сделан из железа», — подумала Нигора.

Шербек и Бабакул-ата остановились у шалаша.

— Дочка, ты мне кажешься уставшей, — сказал Бабакул с отцовской лаской. — Вон возьми подушку в шалаше и ложись отдыхать. Не стесняйся.

Шербек присел на кошму с другой стороны и задумчиво смотрел на костер, разожженный чабанами на другом берегу реки. Сейчас они, наверное, готовят себе ужин, а вокруг лежат плотно сгрудившиеся овцы.

А Нигора, лежа под одеялом, вспоминала свою сегодняшнюю поездку на соседнее стойбище. Там заболел ребенок у старшего чабана. Маленький, беспомощный, он весь горел и тяжело дышал. Чабан и жена лечили его по старинке: обмазали жиром и завернули в одеяла, чтобы пропотел. Это, конечно, вреда не принесет, но разве этого достаточно, чтобы победить болезнь! Надо будет завтра еще раз съездить на то стойбище и проверить, как идет лечение, решила Нигора. Да, ей обязательно надо побывать еще раз на том стойбище. Старший чабан сказал, что знает ее отца. «Мы с ним на охоту вместе ходили. Золотой он был человек», — сказал чабан.

Отца Нигора почти не помнит. Сохранилось только воспоминание о большом ласковом человеке. Мать завязывала на голове Нигоры белый бант, а Нигора завязывала бант кукле, которую принес отец. Кукла сразу становилась похожа на белую бабочку. Когда солнце начинало опускаться, Нигора выходила к тополю и садилась на скамейку, укачивая куклу и поджидая отца с работы. Отец подходил, брал у Нигоры куклу и разговаривал с ней. «О-о, она, оказывается, смеется, скоро начнет говорить», — шутил он. Тополь, под которым она встречала отца, и сейчас стоит на том же месте... Когда отца арестовали, они недолго оставались в Аксае. Переехали в город к деду. Дед работал на заводе мастером. Нигора быстро привязалась к этому маленькому веселому человеку. Когда дед возвращался с завода, он раскрывал ей навстречу объятия и говорил: «О моя радость, загляни-ка в мой карман, посмотри, что там есть». Нигора обшаривала карманы деда и обязательно находила там что-нибудь вкусное — конфетку, курт или бублик. А в выходные дни она помогала дедушке в домашних делах. «Ох, и помощница у меня», — радовался дед. А мать уходила утром и возвращалась только к вечеру да еще частенько приносила с работы почти готовые платья и подшивала ворот и подол. Нигоре было очень жалко мать, и часто по ночам она плакала, глядя на склоненную над шитьем фигуру матери.

Нарушив тишину ночи, пролетела какая-то большая птица. От взмаха ее сильных невидимых крыльев прохладный ветер ударил в лицо Нигоры. Распушил волосы, пощекотал лоб. Вдалеке шумел Куксай. Спокойно похрапывали овцы. Величественная, бездонная, таинственная ночь в горах. Прямо над крышей шалаша Полярная звезда порхала, как голубая бабочка. Вспоминая прошлое, Нигора задумчиво смотрела на звезды, и на ресницах ее блестели такие же холодные, как эти звезды, капельки слез.

На другом конце кошмы лежал на спине Шербек, положив руки под голову. Все его мысли были о Нигоре, но он не решался посмотреть в ее сторону. Уже четвертый день они почти не расстаются, и Шербек невольно отмечает перемену, происшедшую в девушке со времени их последней встречи в больнице. Тогда ее глаза были наполнены грустью, а сейчас она, как ребенок радуется каждому цветку, каждому ягненку. Шербеку кажется, что там, где ступает нога девушки, поселяются спокойствие и здоровье. А как уважают ее седовласые старики и матери! Шербек поймал себя на мысли, что ему хочется совершить какой-нибудь геройский поступок, чтобы обратить на себя внимание Нигоры. Вот, например, Нигору несет бурлящий Аксай, а Шербек спасает ее. Нигора лежит в его объятьях, и глаза ее полны благодарности, а не испуга...

«Какие несерьезные мысли», — улыбнулся Шербек, закрывая лицо ладонями.

Нигора проснулась от шороха. До рассвета еще далеко. На небе еще много звезд. Суванджан стоит возле Шербека, в руке у него клетка. В клетке шевелится куропатка. Нигора сразу догадалась.

— А-а, вы хотите уйти на охоту без меня! Ничего не выйдет!

— Мы не хотели нарушать ваш сладкий сон, — оправдывался Суванджан.

На южном склоне Кашка-тава есть овраг, густо заросший ельником, кустами шиповника и боярышника. Туда-то и повел Суванджан Шербека и Нигору. На востоке небо только чуть поголубело, когда они подошли к склону оврага. Суванджан спрятал клетку с куропаткой в еловом кустарнике, а силки, сплетенные из конского волоса, расставил в шахматном порядке там, где куропатки должны пройти. Потом они отошли за кусты и улеглись в густой траве.

Отсюда как на ладони было видно место, где стояла клетка.

Ночь в горах наступает неожиданно, так же неожиданно и рассветает. Нигора лежала не шевелясь, слушая жалобный стон томившейся в клетке куропатки и наблюдая за розовеющими облаками. Ей казалось, что откуда-то издалека доносится музыка. Где она слышала эту мелодию? Да это же Григ! Когда она слушала его музыку в концертном зале, то неизменно перед ней возникали сияющие вершины, покрытые вечным снегом, высокогорные цветущие луга, прозрачные, звонкие ручьи...

«Как-ри, как-ри, как-ри!» — запела спрятанная в кустах куропатка. В ее голосе слышалась жажда встречи. Ответного пенья ждать пришлось недолго. С двух сторон раздалось: «Как-ри, как-ри, как-ри!»

Суванджан указал Нигоре в ту сторону, откуда слышался крик. Но, кроме высокой травы и круглых больших камней, она ничего не увидела.

Шербек, лежавший рядом с Нигорой, положил свою ладонь на ее руку.

— Видите то кривое дерево? — прошептал он.— А теперь смотрите чуть выше.

Темно-голубая куропатка-петух промелькнула в кустах. Красные, круглые, как пуговицы, глаза ее блестели. Опьяненный голосом куропатки, сидевшей в клетке, петух неудержимо стремился туда, где ждала его гибель. Шербек покосился на Нигору. Лицо ее пылало румянцем, длинные черные косы упали с плеч и лежали в траве.

Возле клетки послышался шум от сильных ударов крыльев. Сердце Нигоры заныло: вольная птица попала в силки. «Охотник, отпусти свою добычу», — невольно вспомнила Нигора стихи Фурката. Она встретила взгляд Шербека и прочла в его глазах то, что может понять только сердце. Девушка вспыхнула, почувствовав, как тело ее задрожало от неведомого, незнакомого ей ощущения.

— Суван, отпустите, пожалуйста, куропатку, — попросила Нигора умоляющим голосом.

Глава четвертая

На следующий день после возвращения Шербека в Аксай его вызвал председатель колхоза. Как всегда, чисто выбритый, надушенный, Ходжабеков важно восседал за столом, покрытым зеленым сукном, с большим мраморным чернильным прибором. Как всегда, он был одет в коверкотовый китель, из оттопыренного кармана торчали авторучки и остро отточенные карандаши. Поздоровавшись с Шербеком, он исподлобья посмотрел на главного бухгалтера Саидгази. Шербек этого взгляда не понял. Этот взгляд мог понять только Саидгази, перевидавший на своем веку немало начальников и изучивший их характеры. Саидгази положил карандаш в карман такого же, как у председателя, коверкотового кителя, который свободно болтался на его худосочном теле, взял со стула зеленую бархатную тюбетейку и надел ее на свою лысую голову. Захлопнув расчетную книгу, он зажал ее под мышкой и вышел, вобрав голову в плечи. Когда за Саидгази закрылась дверь, Ходжабеков оторвал глаза от лежавших на столе телефонограмм и сердито посмотрел на Шербека.

— Ну, что хорошего в горах?

— Все нормально, — ответил Шербек.

— Говорите, все нормально? — удивился Ходжабеков, положив локти на стол и подавшись вперед. — А что вы там делали? Красотка-то, наверное, вас уже подцепила!

Шербек сначала не понял, куда клонит Ходжабеков, тем более что не знал о его отношении к Нигоре. Догадавшись, он вскочил, но заставил себя ответить сдержанно:

— Мы поехали в горы не гулять, а по делу. Вы, кажется, знаете об этом, и намеки ваши неуместны.

— Хочется верить... — Ходжабеков лукаво улыбнулся, но тут же нахмурился. — Разве вы забыли, как осрамила эта женщина вас на собрании? Вы еще молоды, а женщины лукавы... О вашем поведении там я кое-что слышал. Знаете, сколько дают за аморальную связь с девушкой? Подобрав статью, бахнут лет десять — и шабаш. А это ведь четверть жизни одного человека. Да, с законом шутить нельзя! — сказал Ходжабеков, многозначительно поднося указательный палец к носу. — Партия доверила мне колхоз, и я должен установить в нем порядок и дисциплину! Когда я взял вас своим заместителем, то надеялся на большее. Что мои дела станут вашими делами, мои симпатии — вашими симпатиями... Вы мои глаза, мои уши. И вдруг узнаю, что вы волочитесь за этой интриганкой.

Ходжабеков вышел из-за стола и стал ходить по кабинету, заложив руки за спину.

— Как специалист вы тоже оказались не на высоте. Ваши служебные обязанности часто приходится выполнять мне и беспрерывно вас поправлять. Или вы думаете, что у председателя четыре руки и четыре глаза? По всему Союзу уже перешли на стойловое содержание дойных коров, а мы отстаем от этого прогрессивного метода, и только из-за вас.

— Да для нас это невозможно!.. — вырвалось у Шербека.

— Ха-ха-ха! — громко расхохотался Ходжабеков. — Я знал, что вы это скажете! Каждое новшество всегда встречают в штыки. Жизнь — это столкновение и борьба нового со старым!

Шербек, не выдержав, снова вскочил.

— Этот метод не пригоден для наших условий, даже вреден!

Председатель подошел к Шербеку вплотную. Его длинное лицо и глубоко сидящие глаза были полны ехидства.

— Эх, молодежь, молодежь, — жалостливо покачал он головой. — Как только вы кончаете вуз, забрасываете в шкаф все книги, не работаете над собой, не повышаете своих политических знаний. Вы предпочитаете тратить свое время на развлечения. А мы за вас тянем! Да, да, именно мы! Говорите, вредно? Да поймите вы, в интересах всестороннего развития народного хозяйства надо иногда пожертвовать своей маленькой выгодой, то есть идти на компромисс с малорентабельным способом. Иногда приходится финансировать такое мероприятие, которое будет иметь большое значение только в будущем. Вы меня поняли? В учебнике политической экономии обо всем этом написано, товарищ зоотехник! Пока малорентабельному, но имеющему большое будущее методу нужно открыть дорогу, и наша обязанность — перевести коров на этот прогрессивный метод. Да, тяжело, очень тяжело! — продолжал Ходжабеков, рассуждая как бы сам с собой. — В наше время очень трудно стало руководить технически оснащенным колхозом. Да, сейчас недостаточно иметь кое-какие знания по своей специальности. Надо знать законы общественного развития, планово-пропорционального развития народного хозяйства.

— Если бы ваши теоретические рассуждения касались разведения тонкорунной породы овец, — сказал Шербек, — а то говорите о новаторстве, а разведение тонкорунных пород не поддерживаете...

— Опять вы заводите разговор об этих овцах. Ну скажите, чего мы добились? Добились того, что даже эта красотка критиковала вас. План по ягнятам сорвали? Сорвали. Кто виноват в этом? Вы! Я относился к вам доброжелательно. Я принял во внимание ваш возраст и все покрыл. Я даже похвалил вас на собрании. — Достав из кармана платок, Ходжабеков вытер вспотевший лоб. — А теперь колхоз получит хорошую шерсть, но потеряет высококачественное мясо и курдючное сало.

— Не беспокойтесь, никакого ущерба колхозу не будет. У гибридных баранов курдючное сало образуется на теле. Вы когда-нибудь видели слоистый мрамор? Вот такими слоями будет откладываться сало на баранах: слой мяса, слой сала...

Спокойный ответ Шербека еще больше разозлил Ходжабекова.

— Вы знаете, во что обошлись колхозу ваши новшества, проведенные на «научной» основе? Почти в двести тысяч рублей. Закупив на эти деньги овец, мы едва выполнили план по животноводству!

— Двести тысяч? — Шербек был ошеломлен. — Когда же это было?

Ходжабеков снисходительно улыбнулся. Он почувствовал себя победителем.

— Хорошо еще, что на свете есть Саидгази. Он из тех, которые говорят: «Не считайте нас маленькими, мы еще себя покажем». — Постукивая пальцами по столу, председатель посмотрел на Шербека так, как будто решал важные хозяйственные проблемы. — Шербек, я вам в отцы гожусь. Если говорить откровенно, это я рекомендовал вас на эту почетную должность. И моя обязанность — направлять вас по правильному пути, если вы собьетесь. Если вы допустите ошибку, руководящие товарищи спросят в первую очередь с меня: «А ты где был, Ходжабеков?» Вы разобьете чашку, а удары палки достанутся мне. Эта голова, — он постучал пальцем по виску, — эта голова чего только не видела на своем веку! И из всех передряг она вышла невредимой. Вы должны знать все до конца, дружок. — Он огляделся по сторонам, не подслушивают ли их, взял Шербека за локоть и перешел на шепот: — Отец этой врачихи, которую вы знаете, из тех, кто потерял голову... — Ходжабеков злобно прищурил глаза. — Он был вредителем! Он получил по заслугам. — Откинувшись в кресле, Ходжабеков застыл как памятник. — Я не желаю вам ничего плохого. Поэтому советую — обдумывайте каждый свой шаг. — Ходжабеков осторожно ударил ладонью по столу. Это означало, что разговор окончен.

В кабинет один за другим стали входить члены правления. Ходжабеков с важным видом уселся на председательское место и назидательным тоном начал произносить речь о том, что заготовки кормов — залог развития животноводства. Начались прения. Но Шербек ничего не слышал. Голова его была как в тумане. «Так вот почему у Нигоры были такие грустные глаза там, в больнице», — думал он.

В это время слова попросил Саидгази, сидевший с левой стороны председательского стола. Не спеша водрузив на нос очки, он внимательно оглядел всех сидящих.

— Товарищи члены правления, — начал он неожиданно громким голосом, казалось не соответствующим его маленькому росту, — председатель объяснил, насколько серьезен этот вопрос. Я бессилен что-либо добавить к этому, — он бросил взгляд в сторону председателя. — Сейчас каждый день на счету. Если мы будем думать о том, чтобы наш скот зимой не голодал, то должны заготавливать корм немедля. — Саидгази опять оглядел присутствующих, желая понять, как подействовали его слова. — Вот так, товарищи члены правления! У меня есть предложение: сенокосом на дальних лугах у подножья гор руководить зоотехнику товарищу Шербеку Кучкарову, а косьбой на близких к кишлаку лугах и уборкой люцерны — самому председателю Туйчибеку Ходжабекову. Как вы думаете?

Члены правления не возражали. Потом начали распределять по бригадам конные и тракторные косилки. В этом разговоре участвовали все, только Шербек сидел по-прежнему молча.

Когда собрание закончилось, в комнате было трудно дышать от папиросного дыма.

Выйдя на улицу, Шербек глубоко вдохнул свежий, влажный воздух. Хмурое небо прояснилось, появилась прятавшаяся от дождя луна.