Помоги проекту - поделись книгой:
Историческіе разсказы и анекдоты изъ жизни русскихъ государей и замѣчательныхъ людей XVIII и XIX столѣтій
Отдѣлъ первый.
Государи и государыни.
Императрица Елисавета Петровна очень любила носить мужской костюмъ, который, при ея высокомъ ростѣ, красотѣ и замѣчательной стройности, шелъ къ ней еще болѣе, нежели женскій. Одно время ей даже вздумалось приказать, чтобы на придворныхъ маскарадахъ всѣ кавалеры являлись въ женскихъ нарядахъ, а дамы — въ мужскихъ, и притомъ безъ масокъ. Такія метаморфозы вовсе не нравились мужчинамъ; они пріѣзжали на маскарады, большею частію, въ самомъ дурномъ расположеніи духа, потому что не могли не чувствовать какъ были безобразны въ дамскихъ нарядахъ, съ взбитой прической, поддѣльными косами и въ огромныхъ юбкахъ на китовыхъ усахъ. Съ другой стороны, женщины казались какими-то жалкими и неловкими мальчиками. Только императрица была чудно хороша въ мужскомъ платьѣ и на нее нельзя было довольно налюбоваться, въ особенности, когда она, съ свойственной ей граціей, танцовала.
Разъ, на одномъ изъ такихъ маскарадовъ, великая княгиня Екатерина Алексѣевна, придя въ восхищеніе отъ красоты государыни, сказала ей:
— Для женщинъ большое счастіе, что ваше величество родились не мужчиною; одинъ портретъ вашъ въ такомъ видѣ, какъ теперь, могъ бы вскружить голову любой женщинѣ.
Похвала эта была очень пріятна императрицѣ и она въ свою очередь отвѣчала великой княгинѣ съ ласковой любезностью:
— Еслибъ я была мужчиной, то тебѣ первой отдала бы яблоко.
У императрицы Елисаветы Петровны былъ любимый стремянной, Гаврила Матвѣевичъ Извольскій, человѣкъ простой и прямодушный, которому она снисходительно позволяла говорить ей правду въ глаза, безъ обиняковъ. Въ одну изъ поѣздокъ императрицы на охоту, Извольскій, ѣхавшій около нея верхомъ, вынулъ изъ кармана березовую тавлинку, чтобы понюхать табаку. Увидѣвъ это, государыня сказала ему:
— Не стыдно ли тебѣ, Гаврила, нюхать изъ такой гадкой табакерки? Ты вѣдь царскій стремянной.
— Да гдѣ же мнѣ, матушка, взять хорошую? Не красть же стать, отвѣчалъ Извольскій.
— Добро, промолвила императрица, — я тебѣ подарю золотую табакерку.
Послѣ этого прошло нѣсколько мѣсяцевъ, а Извольскій не получалъ обѣщаннаго подарка.
Разъ ему случилось быть во дворцѣ и проходить мимо кучки придворныхъ, которые въ эту минуту говорили о справедливости.
Онъ остановился, прислушался къ спору и, не утерпѣвъ, сказалъ:
— Ужъ куда вамъ толковать о правдѣ, когда и сама-то царица не всегда говоритъ правду.
Эти слова, разумѣется, были тотчасъ же переданы императрицѣ, которая потребовала Извольскаго къ себѣ.
— Я слышу, будто ты меня называешь несправедливой: скажи, въ чемъ я передъ тобою несправедлива? — спросила она его.
— Какъ въ чемъ? — смѣло возразилъ Извольскій, — обѣщала, матушка, золотую табакерку, да и до сихъ поръ пе сдержала слова.
— Ахъ! виновата, забыла, сказала императрица — и, выйдя въ спальню, вынесла оттуда серебряную вызолоченную табакерку.
Извольскій взялъ табакерку, посмотрѣлъ и промолвилъ:
— Всетаки несправедлива, обѣщала золотую, а даришь серебряную.
— Ну, подай же мнѣ ее, я принесу тебѣ настоящую золотую, — сказала императрица.
— Нѣтъ, матушка, пусть же эта останется у меня будничной, а пожалуй-ка мнѣ, за вину свою, праздничную, — отвѣчалъ Извольскій.
Императрица разсмѣялась и исполнила его желаніе.
Въ 1757 году, Елисавета Петровна, побуждаемая австрійскимъ дворомъ, рѣшилась объявить войну королю прусскому Фридриху II и приказала канцлеру графу А. П. Бестужеву-Рюмину составить по этому поводу манифестъ. Когда послѣдній былъ готовъ и канцлеръ поднесъ его императрицѣ, она взяла перо и, подписавъ первую букву своего имени Е, остановилась и о чемъ-то заговорила. Въ это время прилетѣвшая муха сѣла на бумагу и, ползая по черниламъ, испортила написанную букву. Императрица сочла это худымъ предзнаменованіемъ и тотчасъ же уничтожила манифестъ. Канцлеру стоило не малыхъ хлопотъ уговорить государыню, и то черезъ нѣсколько недѣль, подписать новое объявленіе войны.
Двоюродная сестра императрицы, графиня Марья Симоновна Гендрикова, влюбилась въ оберъ-секретаря сената А. И. Глѣбова, человѣка весьма умнаго и красиваго. Когда государыня узнала, что Глѣбовъ сдѣлалъ Марьѣ Симоновнѣ предложеніе, то воскликнула:
— Сестра моя сошла съ ума, влюбясь въ Глѣбова. Какъ отдать ее за подьячаго?
Однако, Марья Симоновна столь настойчиво умоляла императрицу согласиться на этотъ бракъ, что она, наконецъ, уступила ея просьбѣ, но прежде произвела Глѣбова въ дѣйствительные статскіе совѣтники и назначила оберъ-прокуроромъ.
Во время приготовленій къ погребенію императрицы Елисаветы Петровны, Петръ III заѣхалъ однажды въ Петропавловскую крѣпость, смотрѣлъ постройку катафалка, и приказалъ, чтобы не жалѣли ничего для его великолѣпія, и если будетъ недостаточно назначенной суммы, то онъ прибавитъ еще. При этомъ случаѣ, ему вздумалось посѣтить монетный дворъ. Онъ обошелъ всѣ отдѣленія и, войдя въ то, гдѣ чеканились новые рубли, сказалъ смѣясь:
— Эта фабрика мнѣ нравится болѣе другихъ. Еслибъ она прежде принадлежала мнѣ, то я умѣлъ бы воспользоваться ею.
Воспитатель великаго князя Павла Петровича, графъ Никита Ивановичъ Папинъ, нѣсколько разъ выражалъ Петру III желаніе, чтобы государь обратилъ вниманіе на успѣхи ученія его питомца и почтилъ бы своимъ присутствіемъ экзаменъ. Но Петръ III постоянно отказывался подъ тѣмъ предлогомъ, «что онъ ничего не смыслитъ въ этихъ вещахъ». Наконецъ, вслѣдствіе усиленныхъ просьбъ двухъ своихъ дядей, принцевъ голштинскихъ, императоръ согласился удовлетворить желаніе Панина, и великій князь былъ ему представленъ. Когда испытаніе кончилось, Петръ III, обратясь къ дядямъ, громко сказалъ:
— Господа, говоря между нами, я думаю, что этотъ плутишка знаетъ эти предметы лучше насъ.
Однажды, императрица Екатерина II пріѣхала въ сенатъ и приказала прочесть, сочиненный ею и привезенный съ собою, новый «Уставъ о соли». Когда чтеніе было окончено, всѣ сенаторы встали съ своихъ мѣстъ, поклонились государынѣ и единогласно осыпали похвалами уставъ. Одинъ только графъ Петръ Ивановичъ Панинъ продолжалъ сидѣть въ креслахъ въ глубокой задумчивости и, по обыкновенію своему, грызъ ногти.
— Вѣрно вы не одобряете уставъ, графъ? — спросила его Екатерина.
— По вѣрноподданнической обязанности моей, я долженъ исполнять повелѣнія вашего величества, — отвѣчалъ Панинъ.
— Но я не сего требую отъ васъ, — сказала государыня, — а желаю знать мнѣніе ваше?
— Въ такомъ случаѣ, — продолжалъ Панинъ, — я поставлю долгомъ представить вашему величеству, въ чемъ именно нахожу уставъ этотъ неудобоисполнимымъ.
Екатерина встала съ своего мѣста, отошла къ окну и подозвала къ себѣ Панина, сказавъ:
— Сядемъ; здѣсь я лучше могу выслушать ваше мнѣніе.
Тогда Панинъ началъ объяснять свои мысли и замѣчанія на каждую статью, а императрица въ то же время записывала карандашемъ его слова.
— Во многомъ одобряю я, — сказала она, — замѣчанія ваши, графъ, но по нѣкоторымъ статьямъ еще поспорю съ вами. Для этого приглашаю васъ ко мнѣ обѣдать.
Потомъ, подавъ Папину руку, она произнесла громко:
— Сегодня я удостовѣрилась, что у меня есть сенатъ и сенаторъ.
Генералъ-прокуроръ князь А. А. Вяземскій представилъ разъ Екатеринѣ сенатское рѣшеніе но какому-то дѣлу. Государыня утвердила рѣшеніе подписью «быть по сему». Подписанный указъ перешелъ отъ генералъ-прокурора къ оберъ-прокурору, потомъ къ оберъ-секретарю, секретарю и, наконецъ, къ дежурному чиновнику, для отсылки по назначенію. Чиновникъ этотъ былъ горькій пьяница, и когда остался одинъ въ экспедиціи, послалъ сторожа за водкой и напился пьянъ. При разборѣ бумагъ, ему попалось на глаза рѣшеніе, подписанное императрицею. Прочитавъ надпись «быть по сему», онъ сказалъ: «Врешь! не быть по сему». Затѣмъ, взялъ перо и исписалъ всю страницу словами: «врешь! не быть по сему!» «Врешь! не быть но сему!» и т. д.
На слѣдующее утро, когда онъ уже проспался и ушелъ домой, въ экспедиціи нашли эту бумагу и обмерли со страху. Дали знать князю Вяземскому, который тотчасъ поѣхалъ съ этой бумагой къ императрицѣ и бросился къ ней въ ноги.
— Что такое? — спросила она.
— У насъ несчастіе, — отвѣчалъ Вяземскій, — пьяный дежурный испортилъ подписанный вами указъ.
— Ну такъ что-жъ? — сказала Екатерина, — я подпишу другой, но я вижу въ этомъ перстъ Божій. Должно быть мы рѣшили неправильно. Пересмотрите дѣло.
Дѣло пересмотрѣли и въ самомъ дѣлѣ оказалось, что оно было рѣшено неправильно.
Въ 1790-хъ годахъ, служилъ въ сенатѣ секретаремъ Позднякъ; вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ былъ домашнимъ секретаремъ при Дм. Прокофьичѣ Трощинскомъ. Однажды Трощинской передалъ ему подписанный императрицею указъ для снятія съ него копіи. Позднякъ положилъ его отдѣльно отъ прочихъ бумагъ и, дабы онъ не запачкался, вложилъ его въ обложку. Придя домой, занялся разборкою бумагъ и черновыя, ненужныя, началъ разрывать; въ числѣ этихъ нечаянно захватилъ обложку, въ которой былъ указъ императрицы, и, вмѣстѣ съ указомъ, разорвалъ ее. Увидавъ сейчасъ же свою ошибку, онъ страшно испугался: сначала хотѣлъ броситься въ Неву, но потомъ, не измѣняя своему намѣренію, рѣшился прежде зайдти въ Казанскій соборъ и, передъ смертью, помолиться и испросить у Бога прощенія своему невольному самоубійству. Во время молитвы ему почудилось, что будто кто-то совѣтывалъ ему все это объяснить прямо императрицѣ. Изъ собора онъ возвратился домой и, надѣвъ свой сенатскій мундиръ, поѣхалъ въ Царское, гдѣ въ то время жила государыня. Тамъ онъ остановился у священника, которому разсказалъ свое горе. Священникъ принялъ въ немъ участіе и сказалъ ему, что обыкновенно, въ 7 часовъ утра, императрица гуляетъ съ одною дамою въ саду, указалъ мѣсто ея гулянья и даже посовѣтовалъ, гдѣ ему остановиться и ждать государыню, — это было на поворотѣ изъ одной аллеи въ другую
Онъ такъ и сдѣлалъ.
На другой день, забравшись часовъ въ 6-ть, онъ ожидалъ съ нетерпѣніемъ императрицы. Дѣйствительно, въ 7 часовъ показалась она въ сопровожденіи одной дамы. Тогда онъ всталъ на колѣна; императрица замѣтила его, не доходя нѣсколько шаговъ, и остановилась въ нерѣшительности; но потомъ, видя сенатскій мундиръ и смиренную колѣнопреклоненную позу, подошла къ нему и спросила, что ему нужно. Онъ разсказалъ ей свое горе.
— Ты не лжешь, — спросила его государыня, — дѣйствительно ты по ошибкѣ разорвалъ мой указъ?
— Богъ свидѣтель, матушка, что ошибкою, — отвѣчалъ Позднякъ.
— А кто писалъ указъ? — спросила императрица.
— Я, матушка государыня, — отвѣчалъ онъ.
— Ну, ступай перепиши и завтра, въ это время, будь здѣсь.
Онъ такъ и исполнилъ.
На другой день, въ 7 часовъ утра, опъ былъ уже на томъ самомъ мѣстѣ: съ нимъ была чернильница и перо.
Императрица опять явилась въ сопровожденіи этой же дамы; увидѣвъ его, подозвала къ себѣ, взяла указъ, прочитала и, приказавъ ему наклониться, подписала у него на спинѣ. Отдавая ему, сказала:
— Прежде всего благодари Бога, что онъ удержалъ тебя отъ самоубійства и внушилъ тебѣ мысль явиться ко мнѣ, а потомъ, чтобы объ этомъ никто, кромѣ тебя и меня, не зналъ.
Онъ свято исполнилъ волю императрицы: никогда и никому объ этомъ но говорилъ. Прошло нѣсколько мѣсяцевъ, какъ требуетъ его къ себѣ Трощинской; онъ является:
— Давно ли ты задними ходами, мимо начальства, ходишь къ императрицѣ? — грозно спросилъ его Трощинской.
— Помилуйте, ваше высокопревосходительство, я никогда не бывалъ у императрицы, — отвѣчалъ Позднякъ.
— Врешь! Матушка-царица, жалуетъ тебѣ 300 душъ и Владимірскій крестъ; на, возьми его и сейчасъ подавай въ отставку. Я не хочу служить съ тѣми, кто забѣгаетъ къ государынѣ задними ходами.
Позднякъ въ испугѣ передалъ тогда Трощинскому все происшествіе. Трощинской взялъ его за руку, подвелъ къ образу, поставилъ на колѣна и самъ всталъ, сказавъ: будемъ молиться за матушку-царицу, — такой другой намъ не нажить, — и оставилъ его на службѣ.
Екатерина подарила одной изъ придворныхъ дамъ, госпожѣ Верръ, десять тысячъ рублей на покупку дома. Покупая домъ, Верръ совершила купчую крѣпость на общее имя съ своимъ мужемъ. Когда послѣдній умеръ, наслѣдники его отыскивали себѣ (за выдѣломъ указной части) половину дома и сенатъ утвердилъ ихъ право. Императрица, основываясь на томъ, что деньги были подарены женѣ, нашла это рѣшеніе несправедливымъ и поручила генералъ-рекетмейстеру Маслову разсмотрѣть дѣло.
Черезъ нѣсколько времени, Масловъ доложилъ государынѣ, что сенатское постановленіе правильно и сообразно съ уставами.
— Такъ тѣ уставы глупы и смѣшны, — сказала она.
— Ваше величество имѣете власть ихъ перемѣнить, — возразилъ Масловъ, — но до тѣхъ поръ никто иначе не долженъ поступать.
— Напишите указъ, чтобъ весь домъ принадлежалъ вдовѣ, — отвѣчала Екатерина, — я этого хочу!
— Но, государыня, этимъ нарушится правосудіе и право собственности, — замѣтилъ Масловъ.
— Прошу не разсуждать! — крикнула императрица съ гнѣвомъ.
Масловъ замолчалъ, собралъ бумаги, поклонился, и вышелъ.
На другой день, явясь съ докладомъ, Масловъ подалъ императрицѣ двѣ бумаги, сказавъ:
— Вотъ, ваше величество, два указа по дѣлу Верръ: одинъ согласный съ вашей волей, а другой — съ законами.
Екатерина, молча, взяла бумаги и положила ихъ въ столъ; затѣмъ, выслушавъ и разрѣшивъ остальные доклады Маслова, ласково и милостиво поговорила съ нимъ и отпустила домой.
Въ тотъ же вечеръ сенатъ получилъ подписаннымъ тотъ указъ, который соотвѣтствовалъ представленію Маслова, а слѣдовательно и справедливости.
26-го ноября 1792 года, въ день св. Георгія Побѣдоносца, празднуемый при дворѣ угощеніемъ всѣхъ георгіевскихъ кавалеровъ, находящихся въ столицѣ, императрица присутствовала за обѣденнымъ столомъ. Кавалеры сидѣли не по чинамъ, а по старшинству полученія ордена. Екатерина бесѣдовала съ героями, ей лично извѣстными, о сраженіяхъ и побѣдахъ, прославившихъ ихъ имена и отечество, вспоминая и разсказывая малѣйшія подробности каждаго дѣла. Недалеко отъ нея сидѣлъ контръ-адмиралъ NN. украшенный орденомъ 3-го класса, истый морякъ и по наружности, и по всѣмъ своимъ пріемамъ, совершенно чуждый дворскихъ тонкостей и вѣжливостей. Онъ уже, по своему обычаю, осушилъ нѣсколько рюмокъ добраго вина и нѣсколько подогрѣлъ и безъ того неробкую и горячую свою душу. Императрица, желая почтить его своимъ вниманіемъ, по пе помня его подвиговъ, обратилась къ нему съ вопросомъ:
— Вы гдѣ получили Егорьевскій крестъ?
Поделиться книгой: