Полнолуние

Ободряющий смешок, как просыпанный на пол горох, пробежал по компании, и Нюра, бросив стряпать, высунулась в дверь, боясь что-нибудь пропустить.

— Председатель у нас творческий.

— Это неплохо.

— Но творчество его боком выходит.

— Отчего же?

— Начальство районное в газете протягивает. Частушки пишет.

И опять смешок, и опять подтрунивание.

— Название колхозу не изменили?

— Не, то же — «Среди вольных степей». Натощак не выговоришь.

— Вас бы мы с удовольствием взяли в председатели. Законно, — сказал Захар Наливайка. — Только без «Волги», бричку дадим, чтоб из колхоза быстро не умотали.

— В жизни не ездила на легкаче, — сказала Нюра, ставя на стол шипящую, пузырчатую, с запекшейся корочкой яичницу, и вкусный запах распространился но комнате.

— А почему не ездила, ты знаешь? — сказал Захар, глотая слюну. — Потому, что ты с командировочными не ладишь.

Парни дружно захохотали. Смеялась вместе с ними и Нюра, простодушная и необидчивая девушка.

— А Елена?.. Вот фамилию забыл, — спросил Бородин, присаживаясь к столу. — Есть у вас такая?

— Елен много. С десяток наберется. Какая это? — Нюра облокотилась на краешек стола, подперев ладонью подбородок, и с любопытством разглядывала Бородина.

— Синеглазая. Вроде теперь зоотехник у вас.

— А, приемная дочь дяди Филиппа!

— Сайкина? — удивился Бородин.

— Его, его. До сих пор на карагаче, — заметил Захар с ухмылкой, и Бородин тут же переменил разговор: показалось неприличным расспрашивать про Елену, которую он вчера случайно увидел в райкоме. Поднимался по лестнице наверх, в свой кабинет, а навстречу девушка с таким поразительно знакомым лицом, что Бородин остановился и проводил ее пытливым взглядом. Красивый небольшой рот, прямой нос и редкой синевы глаза, которые, увидев раз, уже никогда не забудешь. «Боже мой, Лида!..» Бородин похолодел, а девушка, недоумевая, прошла мимо, потом оглянулась с растерянной улыбкой. «Это, конечно, не Лида», — подумал он, когда девушка уже скрылась за деревьями сквера, что был напротив райкома. У него отлегло от сердца: Лида была намного старше.

«До чего же похожа!» — думал Бородин, входя к себе в кабинет. Весь день он был под впечатлением встречи на лестнице, из окна поглядывал в сквер, на желтую, устланную толченым ракушечником дорожку, на густые темно-зеленые кусты сирени, ожидая, что они вот-вот раздвинутся и снова покажется девушка с дорогими ему чертами лица. Почему-то в родных местах Лида вспоминалась юной, той наивной и доброй девчонкой, с которой он провел на хуторе детство, а не городской, ничего уже не сохранившей от праведной юности.

— Далеко правление? — спросил Бородин, поблагодарив Нюру за яичницу и вставая из-за стола.

Правление было в центре хутора, и парни вызвались проводить земляка.

— Есть там кто-нибудь в эту пору?

— Каждый день заседают до полуночи, итоги какие-то подводят, — сообщил Захар Наливайка, насмешливо глядя в глаза Бородину. — Вы, наверно, насчет комсомольской работы приехали, Василий Никандрович?

— Это почему же?

— Да молодыми кадрами интересуетесь.

Захар плутовато прищурился, и трудно было понять, шутит он или спрашивает всерьез.

— Вообще-то я хотел побывать на комсомольском собрании. Когда состоится?

— Доклад никак не подготовит Цымбал, командир дружинников. Не смотрите. Тут его нет. По служебным делам отлучился. — Захар прищурился еще плутоватее.

2

Саша чувствовал, что уснуть не сможет после стольких неудач в один вечер. Дома он поужинал, накинул на плечи брезентовый плащ и пошел на речку проверить переметы, поставленные днем. Взялись на крючок два горбыля, как здесь называли помесь сазана с карпом. В последнее время эта рыба бралась плохо, перевелась, и Саша обрадовался улову. Он бросил горбылей подальше от берега в траву. На другом перемете сидела щука, польстилась на ракушку. Щук в хуторе считали третьестепенной рыбой. В реке их развелось пропасть, наверное, поэтому и горбылей стало меньше. Саша размотал леску на бамбуковом удилище, подцепил на крючок живца и бросил в воду. Конец удилища воткнул в землю, а сам прилег рядом, в траву, поглядывая на стеклянную банку с водой, просвеченную лунным светом, в котором загорались и потухали, точно фосфорные, пескари и верхоплавки. Они были выловлены сачком у моста, между старыми, прогнившими и ослизлыми сваями. Верхоплавку Саша обычно цеплял на крючок за спинку, а пескаря за ноздрю. Поводок короткий, метровый, так что в воде хорошо видно, как живец вначале пошел в глубину, потом юркнул в одну, другую сторону, пытаясь освободиться от крючка, но, всякий раз одергиваемый поводком, как уздой, закружился на месте. Вскоре он, обессиленный, всплыл вверх пузом, полежал немного и снова начал безуспешный бег на крючке.

Вода в камышовой прогалине была тихая, прозрачная, лишь время от времени набегал ветерок, и тогда лунная дорожка дробилась и сверкала. Водоросли вытянулись по течению, как распущенные длинные женские волосы, и чудилось, что вот-вот мелькнет под водой белое тело русалки с рыбьим хвостом, вынырнет где-нибудь на середине реки и Саша услышит грустную песню о потерянной любви. И только он подумал об этом, как у камышей буруном завертелась вода, сильно дернуло леску. Уже не видно живца, и, перекосившись, бурля воду, поплавок стремительно понесся от берега, исчез в темной глубине. Неужели щука? Хоть Саша и знал, что в Иве крупные щуки не ловились, попадались больше щурята, рыбина показалась огромной, чуть ли не с крокодила. В эту лунную теплую ночь все выглядело необычно. Всплыви сейчас взаправдашний крокодил, Саша не удивился бы. Дрожа как в ознобе, он схватил удилище, весь подался вперед, вытягивая руку, попуская леску, чтобы рыба поглубже заглотнула крючок, и, когда леска запела, казалось готовая вот-вот лопнуть, Саша подсек рыбу и почувствовал в руке живую, упирающуюся тяжесть, и сердце замерло в охотничьем азарте. Удилище согнулось почти углом, того и гляди переломится, но Саша не спешил, сдерживал себя, только вспотел от волнения и осторожно вел рыбу к берегу, вот уже в руке конец удилища, вот уже леска. И надо же было в такой момент кому-то подкрасться сзади и закрыть ладонями Сашины глаза.

Леска выпала из рук, удилище зашуршало по траве, скользя в воду, и Саша едва успел наступить на него ногой. Оглянулся и узнал Варвару.

— Уйди! — Он грубо оттолкнул ее, нагнулся, но леска уже была невесомой. Оборванный конец, подхваченный течением, всплыл на поверхности реки.

— Не огорчайся, Санечка. У тебя вон сколько щурят, на две ухи хватит.

Варвара потрогала носком сапога темноспинную рыбу с коричневыми крапинками по брюху, с зубастым утиным носом. Еще штук пять лежали разбросанные вокруг по росистой траве.

— О, да тут и горбыли!

— Тебе чего нужно?

Саша сматывал обрывок лески, на Варвару не смотрел.

— Давно не виделись. Соскучилась… — Но Варваре, видно, было не до шуток, голос изменился, в нем почувствовалась тоска: — Саша, почему ты ушел?

Саша не ответил, поднял с земли стеклянную банку, выплеснул живцов в речку, стал собирать в сачок рыбу.

— Мне бы парочку. Ухи захотелось.

Саша разделил пополам улов. Варвара засуетилась, подцепила рыбу за жабры пальцами и держала на весу, растопырив руки.

— Вот спасибо тебе, Санечка! — нараспев, по-цыгански запричитала она, и Саша поразился, как она была в это время похожа на цыганку: и смуглым лицом, и смоляными глазами, но больше всего назойливостью.

— А я тебя заметила из красного уголка, — сказала Варвара. — Все разошлись, остались мы вдвоем с Нюрой. Я гляжу в окно и вижу на берегу человека. Думаю, не мой ли Санечка? Так и есть.

Они шли тропинкой, сквозь заросли камыша, и скрылись в нем совсем. Сашин брезентовый плащ шуршал, ерзал по камышу, с треском ломались под ногами примятые стебли. Варвара смотрела на сутулую фигуру— Саша шел впереди. В одной руке он держал сачок, отвисающий под тяжестью рыбы, в другой — удилище, которое то и дело цеплялось за камыш, и Саша поднимал его торчком, как пику. Как никогда прежде, близким, родным увидела Варвара этого долговязого парня в плаще. Ей почудилось, что она — это не она и Саша не Саша, а какая-то незнакомая пара влюбленных. Для них поссориться — крепче полюбить друг друга. И уже ничего не надо было Варваре, только бы всегда, везде быть рядом с Сашей, жить в мире и согласии при доме, при хозяйстве, обзавестись детишками, как примерные муж и жена. Чего еще надо человеку?

У моста Саша остановился:

— Мне направо. Пока.

— Санечка, что я тебе хочу сказать…

Саша на Варвару не смотрел, глаза его были строги, брови сердито топорщились.

— Давай помиримся, а? Что нам с тобой делить? — проговорила Варвара не своим голосом, видно, сильно волновалась. Саша не ответил, пошел под гору, к хутору. Но Варвара догнала его, поймала за полу плаща:

— Хоть выслушай. Не такая уж я пропащая, как ты думаешь.

— Ну что?

— К нам в красный уголок заходил Василий Никандрович, новый секретарь райкома, довольный остался.

Саша ожидал, что она еще скажет, в душе усмехаясь: «Цыганка, истинная цыганка!»

— Ушел Василий Никандрович, а я думаю: барды бы на ферму со спиртзавода, сейчас там сезон, этого добра с избытком. Раньше привозили по две цистерны в день, каких свиней добрых откармливали, помнишь?

Саша снова в душе посмеялся над этой хитростью: заинтересовать его «деловым» разговором.

— Ну ясно. Подскажу председателю, — сказал он.

— Еще вот что я думаю. Свинарок нас двенадцать человек. Народ неорганизованный, работает кому как на душу ляжет. Ты, Саша, пришел бы, побеседовал, а?

Парень посмотрел подозрительно в черные глаза Варвары, и стало жутковато — жутковато оттого, что он не обнаружил в Варвариных глазах радужек, зрачки темнели, как две черничные ягоды, и еще оттого, что не мог пересилить ее упорный гипнотизирующий взгляд. «Ишь как издалека заходит, — думал он. — Только я тебе не щука, на удочку не поймаешь». А у самого по спине пошли мурашки, и вспомнилась одна ночь, проведенная с Варварой.

Саша в тот раз так устал, что ему было не до любви. Он быстро заснул. Среди ночи прокинулся. Не хватало воздуха. Варвара не спала, глядела в потолок, в комнате был полумрак от света в приглушенном приемнике.

— Ты чего зырьки вытаращила? — сказал Саша, сбрасывая с себя одеяло и глубоко дыша.

— На тебя сержусь.

Саша повернулся на бок, но навалилось что-то тяжелое, мохнатое, и он в страхе вскочил, потный, задыхаясь от недостатка воздуха. Не выдержал, спрыгнул с кровати.

— Уходишь? — сказала Варвара, глядя на него черными, без радужек глазами, и Саша, выходя из комнаты, споткнулся о порог, и на улице, пока шел домой, испуганно оглядывался на светлевшее окошко в комнате свинарки…

— Смотрю я на тебя, Варвара, и не верю своим глазам, — сказал Саша, отворачиваясь, шагая в гору. Варвара — следом, торжествуя и радуясь своей выдумке.

— Правда, помоги.

— Ладно, приду как-нибудь на ферму, поговорим.

— Приходи, как отнесешь рыбу. Зачем же откладывать? Придешь?

Саша неопределенно качнул головой.

* * *

Варвара с книгой в руке поминутно прислушивалась к звукам за окном красного уголка и поглядывала на ходики с мордой кота, у которого бегали глаза вслед за маятником. Стрелка подходила к десяти часам, а Саши не было. Занавеска на окне была раздвинута, чтобы издали поняли: на ферме люди. Варвара пристально вглядывалась в дорогу — никого. Книга не читалась, строчки расплывались.

Свинарки, не дождавшись Саши, разошлись, да Варвара только рада была. Осталась одна подружка Нюра, семнадцатилетняя девчонка — дежурная. В юности у Варвары подруги были старше годами, а теперь, с возрастом, почему-то моложе. Она дорожила дружбой с Нюрой и посвящала ее во все свои интимные дела. И Нюра была с нею откровенна. Задав свиньям корм, она зашла в красный уголок, приземистая, плотная, в синем халате, с развитыми не по летам грудями, похожая на Варвару, только ниже ростом. Может быть, поэтому и сдружились, что были схожи.

Нюра села на лавку, подолом стерла с лица пот.

— Не было еще?

— Куда он мог запропаститься, ума не приложу! — Варвара хлопнула по столу книгой, убила муху и сбросила на пол. От этой твари в свинарнике отбою не было. Она развесила на потолке мухоморы-липучки, посыпала подоконники дустом. Вымыла полы, застелила кумачом стол и разложила на нем, как на продажу, всю библиотечку-передвижку. С одного края поставила чернильницу, стопку тетрадей и учебников, чтобы видно было — занимается. А Саша не шел. Варвара все глаза проглядела. В лунном свете дорога просматривалась до самого хутора, и за весь вечер на ней лишь прогремела бидонами повозка — с дойки. Уже луна ушла за крыши, потемнело, и Варвара увидела в окне свое отражение, тревожно-испуганное, искаженное, с приплюснутым носом и наморщенным лбом, как в кривом зеркале. Беззвучно шевелились губы. Лицо странно оживало. Оно то смеялось, то мрачнело. Напуганная Варвара попросила у Нюры зеркальце и, убедившись, что выглядит не так уж плохо, облегченно вздохнула. Оказалось, что это у оконного стекла был изъян. Беспокойство, однако, не оставило ее. Сзади подошла Нюра, обняла за шею:

— Варь, а Варь. За мной все стремает[1] этот… из района. Командировочный. — Нюра, не стыдясь Варвары, доверчиво улыбалась.

— Лысый?

— Он самый.

— Гони ты его в шею. У тебя с ним что-нибудь серьезное было? — Варвара испуганно посмотрела на Нюру.

— Ага. Он меня один раз поцеловал.

— Ну и Нюрка! Разве пара тебе этот командировочный? Подумай!

— Да мне он и самой не нравится. Эх, за кого выходить? — с прихлипыванием вздохнула Нюра. — Мне, знаешь, кто больше по душе?

— Кто?

— Захар Наливайка.

— Тоже еще цаца!

— Нет, Захар чудной. С ним не соскучишься. Помнишь, приезжал зоотехник из района? Захар ему пожаловался: «Кролики перестали нестись. Такие крупные несли яйца и перестали. Я уж и морковкой и ячменем кормил». — «Что за кролики? Где вы их взяли?»— удивился зоотехник. «Привозные. Из Австралии. Мой приятель ездил туда по государственным делам. Подарил один фермер. Яйца несли с кулак, пушистые такие. И как обрезали. Не знаю, что делать. Может, корм не такой?» Заморочил голову зоотехнику, а сам хоть бы улыбнулся. Девчата животы надорвали!

— Стой! Вроде повозка. — Варвара прислушалась.

— За речкой. Не к нам, — сказала Нюра. — Поздно уже. Вряд ли придет… А еще Захар отчебучил, слышь, Варвара? В конторе рассчитывали за полугодие. Очередь большая. Захар подошел, какой-то шальной, и словно про себя говорит: «Висит вниз головой. Второй раз прохожу проулком — висит. Неужели снять некому?» Бабы всполошились: «Кто висит? Где висит?» — «Да на дереве. В саду. Молодой такой. Говорят, из-за любви повесился». Баб как ветром сдуло, ринулись они в проулок. А Захар подмигнул мне: «Получай, Нюра, без очереди!» Ну и Наливайка! Обманутые бабы не обиделись. Вернулись в контору, смеются. А Захар вроде удивился: «Сняли? Догадались наконец. А то неудобно, висит вниз головой». — «Да нешто за ноги вешаются?» — возмутилась какая-то баба, и все как захохочут. Нет, Захар чудной… Ой, ой, десять часов скоро! Мне пора домой.

— Смотри, опоросится свинья ночью, прозеваешь, — сказала рассеянно Варвара, однако не очень возражая против ухода Нюры.

— Я буду наведываться. — Нюра помешкала, видя, что Варвара готова сидеть в красном уголке хоть всю ночь, поджидая своего Сашеньку, и спросила: — А может, ты присмотришь?

— Тише ты, тарахтушка. Так и есть: едут к нам!

Уже ясно было слышно грохотание повозки. Варвара забеспокоилась, засуетилась, поправляя на столе скатерть, прихорашиваясь перед зеркалом.

— Ты, Нюра, ступай к свиньям. Хорошо?

— Ладно, — Нюра понимающе подмигнула.

Варвара сидела ни жива ни мертва. Снаружи, у входа в тамбур, долго возились с дверью. «Да брось ты дверь, пусть открыта!» — нетерпеливо думала Варвара. Наконец брякнула щеколда. Глухо застучали мужские сапоги по земляному полу и гулко но деревянному помосту. В красный уголок вошел Филипп Сайкин.

Варвара уткнулась в учебник хрестоматии: не подходи, не мешай!

Сайкин стоял у порога, нерешительно вертя в руке кнут. Варвара исподлобья метнула взгляд на гостя, буркнула:

— Ты чего?

— Да так. Увидел огонек, вспомнил: сегодня дежуришь.