Переворот [сборник]

Генерал засмеялся.

— Депутат, вы слыхали анекдот об одесском портном? Он однажды сказал приятелям: «Был бы я русский царь, то жил бы лучше царя». — «Как так?» — «Очень просто. Я бы имел деньги как царь, но еще бы немного шил». Так вот, вы предлагаете мне державу и к ней шитье…

— Не то, генерал, не то… Мы решили…

— Давайте договоримся еще об одном. Решения, касающиеся меня, принимать буду сам.

— Конечно, конечно.

— Тогда так. Я считаю, что нынешнее правительство — шайка уголовников. Их надо убирать. Ваше предложение принято. Без кредитной карточки.

Генерал протянул руку.

Депутат ее пожал.

* * *

Синицын видел, как на дороге остановилась машина, как погасли фары и двое мужиков спустились к кустам. Потревоженный соловей сбился с мелодии, булькнул несколько раз свое «фьють-фьють» и замолк рассерженно. Возникло злое желание встать, подойти поближе и пугануть мужиков отнюдь не по-соловьиному, но предусмотрительная осторожность взяла верх. Черт знает, кто в нынешние лихие времена мог забраться в столь глухое место на тайное тол-ковище. Подойдешь, того и гляди нарвешься на нож или на пулю. Тем, кто сегодня раскатывает на «мерседесах», зарезать или застрелить постороннего проще, чем обмочить два пальца. Лучше уж не связываться и ждать. Конечно, охота за песней испорчена, но не портить же из-за этого жизнь.

И все же, вопреки мудрой предусмотрительности, биолог Синицын свою жизнь испортил.

* * *

Окончив разговор, двое вернулись к машине.

— Едем! — приказал депутат водителю.

Тот взял микрофон.

— «Сова», «Сова», мы тронулись, — сообщил он машине сопровождения, — вы задержитесь. Приглядитесь вокруг.

— «Орел», вас понял, — ответил ему высокий голос с «р», перекатывавшимся, словно камень по другим камням.

Предосторожность оказалась не лишней. В прибор ночного видения удалось разглядеть человека, который почти следом за уехавшей машиной вышел из кустов. Он тяжело волок большую сумку спортивного типа.

— Возьмем? — спросил один из охранников старшего.

— Нет, — ответил тот твердо. — Сперва приглядимся. Может, он не один.

Синицын добрался до своего «жигуля», оставленного за поворотом на лесной дороге, запустил двигатель и, ругаясь на чем свет стоит на тех, кто сорвал ему охоту, двинулся в город.

Черный «мерседес», не зажигая фар, мрачной тенью потянулся за ним.

Минут через сорок Синицын подъехал к пятиэтажке в Мневниках. Загнал машину в железный гараж, включил сигнализацию, проверил, хорошо ли закрыл дверь, и вошел в дом. Проходя под аркой, заметил, как во двор въехала шикарная иномарка, скорее всего «мерседес». Различать зарубежные машины по силуэтам Синицын еще не научился.

Проехав внутрь двора, машина остановилась у детской площадки и погасила фары. Синицын сразу обратил на нее внимание, потому что у домов, где жили работяги с соседнего завода, такие шикарные иномарки появлялись редко. Впрочем, ничем другим, кроме новизны и дороговизны, «мерседес» внимания Синицына не привлек. Он взбежал на третий этаж, открыл дверь и, помахивая тяжеленной сумкой, ввалился в квартиру. После неудачной охоты хотелось спать, и он завалился в постель.

Утром надо было ехать в институт. Побрившись и наскоро перекусив, Синицын прошел к гаражу, открыл ворота и выгнал машину наружу. Не выключая двигатель, вылез наружу и пошел закрывать ворота сарая. Как уже нередко бывало, левая створка просела в петлях и закрывалась трудно. Войдя в гараж, Синицын взял ломик-«фомку», стоявший в углу, подсунул его под створку ворот, чтобы приподнять ее.

Именно в этот момент за воротами тяжело ухнул раскатистый взрыв. Створку захлопнуло с такой силой, что Синицын с ломом в руке отлетел к верстаку, больно проехав задницей по деревянному настилу. По металлу — воротам и крыше гаража — забарабанили летевшие во все стороны и падавшие с высоты осколки.

Поднявшись с пола и по привычке отряхнув брюки, Синицын выглянул наружу. Там, где только что стоял «жигуль», теперь лежал его закопченный, безобразно развороченный остов. Дымное желтое пламя дожирало металл, смоченный горючим. Густо чадили горевшие шины.

Интуиция человека бывает порой удивительно точной. В последнее время машины в городе взрывались часто. Обычно взлетали в воздух нечистые на руку коммерсанты, враждующие между собой криминальные авторитеты, отказавшиеся платить мзду рэкетирам предприниматели. Ни к одной из этих категорий Синицын отнести себя не мог, тем не менее он сразу понял: убить собирались именно его. Четко работавший мозг ученого подсказал: все это таинственным образом связано со вчерашним случаем в пойме Истры.

Словно подтверждая его догадку, из двора медленно выехал зловещий, лоснившийся черной эмалью «мерседес», который впервые Синицын увидел вчера ночью.

Озаренный внезапной догадкой, Синицын быстро запер гараж на висячий замок и бросился в дом. Из окон и с лоджий на него смотрели потревоженные взрывом люди. Звонить в милицию Синицын не стал. Он схватил магнитофон и включил его.

Глухую тишину комнаты разбила заливистая трель: «фью-ить, трр-юп-юп…» И вдруг, заглушая пение соловья, сильный мужской голос сказал:

— Разговор длительный, генерал…

Слушая беседу, Синицын все больше испытывал чувство страха. Он даже вздрогнул и оглянулся: не слышит ли кто еще, когда магнитофон выдал слова: «Для этого нужен диктатор».

Было ясно: он случайно прикоснулся к тайне и это не прошло мимо внимания тех, кто ее охранял. А тайна такая, что стоит жизни.

Магнитофонная запись окончилась. Теперь было слышна только шипение пустой ленты, а Синицын все сидел, бессильно свесив руки вдоль тела, и скорбно думал: «Вот и отпели для меня соловьи». Фраза была явно чужая, где-то когда-то прочитанная, но он ощущал ее как свою, выстраданную, пережитую.

Нужно было искать помощь и поддержку, но где и у кого? Внезапная мысль сразу принесла облегчение. Надо звонить Жоре Климову. Они вместе учились в школе, не прерывали дружбы, хотя занимались разными делами: Синицын — наукой, Климов служил в ОМОНе.

Звонок оказался удачным: Климов был дома и снял трубку сам.

— Жора, привет! — сказал Синицын. — Ты не на службе? Мне повезло.

— А мне нет, — сообщил Климов унылым голосом. — Царапнуло тут меня при последнем выезде. В руку. Сижу дома. Лечусь.

— Я к тебе приеду?

— Валяй, Валер, буду рад.

В Отрадное, где жил Климов, Синицын добрался без приключений. Ехал, все время оглядывался: нет ли хвоста. Ничего подозрительного не заметил. По дороге не вынимал руки из кармана — сжимал кассету.

Климов встретил его у двери. Правой рукой он поддерживал левую, перевязанную бинтами.

— Ты весь какой-то взъерошенный, профессор, — сказал Климов. — Что случилось?

— Сейчас узнаешь.

Они прошли в комнату.

— Дай магнитофон.

Вставив кассету в приемник, Синицын нажал клавишу.

— Слушай.

Комнату заполнили радостные захлебывающиеся звуки соловьиного пения: «юп-юп-еп-еп!»

Климов вскинул брови и улыбнулся:

— Разыгрываешь?

— Ты слушай, слушай.

И снова, заглушая пение соловья, громкий голос произнес фразу, уже знакомую Синицыну:

— Разговор доверительный, генерал. Если вы к нему не готовы, вернемся к машине и уедем…

Они прослушали пленку до конца. Климов за время, пока работал магнитофон, несколько раз вставал, прохаживался по комнате, снова садился. Тер рукой шею, морщился, словно в квартире воняло чем-то нехорошим. Когда запись окончилась, он посмотрел на Синицына в упор.

— Надеюсь, это не все?

— Еще бы.

Синицын рассказал о черном «мерседесе», о взрыве, который уничтожил его машину, о воротах сарая, спасших ему жизнь…

— Ну, профессор, скажу прямо: влип ты в дерьмовое дело.

— Может, пойти с ним в милицию?

— Лучшего не придумал?

— Нет. Или на Лубянку? В федеральную контрразведку?

— Ты даешь, Валера! — Климов хотел ткнуть его кулаком в плечо, но тут же опустил руку и сморщился. На резкое движение рана отозвалась мучительной болью. Климов сдержал стон, стискивая зубы.

— Мати мити их всех разом!

Отдышавшись, уже спокойно, без резких движений, заключил:

— Какая милиция? Какая Лубянка? Милый мой, это все одна лавочка! Куда ни сунешься — одна беда. По такому случаю белоруссы говорят так: хоть сову об пень, хоть пень об сову — все равно сове больно.

Он встал.

— Погоди, сейчас соберу на стол. Все равно дет у тебя издох, так что посидим, поговорим. Гости у меня не часто. Да и пока жена уехала к теще…

Вскоре на столе появилась бутылка «Столичной», закуска домашнего приготовления: соленые огурчики прошлогоднего засола, патиссоны, колбаска, неизменный хлеб — белый и черный.

Они сели за стол. Выпили по первой рюмке молча. Без тостов и слов, только чокнулись, услаждая слух тонким звоном стекла.

— Так почему ты не советуешь искать помощи у органов? — спросил Синицын, отойдя от переживаний первого глотка.

— Потому, Валер, что ты плохо разбираешься в колбасных обрезках.

— Тогда просвети неученого. — Синицын не скрыл обиды.

— Ты в бутылку не лезь, — успокоил его Климов. — Я не собираюсь тебя учить, как отличить воробья от галки. Не сомневаюсь, в этом дашь сто очков вперед. А вот в государственных переворотах ты, мой дорогой профессор, как теленок на льду: копыта врозь и пузом о землю.

— Я серьезно: просвети.

— В любом заговоре, если его организуют не студенты, должны принять участие военные, и не солдатики, а генералы. Это раз. Должны быть люди из органов безопасности. Не обойдешься без политиков, близких к нынешней власти. И, наконец, нужны те, кто обладает деньгами. Не нашими с тобой, Валера, а миллиончиками. Долларов.

— Что из этого вытекает?

— Очень многое. Ты несешь сообщение на Лубянку. Там его фиксирует старательный клерк и пускает к начальству бюрократическим путем — снизу вверх. На какой-то ступеньке, может, даже на самой верхней, сидит человек, причастный к этому заговору. Как он поступит с твоей информацией? Не знаю. А вот что будет с тобой, даже гадать не надо.

— А если передать в охрану президента?

— Ты считаешь, там только и думают о том, как сберечь пупок нашего Медведя?

— Почему пупок?

— Потому что в нашем президенте ничего лучшего нет — ни его голова, ни мозги пупка не стоят. Вот и не уверен, что и в охране нет причастных к заговору. Медведь не вечен, уйдет, свалится — всю его челядь сметут с арены сраной метлой. А никому из них уходить не хочется.

— Ты так говоришь, словно вхож в эти кухни.

— Я знаю одно — страсть к власти нисколько не слабее секса. Почему? А все очень просто, — Климов налил водку, но уже не в рюмку, а в фужер, взял его за тонкую ножку (сожми пальцами посильнее — разом хрустнет), приподнял, посмотрел на просвет, выпил со вкусом, плотоядно крякнул и на миг блаженно прижмурился. — Ты думаешь, когда от мужика уходит жена или любовница, он страдает от любви? Как бы не так, профессор. Всему виной уязвленное мужское самолюбие: меня, такого сильного, умного, крепкого, красивого, такого/ лихого в постели, она вдруг променяла на сморчка в очках] которого я могу одной левой… Кто знает, может быть, он бы эту бабу через месяц бросил, и она уже догадывалась об этом и ушла сама, чтобы не терпеть унижения, но в его глазах это ничего не меняет. Он страдает, он полон желания мести…

— Жора, — сказал Синицын и наполнил фужер клюквенным морсом. — Ты ушел от темы. Мужики, бабы — это отно-| шения ниже пояса. Вернись к политике.

— Я и говорю о политике. Любой, кто оказывается у власти, вступает в сексуальные отношения с обществом — насилует его, ставит то в одну, то в другую позу, валит на спину, переворачивает на живот. При этом верит, что народу нравится, когда его насилуют, катают со спины на брюхо, зажимают в углы и тискают… А теперь, Валера, давай лучше выпьем. Разбередил ты мне душу вопросами.

Климов взял бутылку «Столичной» и стал наполнять рюмки. Он сидел за столом массивный, уверенный в правильности своих суждений, но Синицын угадывал невысказанную тоску в его глубоких голубых глазах.

Они чокнулись, выпили. Огурчики на закусь Синицыну нравились. Подсобное хозяйство у Климовых велось на хорошем уровне и в обществе развитой торговли иностранными сладостями не позволяло русской семье сгинуть от бескормицы.

— Ты все же закончи: почему вчерашние демократы сегодня возжелали диктатуры?

— Потому, профессор, что люди — не стая пернатых. Это в твоем хозяйстве орел жрет мясо и не станет клевать пшенной каши. Или наоборот: воробей, ищущий червяка, не станет когтить барана. Люди потому и люди, что живут не по убеждениям, а по обстоятельствам. Медведь тоже начинал демократом. Теперь сам мечтает о диктатуре.

— Почему?

— Потому, что насилуемым при диктатуре запрещено орать. Демократия пусть самая поганенькая, вроде нашей воровской вольницы, дает возможность прессе пищать: «Насилуют!» Медведю это уже не нравится. Сегодня у него на подозрении все. Его ближайшие друзья, соратники, помощники, даже челядь — от повара до говночиста. Одни могут питать надежды в какой-то момент воткнуть шефу нож в спину, чтобы самим занять его место. Челядь способна переметнуть-ся на чужую сторону. И не с пустыми руками. Потому служба безопасности следит за всеми, даже самыми-самыми. Если то бывает выгодно, подкидывает компромат на того или иного соратника.

— Это же пауки в банке! — воскликнул Синицын.

— Ты что, раньше не догадывался? Я тебе сейчас расскажу, как завоевывается доверие вождей, ты ахнешь. В сорок первом году, в самый разгар войны, когда немцы стояли под Москвой, ребята из ведомства Берии отобрали двух солдат-зенитчиков. Их батарея стояла на крыше правительственного дома рядом с кинотеатром «Ударник». Естественно, для особого задания комиссар батареи назначил самых лучших, самых надежных. Их увезли на Лубянку. Там объяснили задачу: надо проверить бдительность охраны Кремля. Будете под видом военного патруля слоняться по Красной площади. У вас винтовки и холостые патроны. Обстреляйте первую же машину, которая выедет из ворот на площадь. Что могли ответить красноармейцы? Угадал: сунули копыто под козырь и рявкнули: «Есть!» В тот же день охрану Кремля предупредили: «Возможен террористический акт. С бандитами не церемониться. Живыми не брать!» Дальше пошло как по нотам. Из Спасских ворот выехала машина Микояна. Исполнительные зенитчики шмальнули по ней из двух винторезов. Из ворот вылетел усиленный отряд автоматчиков. Открыли огонь на поражение. Загнали «террористов» в Лобное место и закидали гранатами…

— Жуть, — сказал Синицын. — И для чего все это делалось?

— Как для чего? В тот же день товарищ Берия доложил лично товарищу Сталину, что на его товарища Микояна напали террористы. Но служба охраны товарища Сталина действовала решительно и жестко. «Харашо, Лаврэнтий, — верняком сказал отец народов. — И впрэдь крэпи бдытелност на порученном тэбэ участке. Я думаю, целились в Микояна, хотели попасть в мэня. Верно?» Щедрой рукой отличившимся вождь отсыпал награды — ордена и медали. Ты думаешь, профессор, сегодня служба охраны президента не способна на такое?

— Слушай, Жора, а если заговор…

— Кончай. Ты задаешь мне вопросы так, будто я только и занимаюсь, что расследую заговоры. На это есть другие. Мое дело — подставляться под пули.

— Но ты же ОМОН…