Пискаревский летописец. Происхождение, источники, авторство

В. Б. Кобрин использовал сведения из Пискаревского летописца, когда писал о переговорах Ивана Грозного с крымскими послами после нападения татар на Москву: «Переговоры Ивана IV начались в необычной атмосфере. По приказу царя во время аудиенции бояре были не в торжественном парчовом одеянии, а в простых черных одеждах. Пискаревский летописец сообщает, что и сам царь одел сермягу»[136].

Р. Г. Скрынников приводил данные Пискаревского летописца при описании казней 1570 г., передаче трона Симеону Бекбулатовичу и последующих вслед за этим казнях[137]. В. Б. Кобрин разбирает две версии о причинах передачи трона Симеону Бекбулатовичу: «Автор Пискаревского летописца передает противоречивые слухи, ходившие в то время среди русских людей. Одни утверждали, что царь испугался предсказания волхвов, напророчивших на этот год „московскому царю смерть“. Другие же полагали, будто царь „искушал люди: что молва будет в людех про то“. Больше доверия, чисто психологически, заслуживает первая версия. Ведь в колдунов и предсказателей тогда верили безоговорочно. Дела о „ведунах“, которых держали у себя для гаданий, весьма распространены. И все же не забудем, что даже автор Пискаревского летописца не утверждает истинности этого слуха, а пишет лишь, что „говорили неции“»[138]. В. Б. Кобрин показал здесь, что сам составитель Пискаревского летописца дал оценку достоверности своих сообщений и что он пользовался, скорее всего, «слухами», т.е. устными источниками.

К другим статьям Пискаревского летописца, основанным, вероятно, тоже на устных источниках, обращались Р. Г. Скрынников и С. О. Шмидт. Первый привел рассказ о пирах Ивана Грозного, когда царь велел составить список боярских речей: «Во время веселых пиров во дворце царь Иван не прочь был потешиться и пошутить не только над иноками, но и над ближними боярами»[139]. Р. Г. Скрынников ничего не сообщил ни об отношении к этим пирам автора летописца, ни о том, как соотносится эта статья памятника с другими. О речах, на этот раз записанных в посаде, упоминает и С. О. Шмидт: «Можно лишь догадываться о том, что существовали письменные источники, в какой-то мере выражавшие умонастроения и „черных людей“, памятники „народной публицистики“ – челобитные, „сказания“, подметные письма, тайные записи разговоров, которые велись в рядах московского торга (как в последующие десятилетия, когда по заданию царя посылали „слушать в торг у всех людей всех речей и писати тайно“, и, ознакомившись однажды со „списком речей мирских“, Иван IV удивишася мирскому волнению)»[140]. В. Б. Кобрин оценивал такие сообщения Пискаревского летописца следующим образом: «Обстановку в стране и при дворе в последующие годы жизни царя хорошо рисует слух, записанный в Пискаревском летописце о „списке речей срамных“ »[141]. Но историки, процитировав эти «слухи», не определили их происхождение, не дали оценку достоверности подобных «речей».

Другая тема, для изучения которой исследователи обращались к Пискаревскому летописцу, касается кануна Смутного времени и последующих событий Смуты. Но, в отличие от событий времени опричнины и эпохи Ивана Грозного в целом, ссылки на Пискаревский летописец при исследовании Смуты и предшествующих ей годов в трудах историков встречаются реже. Возможно, объяснение такого предпочтения кроется в том, что от XVI в. сохранилось гораздо меньше источников, чем от Смутного времени. Но все же полностью игнорировать Пискаревский летописец исследователи, занимающиеся историей конца XVI – начала XVII в., не могли. При этом они часто не ограничивались иллюстративным привлечением памятника, а пытались дать оценку достоверности его сообщений.

Р. Г. Скрынников ссылался на свидетельства Пискаревского летописца, когда писал о народных волнениях после смерти Грозного: «…В случае успеха Бельский мог ликвидировать регентский совет и править от имени Федора единолично, опираясь на военную силу. Над Кремлем повеяло новой опричниной. Но Бельский и его приверженцы не учли одного важного фактора. Таким фактором была народная стычка у кремлевских ворот, послужившая толчком к восстанию». В подтверждение своего вывода Р. Г. Скрынников привел цитату из Пискаревского летописца: «Народ всколебался весь без числа со всяким оружием». Историк пришел к выводу, что факты заставляют признать участие в вооруженных выступлениях против вместе с городскими низами и купечества и дворян. Именно они подали сигнал к восстанию, вспыхнувшему сразу после смерти Грозного, что отмечено и в Пискаревском летописце. Молодой сын боярский, повествует летописец, проскакал тогда по столичным улицам, вопя во весь голос «в народе, что бояр Годуновы побивают»[142].

О народных волнениях, цитируя Пискаревский летописец, Р. Г. Скрынников писал и в другой монографии – «Россия накануне Смутного времени»[143]. В работах «Борис Годунов», «Россия накануне Смутного времени» Р. Г. Скрынников опирался на этот же памятник при описании сражений с татарами под Москвой в 1591 г., богомолья в церквях за царицу Ирину[144]. Последнее он выделил особо: «Православный люд был изумлен, услышав в церквях многолетие царице. Летописцы отметили этот факт как неслыханное новшество»[145]. Таким образом, исследователь объяснил, почему сообщение о богомолье за долголетие царицы Ирины попало в летописец.

Но Пискаревский летописец, в отличие от других источников, уделяет внимание царице Ирине не только из-за нарушения традиционного порядка православной литургии. Р. Г. Скрынников считал, что летописец проявлял особый интерес к царице, и привел для доказательства своего мнения статью Пискаревского летописца о строительстве крепости в Астрахани: «Ввиду опасности турецкого нападения на Астрахань русское правительство отдало приказ о строительстве крепости на переволоке между Доном и Волгой, названной Царицыным в честь Ирины Годуновой»[146]. Но автор не объяснил причину особого внимания летописца к царице, т.к. не проанализировал это сообщение в контексте самого памятника.

Большой интерес историков вызывали статьи свода, связанные с Григорием Отрепьевым и другими событиями Смутного времени. Исследователи обратили внимание на рассказ Пискаревского летописца о скитаниях Григория Отрепьева по монастырям, но дали им совершенно различную оценку. Здесь, как и в ряде сообщений об опричнине, разногласия вызвала прежде всего достоверность события, описанного в Пискаревском летописце. В. Б. Кобрин не сомневался в том, что рассказ Пискаревского летописца соответствует действительности: «Автор летописца, хорошо осведомленный о различных слухах, бродивших по Руси, рассказывает, что Отрепьев перед побегом в Польшу проник в монастырь, где содержалась царица, "и, неведомо каким вражьим наветом, прельстил царицу и сказал ей воровство свое. И она ему дала крест злат с мощьми и камением драгим сына своего, благоверного царевича Дмитрея Ивановича Углецкого"»[147]. Р. Г. Скрынников же, наоборот, считал сообщения об этих событиях фантастическими, принадлежащими перу не слишком хорошо информированного человека: «Самый загадочный эпизод в биографии Отрепьева – его блуждания по провинциальным монастырям. Современники знали о них понаслышке и неизменно противоречили друг другу, едва начинали перечислять места, в которых побывал чернец. Хронология их рассказов и вовсе легендарна. Один из летописцев записал, что Гришка прожил три года в монастырьке под Галичем, а потом два года „пребываше и безмолствоваше“ в Чудове, но, кажется, этот летописец был не особенно осведомленным человеком. Железноборский Галичский монастырь Ивана Предтечи он почему-то именовал Живоначальной Троицы Костромского уезда. Совсем фантастичен его рассказ о посещении Отрепьевым царицы Марии Нагой в монастыре на Выксе»[148].

В. И. Корецкий ссылался на Пискаревский летописец, когда писал о борьбе за власть в боярских кругах в 1606 г.: «Факт острой борьбы за власть в боярских верхах в мае 1606 г. подтверждается Пискаревским летописцем. Однако там на Лобное место с Шуйским выходил не Голицын, а Мстиславский. О кандидатуре Мстиславского писали Горсей и Маржерет»[149]. Таким образом, исследователь, приводя примеры из других источников, подтвердил достоверность сообщения о событиях 1606 г. Пискаревского летописца.

Пискаревский летописец содержит сведения не только по общей русской истории, но и по некоторым частным вопросам. Многие исследователи обращаются к информации, содержащейся в Пискаревском летописце, при изучении истории строительства, книгогопечатания, металлургии.

Как уже отмечалось, в XIX в. первым сослался на Пискаревский летописец как источник по истории строительства Покровского собора священник Иван Кузнецов[150]. Пискаревский летописец, по его мнению, вполне достоверно объясняет пристройку лишнего Никольского придела в соборе в честь прибытия в Москву иконы святителя Николая. Летописец является, как считал И. И. Кузнецов, единственным источником, содержащим подобные известия о строительстве в храме лишнего придела. Но в составе Пискаревского летописца читается не только заметка о строительстве храма Василия Блаженного, но и о других сооружениях.

Как источник по истории архитектуры Пискаревский летописец широко привлекал А. Л. Баталов. Известный историк архитектуры показал, что памятник содержит многочисленные известия о строительной деятельности времен Федора Иоанновича, Бориса Годунова: об изготовлении рак святым Кириллу Белозерскому, Макарию Калязинскому, сооружении Вознесенского собора в Московском Кремле, планах по строительству «Святая святых», сооружении деревянного города Царева-Борисова, сооружении Годуновыми самого большого колокола для Кремля и др., причем сообщения Пискаревского летописца в ряде случаев помогают уточнить датировку тех или иных храмов. Пискаревский летописец позволил отнести новый собор Пафнутия Боровского, сменившего постройку 1466 г., к концу XVI в., причем в летописце он ошибочно назван Успенским[151]. Исследуемый нами памятник содержит также упоминание о некоторых московских монастырях, например о Иоанно-Предтеченском монастыре, где произошло чудо, предшествовавшее рождению великого князя Василия II[152]. Майкл Флайер обратил внимание на то, что Пискаревский летописец сообщает дату учреждения «царского трона» в Успенском соборе, тогда как многие основные источники этого периода, в том числе Никоновская летопись, обошли молчанием это событие[153].

Заметки о строительстве привлекли внимание и Р. Г. Скрынникова. Историк привел статьи из Пискаревского летописца, в которых содержатся сведения о строительной деятельности Бориса Годунова и книгопечатании при нем: «Годунов проявлял исключительную заботу о благоустройстве столицы и укреплении городов. В Кремле был сооружен водопровод с мощным насосом, благодаря которому вода из Москва-реки поднималась по подземелью на Конюшенный двор. Борис велел выстроить каменный мост через Неглинную против Тверской улицы… При Борисе Годунове книги были "печатаны в разных городех" »[154]. Исследователь рассматривал Пискаревский летописец как источник, сообщающий дополнительные сведения о строительстве типографий и книгопечатании времен Бориса Годунова. По мнению Р. Г. Скрынникова, Пискаревский летописец дает представление о Борисе Годунове как о правителе, проявлявшем особую заботу об украшении и благоустройстве столицы, поэтому он и привел в своем исследовании сведения из этого источника.

Помимо Р. Г. Скрынникова, заметка о книгопечатании вызвала интерес у О. А. Яковлевой и Л. Н. Теплова. Исследователи также обратились к Пискаревскому летописцу для изучения книгопечатания времен Федора Ивановича и Бориса Годунова[155]. Они пришли к выводу, что фактов о книгопечатании, приводимых в своде, недостаточно для каких-либо широких обобщений, тем более для вывода о том, что книгопечатание в начале XVII в., помимо Москвы, получило распространение и в других городах, в частности в Казани. Поэтому, чтобы получить новые факты по истории книгопечатания, необходимо детальное текстологическое исследование Пискаревского летописца и других современных ему памятников. О. А. Яковлева и Л. Н. Теплов отметили также, что заметку о строительстве можно истолковать и как сообщение о попытке устройства типографий в разных городах, и как свидетельство о том, что книги печатали на протяжении нескольких лет в Москве.

О. А. Яковлева рассматривала Пискаревский летописец в качестве источника по истории металлургии. Она отметила, что памятник сообщает интересные сведения о московском рудознатце конца XVI в.[156] Исследовательница опубликовала эти сведения в четвертом томе трудов Института истории естествознания за 1952 г. В опубликованной заметке говорилось о том, что в городе Твери появился человек, выплавляющий золото и серебро из руды. О нем сообщили царю Федору Ивановичу и привезли в Москву. Царю показалось умение рудознатца подозрительным, он счел его колдуном и приказал казнить. Такой случай интересен для изучения представлений людей Средневековья, он показывает, что человек того времени относился к технике как к магии. Других сведений по истории металлургии, кроме статьи о рудознатце, исследовательница не привела.

Подведем предварительные итоги. Проведенные исследования Пискаревского летописца показали, что интересующий нас памятник содержит самые разнообразные сведения, нужные как для изучения событий общей истории, так и для исследования специальных вопросов. Но для того чтобы сделать вывод о том, в какой мере сведения Пискаревского летописца могут служить для решения разных проблем общей истории, истории строительства, металлургии и т.д., необходимо детальное источниковедческое исследование памятника. Без подобного исследования немыслима также оценка достоверности сообщений, их новизны и оригинальности. Историки часто обращались к Пискаревскому летописцу, но, за редкими исключениями, делали это без достаточного изучения свода в целом. Некоторые статьи Пискаревского летописца содержат противоречивую информацию об одних и тех же событиях, их достоверность вызывает споры исследователей. Решение подобных проблем требует детального изучения Пискаревского летописца. Последний неоднократно цитировался и в историографии, и уже сам факт частого обращения к памятнику показывает важность его исследования.

Исследователи установили некоторые источники Пискаревского летописца – летописец 1554 г., Степенную книгу, Царский судебник 1550 г. О. А. Яковлева дала описание кодикологии сборника, в составе которого сохранился Пискаревский летописец.

Историки часто обращались к Пискаревскому летописцу для исследований по истории опричнины, Смутного времени. Летописец интересовал их прежде всего как источник по определенной теме, но иногда попутно ставился вопрос и о достоверности сведений летописи. При исследовании истории опричнины, Смуты, как мы видим, появляется много спорных проблем: о датировке земского выступления против опричнины, характере правления Адашева и Сильвестра, достоверности «слухов» о Симеоне Бекбулатовиче, пирах Ивана Грозного и других событиях, скитаниях Григория Отрепьева по монастырям. На подобные вопросы историки не дают окончательных ответов. Пискаревский летописец, его источники, степень их достоверности недостаточно подробно исследованы для этого. Многих Пискаревский летописец интересовал только в связи с теми историческими сюжетами, над которыми они работали, историки часто ограничивались цитированием его для иллюстрации разных примеров, не стараясь разобраться в происхождении и достоверности сообщений, а тем более понять их в контексте всего Пискаревского летописца. Поэтому общей источниковедческой характеристики, основанной на подробном текстологическом изучении, Пискаревский летописец не получил. Исследователями не был также поставлен вопрос, отличается ли Пискаревский летописец от ранних летописных сводов, насколько применима к его изучению классическая методика (этот вопрос был поставлен только В. Г. Вовиной для Нового летописца).

Решению этих вопросов и будут посвящены последующие главы.

Глава II

Источники Пискаревского летописца

Данная глава посвящена собственно текстологическим проблемам, связанным с Пискаревским летописцем: происхождению текста, анализу того, откуда появилось то или иное сообщение в интересующем нас памятнике, изучению состава источников. Здесь также будут рассмотрены вопросы новизны и достоверности сведений Пискаревского летописца по ранней русской истории, истории опричнины, Смуты. Ответы на поставленные вопросы позволят выявить источники летописного текста, из которых составитель летописи черпал информацию, проследить историю текста. Такое исследование поможет также установить степень оригинальности и достоверности известий Пискаревского летописца. Без этого трудно понять, что он дает как источник для изучения исторических реалий разных эпох, а также его особенности как позднего памятника, определить его место в кругу современных ему произведений.

1) Источники Пискаревского летописца, от ранней русской истории до середины XVI в. (862–1552 гг.)

Ранние сведения летописца являются его неотъемлемой, органичной частью, которые мы не можем исследовать в отрыве от всего летописца. Поскольку в работе он рассматривается как единое целое, нельзя не обратить внимания на источники о начальном периоде русской истории. Без их изучения невозможно, помимо всего прочего, оценить и степень оригинальности памятника.

О происхождении начальных статей свода в специальной литературе нет единого мнения. О. Я. Яковлева и М. Н. Тихомиров считали, что в основу этой части памятника положена летопись, близкая Никоновской[157]. Однако оба историка не привели аргументов для доказательства того, что Пискаревский летописец заимствовал сведения именно из Никоновской летописи. Их вывод не был подкреплен подробным изучением текста памятника. Составитель предисловия к последнему изданию Пискаревского летописца В. И. Буганов отмечал сходство его начальной части с Воскресенской летописью[158]. Но все эти выводы сделаны без полного текстологического анализа Пискаревского летописца, не проведено детальное сопоставление его с другими источниками. Так как в литературе неоднократно отмечалось сходство Пискаревского летописца с Воскресенской и Никоновской летописями, привлечем для сравнения оба памятника. Подобное сравнение приводится впервые, в историографии его никто не предпринимал.

Если сопоставить Пискаревский летописец и Никоновскую летопись, то до 6683 г. они похожи, хотя не всегда совпадают текстуально. Приведем несколько характерных примеров:

* Никоновская летопись // ПСРЛ. СПб., 1862. Т. 9. С. 15, 38, 75.

** Пискаревский летописец. С. 35, 45, 66.

Как видно, Пискаревский летописец и Никоновская летопись сюжетно совпадают, но полного текстуального сходства между ними нет. Однако в трех приведенных примерах статьи Никоновской летописи и Пискаревского летописца принципиально не отличаются друг от друга. В первой заметке об Олеге Пискаревский летописец не дает никакой новой информации сравнительно сравнительно с аналогичным чтением Никоновской летописи. Во второй статье помещено сообщение о воеводе князя Ярополка, отсутствующее в Никоновской. Заметка об основании князем Ярославом города Киева, церкви Св. Софии в Никоновской летописи, в отличие от Пискаревского летописца, дает несколько более распространенное чтение: там сказано о том, что новый город Киев больше старого, о строительстве церквей, о том, что Ярослав раздавал милостыню нищим. Заметка о победе Ярослава над печенегами в Пискаревском летописце предшествует сообщению об основании Киева, тогда как в Никоновской летописи она помещена в конце статьи.

С 6583 до 6643 г. Пискаревский летописец обнаруживает сходство и с Воскресенской летописью:

3* Воскресенская летопись. С. 1, 4, 21.

4* Пискаревский летописец. С. 69 – 70, 72.

Как видим, здесь наблюдается близость Пискаревского летописца и Воскресенской летописи, но не полное совпадение текстов: Олег является в Воскресенской летописи сыном Святослава, тогда как в Пискаревском летописце его ошибочно назвали сыном Ярослава, в заметке о дочери князя Всеволода Янке в Пискаревском летописце сказано, что она постриглась в монастыре Св. Андрея при митрополите Иоанне, тогда как в Воскресенской летописи отмечено, что она собрала в монастыре «черноризци многы». В последней статье о Дмитрии Иворовиче в Пискаревском летописце точно названы месяц и число события. Здесь специально отобраны статьи, посвященные самым разным событиям на протяжении значительного промежутка времени. Они показывают, что заимствования из Никоновской и Воскресенской летописей представляют собой не случайные вкрапления в текст Пискаревского летописца. Автор последнего строит свое произведение в значительной мере на фундаменте этих двух описей.

На всем протяжении до 6643 г. Воскресенская летопись и Пискаревский летописец не совпадают только в одном месте. Под 6613 г. в Пискаревском летописце помещена следующая заметка: «Пострижеся в черньцы Святоша февраля 18, и бысть имя ему Никола»[159]. В Воскресенской же летописи статья о Николе отсутствует.

С 6643 по 6825 г. ряд заметок Пискаревского летописца не совпадает с Воскресенской летописью или отсутствует в ней, но они находят соответствие с Никоновской летописью, хотя и не во всем идентичны ей текстуально: 6643–6646 – о междоусобице Ольговичей; 6649 – о смерти князя Андрея Владимировича в Переяславле; 6657 – о междоусобице князей киевских, новгородских, смоленских, с одной стороны, и князя Юрия Суздальского – с другой; 6658 – о князьях Изяславе и Юрии, попеременно занимавших киевский престол; 6660 – о сожжении князьями Изяславом Мстиславичем, Изяславом Давыдовичем и Святославом Всеволодовичем городка Юрьева, где укрылся Юрий Долгорукий, походе Юрия с половцами, ростовцами, рязанцами, суздальцами на Чернигов, строительстве князем Юрием церквей в Суздале; 6661 – о смерти князя Вячеслава Киевского, вокняжении в Киеве Изяслава Давыдовича, о перенесении князем Андреем Боголюбским иконы Богородицы, прибывшей из Царьграда, из Суздаля во Владимир; 6664 – князь Юрий Долгорукий выгнал из Киева Изяслава Давыдовича. Далее идут сведения о городе Владимире и князе Андрее Боголюбском: 6666 – о закладке Андреем Боголюбским во Владимире церкви Успения Св. Богородицы, о Лионе, пришедшем на епископство в Ростов; об освящении церкви Богородицы во Владимире, о приходе митрополита Федора из Царьграда; 6669 – о начале росписи церкви во Владимире; 6670 – об изгнании из Суздаля Андреем Боголюбским епископа Леона; 6683 – об убийстве Андрея Боголюбского.

В ряде статей Пискаревский летописец сообщает о военных походах и деятельности князя Всеволода: 6689 – о походе князя Всеволода на Рязань; 6692 – о походе князя Всеволода против болгар и его победе; 6707 – о походе на половцев князя Всеволода с сыном Константином; 6708 – о закладке Всеволодом каменной церкви Успения пречистой Богородицы, о том, что князь Всеволод послал своего сына в Новгород; 6709 – князь Всеволод послал сына в Переяславль; 6714 – о посылке князем Всеволодом сына Константина в Новгород, о смерти княгини Всеволода Марии; 6717 – о битве сына Всеволода Юрии с рязанским князем Изяславом, о женитьбе Всеволода на дочери витебского князя. Эти статьи близки Никоновской летописи, хотя и не во всем идентичны ей. В Пискаревском летописце читаются также схожие с никоновскими известия о митрополитах, поставлениях и смертях епископов, о смертях князей: 6671 – о смерти митрополита Федора; 6672 – о митрополите Иване, пришедшем из Царьграда; 6693 – о поставлении Луки епископом Ростову; 6697 – о смерти ростовского епископа Луки; 6702 – о смерти князя Святослава Киевского; 6706 – о смерти Давида Смоленского; 6708 – о смерти черниговского князя; 6709 – о смерти черниговского князя Владимира; 6710 – о смерти черниговского князя Игоря; 6732 – о поставлении митрополита Кирилла; 6734 – о смерти епископа Симеона Суздальского; 6735 – о смерти князя Владимира Всеволодовича; 6737 – о оставлении ростовским епископом Кириллом епископии; 6741 – о смерти князя Федора Ярославича; 6770 – о смерти епископа Кирилла; 6777 – об оставлении сарайским епископом Митрофаном епископии; 6788 – о смерти князя Давида Константиновича Галицкого, о том, что ростовский епископ Игнатий осудил мертвого князя Глеба, приказал его похоронить в княгинине монастыре у Спаса, митрополит Кирилл осудил Игнатия, но затем принял его по «печалованию» князя Дмитрия Борисовича, о смерти митрополита Кирилла в Переяславле; 6791 – о поставлении митрополитом Максима; 6796 – о смерти ростовского епископа Игнатия, о поставлении Иакова епископом Владимиру и Суздалю; 6797 – о поставлении игумена Андрея, а также о том, что князь Дмитрий Борисович сел в Ростове; 6803 – о поставлении на владимирскую епископию Симеона; 6807 – об оставлении киевской митрополии митрополитом Максимом и смерти князя Федора Черниговского; 6812 – о смерти князя Андрея Александровича Городецкого; 6813 – о смерти митрополита Максима; 6815 – о смерти князя Константина Борисовича Ростовского в Орде (в Никоновской – 6817 г.); 6816 – о поставлении митрополитом Петра (в Никоновской – 6818 г.); 6819 – об оставлении ростовской епископии Симеоном и поставлении Прохора; 6820 – о поставлении митрополитом Петром епископа Сараю Варсунофия вместо Кирилла. Ряд статей освещает крупные исторические события: 6713 – о взятии Константинополя крестоносцами; 6731 – о Калкской битве; 6744–6745 – о нашествии Батыя; 6746–6760 – о князе Александре Невском. Пискаревский летописец много внимания уделяет описанию правления князей, их взаимоотношениям: 6710 – о захвате Киева Романом, выгнавшем Рюрика; 6714 – о захвате Рюриком Киева и его изгнании Ольговичами; 6735 – о посылке князем Юрием братанича своего Всеволода в Переяславль; 6773 – об убийстве литовского князя Миндовга родственниками; 6774 – о псковском князе Довмонте; 6785 – о княжении великого князя Дмитрия Александровича во Владимире; 6791 – о примирении князей Андрея и Дмитрия Александровичей; 6794 – о разделе вотчины между князьями Дмитрием и Константином Борисовичами: князю Дмитрию достался Углич, князю Константину – Ростов; 6797 – о том, что князь Дмитрий Борисович сел в Ростове; 6804 – о междоусобице князей Андрея и Дмитрия Александровичей с князем Михаилом Тверским; 6805 – о женитьбе князя Юрия Даниловича в Ростове; 6812 – о споре в Орде князей Юрия Даниловича и Михаила Тверского о великом княжении; 6814 – о том, что князь Юрий Данилович повелел убить князя Константина Рязанского. Нашествие татар, их отношения с русскими князьями, события в Орде также нашли свое место в Пискаревском летописце: 6766 – о взятии татарами ростовской земли; 6774 – о смерти ордынского царя Берки; 6787 – князь Андрей Александрович искал себе великое княжение, ходил с этой целью в Орду, привел татар; 6801 – о нашествии татар на Владимир, Суздаль, Муром, Тверь, Юрьев, Пермь, Коломну, Москву, Можайск, Волок, Дмитров; 6812 – об убийстве в Орде тверского боярина Акинфа; 6814 – о нашествии Таировой рати; 6821 – о смерти царя Тохты, воцарении Узбека, поездке в Орду великого князя Михаила и митрополита Петра; 6823 – о том, что князь Михаил привел с собой из Орды татар, сражении у Торжка с князем Афанасием и новгородцами, об оставлении епископом Андреем тверской епископии и поставлении вместо него Варсунофия, о том, что новгородцы ходили в Орду и их задержали тверичи; 6825 – о том, что князь Юрий Данилович привел с собой из Орды татар, пошел к Твери, после поражения князь Юрий Данилович бежал в Новгород, придя из Новгорода, помирился с князем Михаилом Тверским. Три статьи рассказывают о росписи и строительстве церквей: 6741 – о росписи церкви Богородицы в Суздале; 6742 – о завершении строительства в Юрьеве князем Святославом Всеволодовичем церкви Св. мученика Георгия; 6810 – о закладке каменного храма в Новгороде. В Пискаревском летописце есть известия о деятельности первого московского князя Даниила Александровича: 6809 – о походе московского князя Даниила Александровича на Рязань; 6810 – о передаче Переяславля князю Даниилу Александровичу; 6811 – о смерти князя Даниила Александровича, о походе на Можайск его сына Юрия Даниловича[160].

Как видно, первый ряд заимствований из Никоновской летописи касается прежде всего междоусобиц князей, их военных походов, смерти, церковной строительной деятельности. Из Никоновской летописи взяты и сведения о поставлениях и смертях епископов и митрополитов. Другой ряд заимствований представлен описаниями значительных, с точки зрения летописцев, исторических событий. К ним относится прежде всего взятие Константинополя крестоносцами, нашествие Батыя, княжение Александра Невского. Этим событиям уделено много внимания в Пискаревском летописце, им посвящены не краткие записи, а обширные статьи. К особенностям использования Никоновской летописи в Пискаревском летописце можно отнести то, что при общем сюжетном сходстве здесь нет полного текстуального тождества. Составитель Пискаревского летописца сокращал также свой источник, из обширных статей Никоновского свода он брал только заметки о двух-трех событиях.

Несмотря на то что в основном для 6643–6825 гг. Пискаревский летописец близок Никоновской летописи, пять известий напоминают статьи из Восркесенской летописи. Это заметки под 6672 г. об освящении церкви на Золотых воротах во Владимире, о закладке церкви Св. Спаса во владимирском монастыре, походе Андрея Боголюбского против болгар с иконой Владимирской Богоматери, которая помогла ему победить, под 6678 – о смерти князя Мстислава Изяславича и погребении его во Владимире-Волынском, где он княжил, под 6763 г. – о переписи татарами населения, под 6767 – о переписи татарами жителей Новгорода, под 6824 г. – о том, что ростовский князь Василий Константинович привел в Ростов татарских послов Сабатея и Казанчея[161].

На всем протяжении до 1533 г. Пискаревский летописец в некоторых местах не совпадает с Воскресенской и Никоновской летописями: под 903 г. в сообщении о княгине Ольге добавлено «нецыи же глаголют, яко Олгова дщери бе Ольга» (не из Пскова)[162]. Это известие напоминает сообщение Типографской летописи: «Нецыи же глаголют, яко Олгова дчи бе Ольга»[163]. Для того чтобы понять, обращался ли составитель Пискаревского летописца к Типографской летописи, нужно провести сравнение двух памятников. Одной статьи о княгине Ольги недостаточно для подобного вывода. В некоторых местах до 1422 г. Типографская летопись совпадает с Пискаревским летописцем. В ней читаются сведения, отсутствующие в Никоновской и Воскресенской летописях, но находящие соответствие в Пискаревском летописце. Приведенные в ней заметки о воеводе Ярополка, сражении Ярослава с печенегами ближе всего к Пискаревскому летописцу. Именно в Типографской летописи сказано о том, что воеводу князя Ярополка звали Блуд: «Нача княжити Ярополк в Киеве, и воевода у него Блуд»[164]. Под 1046 г. в заметке о князе Ярославе и в Пискаревском летописце, и в Типографской летописи читается продолжение: о сыне князя Ярослава Владимире, посаженном отцом в Новгороде, поставлении новгородского епископа Жидяты, хромоте Ярослава. Под 1161 г. помещены статьи о смерти князя Владимира Святославича в Рязани и смерти князя Ивана Ростиславича, по прозвищу Берладник, в Селуни. Под 1195 г. помещена краткая заметка: «Приидоша прузи в Русскую землю»[165].

Однако Пискаревский летописец не во всем совпадает с Типографской летописью: в нем читаются отсутствующие в последнее сказание «О Пелгуге ижерянине и о вере его и о крещении», повесть о князе Михаиле Черниговском, статья о епископе Стефане Пермском. Как видно, отличия касаются изложения церковных событий. Трудно сказать, пользовался ли составитель Пискаревского летописца непосредственно Типографской летописью, или он брал из нее сведения опосредованно, из другого текста, в котором читалась эта летопись. Однако обнаруженное нами сходство позволяет предполагать, что прямо или косвенно Типографская летопись послужила одним из источников Пискаревского летописца. Но не все заимствования последнего, отсутствующие в Воскресенской и Никоновской летописях, сделаны из нее. В Пискаревском летописце есть статьи, кроме вышеупомянутых, которые тоже отсутствуют в Типографской летописи. Под 1191 г. помещена заметка о смерти переяславского столпника Никиты. Под 1227 г. следует известие о поставлении митрополита в Суздаль и Ростов. Здесь речь опять идет о церковных событиях. Под 1263 г. после известия о смерти князя Александра Невского описано чудо в новгородском Шиловом монастыре. Под 1289 г. в Пискаревском летописце говорится об изгнании татар из Пскова, под 1293 г. – о том, что новгородцы откупились от татарских войск, под 1420 г. помещена заметка о торговле новгородскими серебряными деньгами.

Происхождение всех этих сведений неизвестно, но, поскольку в трех последних заметках речь идет о событиях в Новгороде и Пскове, можно предположить, что они заимствованы из какой-то северной летописи. О северорусском кратком летописце, который мог быть одним из источников интересующего нас памятника, писал Я. Г. Солодкин: «Итак, основным источником ПЛ 1640-х годов, дошедшего до нас, вероятно, в оригинале, является текст летописца за вторую половину XVI – начало XVII в.; этот текст дополнен по другим источникам, к примеру, краткому летописцу северорусского происхождения»[166]. Он обращает внимание и на то, что в текст Пискаревского летописца была вставлена повесть о новгородском Шилове монастыре[167]. Из нее, вероятно, и было заимствовано описание чуда, помещенное после заметки о смерти Александра Невского. Так как в составе Пискаревского летописца читается ряд статей, совпадающих с Типографской, а также заметки о событиях на севере, можно предположить, что все эти заимствования были сделаны из летописца, возникшего, возможно, в Кирилло-Белозерском монастыре. Кирилло-Белозерский монастырь являлся известным центром летописания. Я. Г. Солодкин указывает на северорусский летописец[168], но не называет точно место происхождения этого летописца. Однако, основываясь на наших наблюдениях, можно предположить, что летописец, послуживший одним из источников Пискаревского, возник в Кирилло-Белозерском монастыре.

В Пискаревском летописце с 1432 по 1533 г. – пробел, отсутствие известий. Переписчик объясняет этот пропуск утратой тетрадей: «Прописано в сей книге тетрати многие… А все писано рядом, а сей списать было нечево по великой нуже. Книги подлинной не было»[169]. Это можно объяснить тем, что, скорее всего, рукопись, с которой был сделан список Пискаревского летописца, оказалась поврежденной: часть ее листов была потеряна, у некоторых листов перепутана нумерация, из-за этого ряд событий 1533–1541 гг. читается после 1542 г. Заметка о пропавших тетрадях дает представление о манере работы летописца, указывает на книгу, из которой делались выписки, но не сообщает, что именно это была за книга.

После 1533 г. Пискаревский летописец самое большое сходство обнаруживает с Воскресенской летописью, обе летописи очень близки текстуально, их отличия обнаруживаются только в двух местах. В рассказе об аресте князя Юрия Ивановича в Пискаревском летописце опущены слова великой княгини Елены боярам, приведенные в Воскресенской летописи: «Вчера есте крест целовали сыну моему великому князю Ивану на том, что ему служити и добра хотети, и вы по тому и чинити»[170]. В известии о после к королю Сигизмунду автор Пискаревского летописца, наоборот, добавил слова, отсутствующие в Воскресенской летописи: «А х королю приказывал, чтоб король с ним был в дружбе и в братстве, как с отцем его был»[171]. Как видно, сокращения и дополнения автором своего источника в этой части носят довольно случайный характер.

Мы заметили, что Пискаревский летописец совпадает и с Воскресенской, и с Никоновской, и с Типографской летописями, но полная текстуальная идентичность между ними не прослеживается. Здесь нельзя исключать того, что составители Пискаревского летописца проводили редакторскую правку своих источников. К особенностям работы составителя Пискаревского летописца относится и то, что он обращался к Никоновской летописи как дополнительному источнику по отношению к Воскресенской, прибегал к ней там, где отсутствуют сообщения в Воскресенской. Это можно объяснить следующим образом: Воскресенская летопись доходит только до 1541 г. Последующие события – пожалования великим князем Иваном Васильевичем князя Владимира Андреевича Старицкого и его матери княгини Ефросинии, венчание на царство великого князя Ивана Васильевича, пожар 1547 г., свадьба великого князя с Анастасией Романовной, походы на Казань и взятие Казани – изложены по Никоновской летописи. Из нее заимствованы также сведения, переданные по-другому в Воскресенской летописи. Под 1533 г. приведена версия Никоновской летописи о том, что князь Андрей Михайлович Шуйский хотел отъехать к брату великого князя Юрия Ивановичу. В Воскресенской летописи он отказывается перейти на службу к этому князю. Еще М. Н. Тихомиров указал на то, что статья об Андрее Шуйском, трактующая по-иному его отъезд от великого князя, заимствована из Никоновской летописи[172]. Трудно сказать, что заставило летописца привести две противоположные версии события. Возможно, здесь проявился особый интерес автора к князьям Шуйским.

В Пискаревском летописце есть три статьи, близкие текстуально еще одной официальной летописи XVI в. – Летописцу начала царства: об основании земляного города Стародуба, о колоколе-благовестнике, о смерти удельного князя Андрея Ивановича Старицкого, умершего в заключении и похороненного в Архангельском соборе в Москве. О Летописце начала царства как об одном из возможных источников Пискаревского летописца писал и Я. Г. Солодкин, но он не указал статей, заимствованных оттуда. Исследователь предположил, что создатель Пискаревского летописца использовал не непосредственно Летописец начала царства, а располагал рукописью, в которой тот был объединен с Воскресенской летописью[173].

Происхождение некоторых сведений Пискаревского летописца трудно установить, так как они не обнаруживают сходства ни с официальными летописями, ни с краткими летописцами. В большинстве своем это заметки, сообщающие об основании городов, поставлениях духовных лиц. В Пискаревском летописце помещено несколько таких статей: «То е же весны преставлен град Темников на иное место на реце Мокше же. Зделан град Устюг древян»[174], под 1536 г. говорится о поставлении в Смоленск владыки Саввы Слепушкина, под 1546 г. – о смерти князя Дмитрия Андреевича: «Преставися князь Дмитрей Андреевич углецкой, а сиде в железех в тыну 54 лета. И привезоша тело его на Вологду и погребоша у Спаса на Прилуке»[175]. Возможно, статьи о поставлении смоленского владыки и погребении князя Дмитрия Андреевича были взяты из летописца 1544 г., который, как показал С. А. Морозов, использовал автор Пискаревского летописца[176]. В Пискаревском летописце есть еще два известия, взятые, по-видимому, из неофициальной летописи, общей ему и Сокращенному временнику. Первое из них относится к колоколу «Лебедь»:

5* Пискаревский летописец. С. 186.

6* Сокращенный временник // Материалы по истории СССР. М., 1955. Вып. 2. С. 145.

Второе сообщение помещено под 1546 г., и в нем речь идет о монастырях, вернее, о распределении монастырей по рангу:

7* Пискаревский летописец. С. 180.

8* Сокращенный временник. С. 145.

Пискаревский летописец не привел здесь пояснения об уделе, переданное Сокращенным временником (раньше эти монастыри находились на территории удельных княжеств, и теперь, когда они вошли в состав единого государства, понадобился указ, установивший новые иерархические отношения между ними). Мы пока не будем делать выводы о каком-либо заимствовании: сходство Пискаревского летописца и Сокращенного временника не ограничивается этими двумя статьями, несколько известий времени опричнины совпадают в обоих памятниках, что и будет показано в соответствующем разделе.

Еще два сообщения Пискаревского летописца не встречаются больше ни в официальных, ни в неофициальных летописях. Неизвестно, были ли они заимствованы и из летописи, общей Пискаревскому летописцу и Сокращенному временнику, так как эти заметки отсутствуют и в последнем. Одна из заметок сообщает об уложении судебника 1550 г. Другая повествует о деятельности Адашева и Сильвестра: «А как был он во времяни, и в те поры Руская земля была в великой тишине и во благоденстве и в управе… Да в ту же пору был поп Селивестр и правил Рускую землю с ним заодин, и сидели вместе в ызбе у Благовещения»[177]. Исследователи отмечали фактическую неточность статьи об Адашеве и Сильвестре. Р. Г. Скрынников указал на то, что Адашев и Сильвестр не сидели вместе в избе у Благовещения, Сильвестр находился в Благовещенском соборе, а Адашев в приказной избе, стоявшей напротив этого собора[178]. А. И. Филюшкин писал, что Адашев и Сильвестр никогда не были всесильными правителями: «Адашев был приближен к царю, являлся одним из крупнейших политических деятелей. Но назвать его «правителем» и приписать ему лидерство в реформах 1550-х гг. будет неоправданным преувеличением. Сильвестр тоже не всесильный временщик, а крупнейший средневековый моралист»[179]. Историк писал, что легенда об Адашеве и Сильвестре как всесильных правителях была нужна Курбскому для очернения Грозного и проникла на Русь после вовлечения в литературный оборот переписки Грозного и Курбского[180]. Трудно сказать, откуда попала она в Пискаревский летописец. Автор Пискаревского летописца вряд ли заимствовал легенду об Адашеве и Сильвестре из «Истории о великом князе московском», во всяком случае, в его труде нет никакого сходства с сочинением князя Курбского. Как можно видеть, это единственное политическое дополнение, взятое из неофициальных источников. Во всех остальных случаях заимствования сообщали или дополнительные подробности, или противоположную версию какого-нибудь уже описанного события (например, обращение к Никоновской летописи в Пискаревском летописце). Но, как представляется, статья об Адашеве и Сильвестре не была заимствована из «Истории» князя Курбского: Пискаревский летописец и сочинение последнего не совпадают ни текстуально, ни идеологически.

Завершая рассмотрение источников памятника по ранней русской истории, можно сделать заключение, что Пискаревский летописец обнаруживает сходство с Воскресенской и Никоновской летописями, отчасти с Типографской. Но в то же время их сходство не является тождественным. Это дает возможность предположить, что три летописи редактировались в Пискаревском летописце. Таким образом, Пискаревский летописец, как и большинство летописей XVII в., является вторичным источником по отношению к раннему периоду русской истории, он восходит к поздним официальным летописным сводам XVI в. – Никоновской и Воскресенской летописям. Обращение к неофициальным летописям (летописцу 1554 г., летописи, общей Пискаревскому летописцу и Сокращенному временнику) в Пискаревском летописце очень незначительно и носит эпизодический характер. Дополнительные подробности, сообщаемые этими летописями, не содержат ничего принципиально отличного от официальной трактовки событий, они сообщают только неизвестные по другим источникам сведения о строительстве, поставлениях и смертях различных церковных деятелей, смертях удельных князей. Единственное политическое дополнение из неофициальных источников об Адашеве и Сильвестре может быть нелетописного происхождения, но его трудно идентифицировать, т.к. Пискаревский летописец является единственной летописью, содержащей эту статью, и не обнаруживает сходства с «Историей» Курбского, где также читается подобная легенда.

2) Источники Пискаревского летописца по истории опричнины 1565–1582

Статьи об Адашеве и Сильвестре связывают две части Пискаревского летописца – по ранней русской истории и об опричнине – в одно целое. Пискаревский летописец является одной из немногих летописей, в которой события тех лет нашли подробное отражение. Собственно говоря, из летописей, сохранившихся непосредственно от эпохи опричнины, известны только две: это краткие летописные записи эпохи опричнины и Соловецкий летописец второй половины XVI в., опубликованные М. Н. Тихомировым[181].

Все остальные летописи позднего происхождения, они находятся в сборниках XVII в., и их особенности не позволяют говорить о том, что они современны эпохе опричнины. Подобной летописью является и Пискаревский летописец, содержащий сведения об этом времени. Так как в составе Пискаревского летописца и кратких летописцев читаются известия по истории опричнины, то они будут сравниваться друг с другом, а также с «Историей о великом князе московском» Андрея Курбского, записками иностранцев – Штадена, Шлихтинга, Таубе и Крузе. Такое сравнение поможет определить не только степень достоверности сведений Пискаревского летописца, но и представить его место среди других источников, повествующих об опричнине.

Из всех летописцев XVII в., содержащих сведения об опричнине, Пискаревский летописец наиболее близок к Сокращенному временнику. Тексты обоих летописцев обнаруживают очень большое сходство, в ряде случаев они почти буквально совпадают. О начале опричнины в обоих памятниках написано так:

9* Пискаревский летописец. С. 190.

10* Сокращенный временник. С. 146.

Близки в Пискаревском летописце и Сокращенном временнике и описания похода царя на Новгород, а также воцарения Симеона Бекбулатовича:

11* Пискаревский летописец. С. 91.

12* Сокращенный временник. С. 146.

13* Пискаревский летописец. С. 191.

14* Сокращенный временник. С. 146.

Сведения, содержащиеся в вышеприведенных отрывках, отсутствуют в других источниках XVII в. Здесь названы, как считают исследователи, вполне достоверные имена инициаторов опричнины; в сообщении о походе на Новгород в Сокращенном временнике указана одна точная деталь – река Волхов была шесть недель кровавой. В заметке о воцарении Симеона Бекбулатовича Пискаревский летописец назвал церковь, где происходило венчание на царство, – Большая соборная церковь Пречистой Богородицы. Можно сделать вывод, что оба летописца использовали какой-то несохранившийся летописный текст XVI в. Тексты обоих летописцев очень близки, и это дало возможность исследователям предполагать, что Пискаревский летописец послужил источником для Сокращенного временника, т.к. последний более позднего происхождения. Но одна деталь не позволяет согласиться с этим выводом. В ряде случаев, таких как в сообщении о походе Ивана Грозного против Новгорода, Сокращенный временник дает более точное чтение. Так как Сокращенный временник является по времени более поздним источником, чем Пискаревский летописец, то, вероятно, оба имели общий источник. Возможно, в двух сводах нашли отражение разные редакции одного и того же летописца XVI в.

Общий текст Пискаревского летописца и Сокращенного временника оканчивается сообщением о мятеже бояр 1584 г. Летопись, к которой они оба обращались, должна быть составлена не раньше этого года. Следовательно, общий источник двух летописцев возник не в эпоху опричнины, а чуть позже. Но в Пискаревском летописце читаются статьи, отсутствующие в Сокращенном временнике: о казнях 1570 и 1574 гг., о казни князя Владимира Андреевича Старицкого в Яме на Богоне. Причем Р. Г. Скрынников отметил, что Пискаревский летописец является единственным источником, в котором точно названо (помимо синодика) место казни князя Владимира Андреевича Старицкого[182]. Об этом же писал А. А. Зимин[183]. Само это событие упомянуто только в двух летописях XVI в. – кратких летописных записях эпохи опричнины и Соловецком летописце второй половины XVI в. Краткие летописные записи эпохи опричнины приводят свидетельство о казни князя Владимира Старицкого и его семьи, но не сообщают о том, где это произошло: «Князя Владимира Андреевича с материю и со кнегинею его и з дочерью нужной смерти предаша»[184]. Соловецкий летописец, в отличие от этого источника, называет и место казни: «Князя Владимира Ондреевича Старицкого не стало на Богоне со кнегинею и с детьми большими»[185]. Таким образом, Пискаревский летописец содержит достоверные сведения о казни князя Владимира Андреевича Старицкого и его семьи, что подтверждается и более ранними летописями. Возможно, заметка о казни князя Владимира Андреевича Старицкого и его семьи попала в Пискаревский летописец не из Соловецкого летописца (т.к. между ними, кроме этой заметки, больше нет сходства), а из летописи XVI в., общей и Сокращенному временнику. Последний мог по каким-то причинам пропустить статью о князе Владимире.

В остальных кратких летописцах XVII в., сообщающих об опричнине, не прослеживается такого сходства с Пискаревским летописцем, как у Сокращенного временника. Их можно условно разделить на две группы. Одна из них объясняет введение опричнины влиянием «злых» советников (такую версию причин опричнины приводит и Пискаревский летописец), другая – изменением характера царя после смерти царицы Анастасии Романовны.

Вот как говорит о причинах опричнины один из кратких летописцев: «Епископ в Троице-Сергиевом монастыре подвиже царя на зелий гнев не токмо на ближних, но и на простой народ, ибо возвратися в Москву абие заточает неких по дольним разным городом. И прибрати повеле некое число здравия царства охранителей и наименова их опричниками»[186]. Для сравнения возьмем описание того же самого события в «Истории о великом князе Московском» князя Андрея Курбского: здесь тоже введение опричнины приписывается советам игумена (в летописце он ошибочно назван епископом) Троице-Сергиева монастыря Вассиана. Как видно, краткий летописец находился под влиянием той же письменной традиции, что и «История о великом князе Московском». В других источниках XVI в. ничего не говорится о советнике из Троице-Сергиева монастыря.

Вторая группа кратких летописцев связывает введение опричнины с неблагоприятными изменениями в характере царя после смерти царицы Анастасии. Подобным образом трактует причины опричнины летописец русский краткий, доходящий до 1612 г.: «Царь Иван Васильевич сочетася законному браку, избра всечесную девицу Анастасию, дщерь вельможи Романа, при ней живя смиренномудрием и победи окрестныя царства: Казань, Астрахань, Сибирскую землю. А после смерти той царицы нрав начал имети яр и многих сокруши»[187]. То же пишется и в летописных выписках 1379–1604 гг., где говорится не об опричнине, а об убийстве Иваном Грозным своего сына: «Иван Васильевич стал лют после смерти царицы Анастасии, убил своего сына царевича Ивана»[188]. Подобная версия о благотворном влиянии царицы Анастасии на Ивана Грозного могла появиться только в XVII в., после воцарения Романовых[189]. У Андрея Курбского военные успехи царя связаны с добрыми советниками – Избранной радой (в кратких летописцах, составленных большею частью в XVII в., они заменены царицей Анастасией с целью прославления новой династии).

Заметка краткого летописца о насильственной смерти царевича Ивана является необычной для летописания XVI–XVII вв. Большинство кратких летописцев того периода, говоря о «лютости» царя Ивана во времена опричнины, молчат об убийстве царевича Ивана отцом. Они пишут о естественной смерти старшего сына Ивана Грозного. Например, в одной из летописей XVI в. сказано: «Преставися благоверный и христолюбивый, хвалам достойный царевич Иван Иванович»[190]. Другая летопись, уже конца XVII в., сообщает то же самое: «Ноября в 21 день преставися царевич Иван Иванович»[191]. Пискаревский летописец также пишет об этом[192]. Однако близкий ему Сокращенный временник приводит совсем другую версию смерти царевича Ивана: «В лето 7090 преставися царевич в Олександрове слободе Иван Иванович, ему же отец, царь Иван Васильевич, жезлом пронзе ногу, положен у Архаггела в пределе»[193]. В примечаниях к публикации Сокращенного временника отмечено, что здесь смешаны два события: ранение Иваном Грозным ударом в голову царевича Ивана Ивановича и легендарный рассказ о пронзении Грозным жезлом ноги слуге князя Курбского Василия Шибанова[194]. Это показывает, что в летописи, общей Пискаревскому летописцу и Сокращенному временнику, скорее всего, не было сообщения об убийстве царевича Ивана отцом. Иначе сложно объяснить, почему эта заметка не попала в Пискаревский летописец, резко обличающий опричнину. Сокращенный временник следует здесь более поздним источникам, не исключено, что они испытали на себе влияние «Истории о великом князе Московском» Андрея Курбского.

Многими краткими летописцами отмечены еще два события времени опричнины: поход на Новгород и великое княжение Симеона Бекбулатовича. О походе на Новгород упоминает Фадеевский летописец, созданный в конце XVII в., о дате написания говорит его предисловие: «Написана книга сия в лета от создания мира 7025 месяца июня в пятый на десятый день совершена: "Царь Иван Васильевич всея России в осень громил Новгород"»[195]. Поход на Новгород отмечен также кратким летописцем из портфелей Миллера, содержащим в себе русскую историю от 852 до 1598 г., и даже одним кратким летописцем, представляющим собой сборник повестей, летописных записей и других статей и вообще ничего не сообщающим об опричнине: «Государь царь и великий князь всеа Руси великий Новгород громил»[196]. Как видно, разгром опричниками Новгорода был широко известен. Некоторые летописцы, когда писали о походе царя Ивана Васильевича на Новгород, не связывали его с опричниной.

Интерес кратких летописцев вызывало и великое княжение Симеона Бекбулатовича. В одном избранном летописце вкратце опричнина и княжение Симеона Бекбулатовича объединены: «За умножение грех всего православного христианства наполнися гневом и ярости, нача своих русских раб зле немилости гонити и кровь их проливати. И царство свое, порученное ему от Бога, раздели на две части. Часть единую собе, другую же часть царю Симеону Казанскому поручи и устрои его на Москве царем, а сам же отиде от единых малых городов Старицу зовомый и тамо жительствуя и свою же часть людей и градов прозва опришнина, а другую части царя Симеона именова земщина и заповеда своей части оную частьлюдей насиловати и смерти предавати»[197]. Такого объединения опричнины и княжения Симеона Бекбулатовича нет ни в одном из источников XVI в.: ни в записках иностранцев, ни в «Истории» Андрея Курбского, ни в кратких летописных записях эпохи опричнины, ни в Соловецком летописце. Смешение этих двух событий произошло уже XVII в., так как отождествление опричнины и воцарения Симеона Бекбулатовича встречается не только в кратких летописцах, но и во «Временнике» Ивана Тимофеева[198].

Такое смешение позволило историкам называть иногда княжение Симеона Бекбулатовича «вторым изданием опричнины». Исследователи, споря о «втором издании опричнины», основываются на поздних источниках. Но В. Б. Кобрин считает неправомерным видеть в княжении Симеона Бекбулатовича «вторую опричнину»: «Все же вокняжение Симеона Бекбулатовича не открыло собой волну массового террора. Да и близость с опричниной была во многом внешней. Многие из бывших опричников остались в Симеоновой "земщине", а в "государеве уделе" оказалось немало бывших земских»[199]. Пока еще неясны причины, по которым авторы кратких летописцев отождествили два события. В Пискаревском летописце, в отличие от большинства летописей, писавших о царе Симеоне Бекбулатовиче, сообщение о казнях помещено до статьи о назначении Симеона Бекбулатовича царем: «Положи царь опалу на многих людей, повелеша казнити на площади у Пречистыя в Большом городе при себе боярина князя Петра Куракина, Протасия Юрьева, владыку наугородцкого, протопопа архангельского, Ивана Бутурлина, Никиту Бороздина, архимарита чюдовского и иных многих казниша; а главы их меташа по дворам к Мстисловскому ко князю Ивану, к митраполиту, Ивану Шереметеву, к Андрею Щелкалову и иным»[200]. В Московском летописце, составленном в 1630–1640-х гг., причина казней объясняется недовольством людей, не желавших видеть на троне Симеона: «И на тех возъряся, казнил наугородцкого архиепископа Леонида, чюдовского архимандрита Еуфимия, архангильского протопопа Ивана посадил в воду, боярина князя Петра Андреевича Куракина, стольника Протасья Васильевича Юрьева, окольничих Ивана Андреевича Бутурлина, Никиту Васильевича Бороздина и дворян князя Григория Мещерского, диаков Семена Мишурина, Дружину Володимерова казнили на площади под колоколы»[201]. Пискаревский летописец не связывает между собой появление на троне Симеона Бекбулатовича и казни. Да и причину, заставившую царя передать трон Симеону, автор летописи объясняет совсем по-другому. Он приводит две версии случившегося: царь посадил на трон Симеона, испугавшись предсказания волхвов, напророчивших смерть московскому царю; Иван Грозный искушал подданных, желал выяснить их отношение к своему нестандартному поступку. Обе версии правдоподобны, вера в предсказания была очень сильна, но не исключено, что причиной могла быть и подозрительность царя.

Пискаревский летописец содержит сведения о важных событиях опричнины; об учреждении опричнины, ее характере, разгроме Новгорода, княжении Симеона Бекбулатовича. Они основаны, вероятнее всего, на летописи конца XVI в., общей Пискаревскому летописцу и Сокращенному временнику. Достоверность всех известий подтверждается широким кругом источников – краткими летописцами, записками иностранцев, «Историей о великом князе Московском» Андрея Курбского.

3) Устные источники Пискаревского летописца

Первые исследователи Пискаревского летописца О. А. Яковлева[202] и М. Н. Тихомиров[203] считали, что в основе многих статей Пискаревского летописца, содержащих сведения об опричнине, лежат устные предания, слухи, основанные на рассказах оппозиционных бояр. Но для того чтобы выявить, насколько правомерно говорить о слухах, нужно определить само понятие устного источника.

В широком смысле устными считаются все источники, которые не были записаны. Если речь идет о недавней истории, то такое определение было бы достаточным. Но отдаленные эпохи невозможно изучать по устным источникам. Любое свидетельство тех времен, чтобы дойти до нас, должно быть прежде всего записано. Применительно к ним можно говорить только об источниках устного происхождения. Тогда сразу возникает вопрос, как отличить здесь устный источник от письменного. О проблеме, возникающей при выявлении устного источника летописного текста, писал С. Н. Азбелев: «Впервые фиксируя тот или иной факт, летописец опирался исключительно на устные сообщения, если не был сам его непосредственным очевидцем. Письменные источники любого летописного свода (предшествующие ему своды, пополняющиеся летописи, исторические повести и т.п.), дававшие фактический материал, восходили в конечном счете к такого же рода устным повествованиям, какие составитель свода собирал на слух, собирая данные для изложения новейших событий»[204]. Сложным вопросом является и определение соотношения фольклора и устного источника: представляет ли фольклор одну из разновидностей устных источников. С. Н. Азбелев их отождествляет: «Устные рассказы очевидцев – первоисточники, на основе которых появлялись и развивались исторические предания и легенды, героические сказания, исторические песни»[205]. А И. Лазарев рассматривал устность как единственную форму бытования фольклора, без которой он собственно перестает быть таковым: «Устность – не формальный признак фольклора; он обозначает не способ передачи и распространения фольклорного произведения, а единственно возможную форму его существования в полноценном художественном виде»[206]. Иными словами, не все устные источники носят фольклорный характер, но фольклор немыслим без устной формы изложения, в противном случае это будет просто произведение определенного литературного жанра. А. И. Лазарев выделил два понимания фольклора: «Можно констатировать, что в настоящее время в русской науке термин „фольклор“ употребляется в двух значениях: 1) в широком смысле слова – для обозначения всей традиционной художественной культуры народа; 2) в узком смысле – для обозначения поэтического творчества»[207]. Определение фольклора у А. И. Лазарева является более широким, чем у В. Я. Проппа, который понимал под фольклором только творчество социальных низов или народов доклассового общества[208], поэтому мы будем придерживаться его.

Исходя из характеристики А. И. Лазарева, все статьи Пискаревского летописца, не имеющие письменных аналогов в других источниках, можно назвать просто «устными рассказами»: они не являются художественными произведениями, это не исторические предания, а, скорее всего, действительно просто запись слухов, циркулировавших в придворной среде. Само появление слухов, легенд свидетельствует, с одной стороны, об интересе к опричнине, к эпохе Грозного, а с другой – о недостатке информации, который призваны были восполнить эти слухи. Но мы не можем утверждать, что Пискаревский летописец является первым письменным произведением, в котором слухи о событиях опричнины обрели письменную форму, нельзя исключать, что они читались в составе какого-либо не дошедшего до нас источника и оттуда попали в Пискаревский летописец.

Записи, основанные на устных рассказах, начинаются в Пискаревском летописце еще с сообщения, помещенного под 1546 г., в которых говорится о коломенских «потехах» Ивана Грозного: «И тут была у него потеха: пашню пахал вешнюю и з бояры и сеял гречиху; и иныя потехи: на ходулех ходил и в саван наряжался»[209]. А. А. Круп связывает эти сведения с каким-то языческим обычаем встречи весны[210]. Я. С. Лурье сопоставил сообщение Пискаревского летописца о «потехах» в Коломне с одним замечанием в письме Ивана Грозного Курбскому: «Аще ли же о сем помышляеши, яко церковное предстояние не тако и играм бытие, и убо всего же ради лукавого умышления бысть» – и писал, что Пискаревский летописец дает конкретный пример таких игр, «имеющих сакральное значение и находящихся в некотором противоречии с нормами христианского благочестия»[211]. То, что такие игры могли иметь место, подтверждается другими источниками. В одной из летописей XVI в., Александро-Невской, тоже описаны подобные развлечения царя: «Царь и великий князь ездил с детми своими со царевичи с Иваном и с Федором в Чюдовское село Черкизово тешитись; и повеле осеки осечи и медведи пущати»[212]. Статья о коломенских событиях Пискаревского летописца основана на известиях о подобных играх. Поскольку Пискаревский летописец является единственным памятником, сообщающим о коломенских развлечениях царя, можно предполагать, что в основе статьи летописца лежит устный рассказ.

Следующие два сообщения Пискаревского летописца есть и в Сокращенном временнике – скорее всего, они были в общей им летописи конца XVI в. Это рассказы о Псковском юродивом Николе, обличавшем Ивана Грозного и ускорившем его отъезд из Пскова, и о переговорах Ивана Грозного с крымскими послами после похода крымского хана на Москву, когда царь и бояре нарядились в сермяги, бусыри, бараньи шубы. Эпизод с псковским юродивым Николой был широко известен и иностранцам. О нем упоминали Штаден, Флетчер, Горсей. Флетчер писал, что Никола Псковский, угрожая царю ужасным происшествием, если он не перестанет умерщвлять людей и не оставит город, спас таким образом жизнь множества людей[213]. У Горсея юродивый Николай встретил царя в Пскове «смелыми проклятиями, заклинаниями, руганью и угрозами, называл его кровопийцем, пожирателем христианской плоти, клялся, что царь будет поражен громом, если он или кто-нибудь из его войска коснется с преступной целью хотя бы волоса на голове последнего из детей этого города»[214]. Генрих Штаден сообщал, что Микола велел великому князю, приехавшему к нему в Псков, отправиться домой, и великий князь выполнил его приказ[215]. Скорее всего, иностранцы взяли легенду о Николе из того же источника, что и Пискаревский летописец. Возможно, это были какие-то рассказы оппозиционных бояр. Так как рассказы о юродивом Николе и о переговорах царя Ивана Грозного с крымскими послами, помимо Пискаревского летописца, читаются и в другом памятнике, Сокращенном временнике, можно предположить, что они взяты из летописи XVI в., общей обоим. Об устном источнике здесь приходится говорить условно, потому что в Пискаревский летописец они попали уже записанными.

Заметка последнего о свадьбе сына Владимира Андреевича Старицкого Василия и княжны Марии Мезецкой носит политический, явно тенденциозный характер. О. А. Яковлевой удалось определить недостоверность известия Пискаревского летописца о свадьбе: «Свадьба была в слободе с великим срамом и с поруганием. И князя Василия убил Володимеровича»[216]. Исследовательница обнаружила краткий летописец XVI в. Кирилло-Белозерского монастыря, сообщающий о естественной смерти князя Василия Владимировича Старицкого[217]. М. Н. Тихомиров полагал, что легенда о свадьбе князя Василия Владимировича Старицкого и княжны Марии Мезецкой была введена с целью очернить Грозного и его наследников[218]. Это показывает, что автор Пискаревского летописца не останавливался перед фальсификацией событий, если подобное искажение отвечало его целям.

Три рассказа Пискаревского летописца содержат легенды о предсказании опричнины. По одному из них, когда великий князь Василий Иванович и Елена Глинская ходили перед рождением царя Ивана Грозного в Троице-Сергиев монастырь, чернец швырнул в великую княгиню младенцем[219]. В другом – казанская царица предсказывает послу Михаилу Сунбулову перед рождением Ивана Васильевича, что новорожденный родится с двумя рядами зубов: одним рядом он съест казанцев, другим – бояр[220]. В третьем рассказе опричнину предсказывает митрополит Макарий: «Како мне видети сие? Грядет нечестие и кровоизлияние и разделение земли»[221]. Когда царь попросил митрополита Макария прислать ему книги для душеполезного чтения, тот прислал ему «погребален» (сборник заупокойных молитв). В ответ на неудовольствие царя митрополит сказал: «Аз, богомолец твой, послал спроста по твоему приказу, что еси велел прислати книгу душеполезну, и та всех полезнее: аще хто ея со вниманием почитает, и тот в веки не согрешит»[222]. Все подобные легенды могли появиться уже после учреждения опричнины. Они отражают не столько реальные факты, сколько восприятие обществом событий времени Ивана Грозного. Статья Пискаревского летописца о предсказании казанской царицы напоминает свидетельство одного краткого летописца о том, что новорожденный царь Иван станет русским самодержцем[223]. Это показывает, что существовали различные легенды об опричнине и царе Иване Грозном, часть из которых попала и в Пискаревский летописец.