— Один из этих лоботрясов — его высочество? — Адобекк быстро подошел к остальным. Полы его одежды развевались, свет лампы скользил по золотым и серебряным нитям вышивки.

Талиессин все так же молча спешился и забрал у Адобекка лампу. Повернувшись к своим спутникам, принц проговорил:

— Мегинхар отведет лошадей в конюшню. Где у вас конюшня, любезный?

Вопрос был обращен к Адобекку. Тот чрезвычайно вежливо ответил:

— За четвертой стеной, ваше высочество.

— Вот и хорошо, — сказал Талиессин равнодушным юном. — Чем дальше от нас будет Мегинхар, тем лучше — учитывая обстоятельства. Ничего, прогуляешься. Проветришь одежду. Привяжи лошадей.... и оставайся на конюшне. Если лошади согласятся тебя терпеть, разумеется. Полагаю, там найдется какая-нибудь вода... — Принц сморщил нос.

Мегинхар машинально провел рукой по своим влажным волосам. Поднес ладонь к лицу, понюхал, содрогнулся и пробормотал тихое проклятие, адресуя его хозяину дома.

Талиессин, впрочем, явил обычное свое безразличие к бедам, постигшим его приближенного. Как ни в чем не бывало он обратился к Адобекку, который изо всех сил хмурил брови:

— Господин королевский конюший, прошу предоставить нам ночлег.

— Ладно уж, — проворчал Адобекк. — Но учтите, я потребую объяснений!

— Да как хотите, — равнодушно ответил принц. — Можете требовать, на здоровье...

И первым вошел в дом.

Адобекк устроил его высочество в комнате, которая некогда принадлежала Эмери. Впервые в жизни Эмери отправился в путь, оставив свои клавикорды дома. Старший брат не представлял себе жизни без музыки. Громоздкий инструмент всегда сопровождал его, куда бы он ни направился. Теперь клавикорды дремали в комнате, и казалось, что Эмери совсем недавно вышел за дверь — и скоро вернется.

Принц быстро оглядел комнату, поставил лампу на стол и принялся срывать с себя одежду — торопливыми, лихорадочными движениями. Бросив ее на пол, метнулся к чашке для умывания. Плеснул себе в лицо воды, несколько раз резко вдохнул и выдохнул, после чего вскочил на кровать, завернулся в одеяло и упал как подкошенный.

Следовало заснуть как можно скорее, чтобы эта ночь осталась позади. Утром многое разрешится. Утром он, по крайней мере, сможет увидеть глаза своих спутников. И хриплые голоса сплетников с окраины перестанут эхом отдаваться в его ушах.

* * *

Свиту принца Адобекк устроил в кухне, где только сегодня утром постелили на пол свежую солому. Молодые люди не возражали. Лишь бы передохнуть до утра, а там можно будет вернуться во дворец и привести себя в порядок. К тому же спорить с Адобекком было небезопасно.

Ренье решил ночевать с остальными. Ему не хотелось сейчас объясняться с дядюшкой. И тем более — демонстрировать ему свои синяки и шишки. Быть бесславно побитым в трактирной драке — увольте!

Огонь в кухонном очаге едва теплился: прислуга всегда оставляла на ночь горячие угли, чтобы можно было в любое мгновение раздуть их и согреть для господина Адобекка воду или молоко: у королевского конюшего случались самые неожиданные капризы.

В неверном теплом свете Ренье увидел своих товарищей: Госелин сидел, подтянув колени к подбородку, а Агилон почти совсем закопался в солому, подгребая ее себе под бок. При появлении Ренье они оба дружно уставились на него.

— Удобно вам? — спросил Ренье.

— А что, твой дядя и тебя сюда изгнал? — осведомился Агилон. — Я уж думал, ты будешь ночевать у себя в детской.

Ренье махнул рукой.

— Не хотел с ним объясняться. Он странный человек.

— Вот уж точно, — проворчал Госелин.

— Устроил принца — и ладно, — добавил Ренье, усаживаясь рядом с Агилоном.

— Кстати о принце, — заговорил Госелин, — мне кажется, я пропустил что-то важное. Что случилось на постоялом дворе?

— Обычная драка. — Ренье махнул рукой и показал на распухший висок. — Лично мне досталось. Ему — еще не знаю, не имел возможности рассматривать.

Все трое помрачнели, переглянулись. Агилон высказался:

— Если у его высочества хотя бы вполовину так распухла рожа — королева продаст нас в рудники своему родичу герцогу.

— Полагаю, до этого не дойдет, — с самым серьезным видом возразил Госелин. — В намерения ее величества не входит усиление северного герцогства.

— Откуда такая уверенность в своих силах? — возразил Агилон. — Нам хоть какое дело поручи — что угодно развалим, не то что рудники.

— Следить за принцем — труднее, чем долбить кайлом скалы, — заявил Госелин.

— Вот и попробуем сравнить, — заключил Агилон с видом полной покорности судьбе. И обратил взор на Ренье: — Из-за чего там все случилось?

— Нет, это лучше вы мне скажите, где вас так долго носило? — взорвался Ренье.

— Неважно... Мы ведь успели вовремя, — махнул рукой Агилон. — Кто начал драку?

— Разумеется, принц, — ответил Ренье.

— Ну разумеется! — Агилон вложил в эти слова столько иронии, сколько сумел в себе отыскать.

— Нет, в самом деле! — сказал Госелин. — Почему он разозлился?

— Потому что болтуны и сплетники назвали наследника престола ублюдком и выродком, — ответил Ренье. — Они говорили о том, что кровь Эльсион Лакар — отрава, а сами Эльсион Лакар и особенно их отдаленные потомки — неполноценные существа.

Госелин молча отвернулся, Агилон, напротив, слушал жадно: ему всегда нравились сплетни, и чем грязнее, тем приятнее они щекотали воображение. Он поднял брови с нескрываемой насмешкой:

— И что же во всем этом так возмутило принца?

— Не знаю... — признался Ренье. — Все. Возможно, то, что они говорили о его матери.

— А что они говорили о ней? — тотчас спросил Агилон.

Ренье покачал головой.

— Не могу повторить. Неважно. И еще — что принц не мужчина... и не женщина... вообще — никто. Извращенец.

Он поднял глаза на Агилона почти робко — не сомневаясь в том, что тот хотя бы покраснеет. И уж в любом случае признает за принцем право на негодование.

Но ничего подобного не случилось. С лица Агилона так и не сошла ироническая улыбка.

— А разве это неправда? — осведомился он как ни в чем не бывало.

Ренье тихо переспросил:

— Что — неправда?

— Что принц — извращенец, что он не может иметь близости с женщиной... Это же правда.

Ренье чуть раздул ноздри; у него разом онемели скулы и губы — он не мог выговорить ни слова. Агилон заметил это.

— Что ты фыркаешь? — повторил он. — Говорю тебе, это чистая правда. Он потому и издевается над нами... Мы — полноценные мужчины, мы — люди, а он даже не Эльсион Лакар. Ты же видел его кровь!

Ренье машинально кивнул. Талиессину не раз доводилось пораниться на глазах у своих придворных, и каждый раз они, не в силах побороть любопытства, смотрели, как кровь вытекает из рассеченной кожи: ярко-красная, чуть более жидкая, чем у обычных людей. И каждый раз им приходилось прикладывать усилие, чтобы не поддаться искушению, не обмакнуть в эту кровь палец, не облизать ее, не подобрать в платок, чтобы потом закопать у себя в саду и проверить — не станут ли гуще расти травы, не улучшится ли сорт садовых роз, не окажутся ли яблоки слаще или крупнее.

Ренье не сомневался в том, что Талиессин знает об этом. Не может не знать. Потому и презирает их так откровенно.

— Он сам виноват в том, что люди считают его извращенцем, — безжалостно продолжал Агилон. — Если уж довелось уродиться... таким, то, по крайней мере, мог бы делать вид...

Ренье поднялся на ноги.

— Как же вы можете служить ему, если считаете его неполноценным? — спросил он.

Агилон пожал плечами, а Госелин хмыкнул.

— Кто же отказывается от придворной должности! Ты ведь тоже не отказался.

Ренье провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Неожиданно Агилон расхохотался.

— А ведь он верит! — воскликнул он. — Верит во всю эту дребедень насчет эльфийской крови! Он же от чистого сердца...

Теперь смеялись уже оба. Ренье смотрел на них широко раскрытыми глазами, а они давились хохотом, кашляли, задыхались и снова принимались хохотать, пока их не начало тошнить.

Наконец Госелин произнес:

— Сразу видно, что ты провинциал, Эмери. Тепличное растение из академических садов. Ее величество королева — по крайней мере прекрасная женщина, и здравомыслящим людям абсолютно безразличен способ, которым она поддерживает свою власть. Но он... Ты же встречаешь его каждый день — неужели до сих пор не заметил очевидного?

Ренье медленно закрыл глаза. Сомнение вошло в его сердце, но вместо того, чтобы заполнить его, напротив, опустошило: там, где только что цвели сады, образовались бесплодные песчаные равнины. И по этой пустоте Ренье опознал тщетность и ложь своих сомнений и попытался отринуть их.

— Я не знаю, — сказал он, не желая посвящать собеседников в свои мысли.

— Ну так знай, — объявил Агилон и растянулся на соломе поудобней. — Происходящее лишено смысла. Королевству когда-нибудь понадобится другой наследник. Разумеется, — прибавил он, — это вовсе не означает, что мы намерены участвовать в каком-нибудь идиотском заговоре против правящего дома. Нет, мы будем служить ему — как умеем, честно. Только в этом все равно нет смысла. Лично я не в состоянии поверить в то, что обесценилось еще несколько поколений назад. — Он приподнял голову и дружески улыбнулся Ренье. — Ну что ты так помертвел? Ничего страшного не происходит. Просто не стоит позволять себе обольщаться, чтобы потом не впасть в разочарование.

Глава вторая

РАДИХЕНА

Радихена родился в деревне — одной из тех, что принадлежали семье королевского конюшего, господина Адобекка. Отсюда до старинного замка семьи Адобекка было не менее дня пути, если ехать верхом, постоянно подгоняя лошадь.

С высокого холма, залитые безжалостным полуденным солнцем, видны были крыши домов и бледно-зеленое, как бы подернутое дымкой, море колосьев. Во всем мире царила тишина, только высоко в небе тонко пела невидимая птица. Летний жар пробегал по полю, заставлял далекий ручей слепить глаза внезапными вспышками ртутного света.

Сразу за домами начиналась большая роща, где росли апельсиновые деревья, и сборщики урожая, приложив лестницы к стволам, осторожно брали полной горстью спелые плоды — точно прикасались к женской груди.

Большой реки возле деревни не было — только ручей; однако воды хватало, и всякий здешний колодец исправно показывал дневные звезды тем отчаянным молодчикам, что решались спуститься в ледяные влажные колодезные недра, превратив в челн разбухшую бадью для подъема воды.

Как-то раз и Радихена забирался в колодец. Он пытался добыть дневную звезду для Эйле. Он хотел, чтобы Эйле перестала наконец на него сердиться.

Радихене было восемнадцать лет, а Эйле — семнадцать. И летнему солнцу было в том году тоже не больше семнадцати лет — оно горело весело и ровно.

Родни у Радихены не было никакой, кроме дядьки, никчемного пьяницы пастуха Олона; а у того, по слухам, под нетвердой рукой ходила не только скотина, которую он выгонял на старый кочковатый луг далеко за ручей, но и несколько беглых, таких старых и никудышных, что прежние хозяева давно перестали их разыскивать. Все вместе они валялись на солнышке или, если совсем начинало припекать, под кустом в тенечке, а мальчишка приносил им поесть и добывал выпивку.

Радихена якшался с этими пропащими людьми с самого детства. Он привык к их красным рожам, клейменым лбам и долгим, причудливым речам, которые плелись и вились, но никогда ничем не заканчивались. Остановится, бывало, такой человек на полуслове, пустит по всему лицу задумчивые морщины, глотнет из мятого бурдючка и скажет в заключение: «Не помню уж, к чему все это!»

В памяти мальчика смешались обрывки длинных, странных историй и собственных снов. Слухи и сплетни, приносимые из деревни, превращались в затейливые фантазии, а солнце все ярче горело над деревней. И вот в один из таких дней, когда полдень растянулся почти на целую вечность, а воздух наполнился мерцающими видениями, Радихена увидел Эйле, дочку старосты.

Конечно, он и раньше встречал Эйле. Это происходило не менее ста раз за год. Эйле сплетала волосы в тонкие косички и закручивала их в тугую прическу, так что казалось, будто у нее вся голова обмотана витыми растрепанными бечевками. Эйле носила ветхие рубахи своих старших братьев и длинные юбки матери, подвязывая их у талии, чтобы не спотыкаться. У Эйле были тонкие, почти всегда босые ножки, а личико серенькое из-за загара, веснушек и пыли.

Такой была Эйле до тех пор, пока солнцу над ее окошком не исполнилось семнадцать лет. И тогда что-то произошло с младшей дочкой старосты, она распустила и вымыла волосы и подвязала их вышитой лентой, а вместо мальчишеских обносков надела длинное белое платье с плетеным пояском. Ее ноги налились силой и больше не скакали по земле, точно норовя уколоть ее остренькими пяточками, но приникали к ней с каждым степенным шагом.

Вот это-то и увидел Радихена, когда возвращался вечером с поля, на котором работал ради своего господина, королевского конюшего Адобекка, а Эйле отходила от колодца с полными бадьями воды.

А Эйле тоже заметила Радихену, потому что он был рыжий. К концу лета солнце съедало почти весь красный цвет, и волосы становились ярко-желтыми, в цвет соломы, но в ту пору лето еще только начиналось.

— Привет, Радихена, — сказала Эйле и, улыбаясь, пошла дальше. И бадья покачивалась на ее коромысле.

«Лучше бы она взяла нож и ударила меня в сердце», — сказал себе Радихена, и ему стало так весело, что он позабыл и вечер, и голод, и усталость и побежал прочь, за холмы, за ручей, на пастушье поле, где спали, напившись краденым вином, беглые крепостные чужого господина.

Услыхав в неурочный час чьи-то быстрые шаги, пьяницы проснулись и засуетились, забарахтались под своим кустом.

— Да кому вы нужны! — сказал Радихена, хохоча.

— А, это ты, — пробормотали они. — Что ты скачешь, как козел? Сущий ты дурак.

Радихена улегся рядом с ними, уставился на звезды, прикрывая то один глаз, то другой. Небо забавно изменялось, повинуясь его подмаргиванию, и в конце концов у Радихены закружилась голова. Он стал думать о том, об этом и наконец заснул.

Через несколько дней пропали краски, которые Эйле растирала сама для своего рукоделия. Многие женщины в деревне умели делать одежду, но занимались этим только зимой, когда не было работ в поле. Но староста, господин Калюппа, берег свою младшенькую дочку, в поле ее не выгонял — пусть шьет и вышивает вволю. У господина Калюппы имелись собственные тайные мысли насчет Эйле, о которых никто не знал, пока не настало время.

Когда пропали краски, зеленая, красная и желтая, Эйле промолчала, потому что. не хотела, чтобы кого-нибудь нашли и наказали. Она просто пошла в лес и собрала там подходящие травы, чтобы выдавить из них сок и сделать себе новые краски. А Радихена был в поле и видел, как Эйле идет в лес. И по ее походке он понял, что она сохранила случившееся в тайне, и от этого ему сделалось жарко.

Пастух был пьянее обычного и оттого не заметил странности. А точнее сказать, заметил, но решил, что ему привиделось. Того же мнения были о себе и его друзья. Те лишь время от времени жмурились и трясли головами, но ничего не говорили, боясь, как бы их не сочли сумасшедшими. А Радихена помалкивал и посмеивался.

И только сама коза, выкрашенная в три цвета, имела вид одновременно смущенный и вызывающий. Она хорошо понимала, что с ней что-то не так, но рассчитывала на уважение со стороны хозяев. Стояла у ворот дома старосты, мекала, трясла бородой и глядела не мигая желтыми бесстыдными глазами.

Господин Калюппа только ахнул, его жена отказалась доить поганую тварь, и кроткая Эйле, краснея, сама паялась за это дело. Коза в полутьме сарая коротко мекала, как будто хихикала. Эйле убрала подойник, погладила твердый, жесткий козий лоб. Наступила темнота, и в душу Эйле тихо вошло теплое, спокойное ожидание. Она осталась в сарае.

— Эйле! — прошептал голос от маленького оконца.

Эйле подбежала, выглянула и едва не столкнулась с Радихеной. Он стоял у сарая и улыбался. Звездный свет плясал на его волосах.

— Ты что? — спросила она.

Коза опять захихикала и лягнула что-то невидимое.