Филипп Жакоте
Избранное
Внутренняя сила поэзии Жакоте заключается в тесной, прочной связи между возвышенным и страшным, между чудесным и убогим, между красотой мира и страхом человека. Он прозревает выход, приглашает к новому началу и несет гармонию, созвучную нашему времени.
Пьер Морель, бывший посол Франции в России Из книги «СОВА»
(1953)
Ночь — это спящий город огромный, где ветер веет… из далей каких летел к приюту нашего ложа. Июнь и полночь. Ты спишь, меня отвели к берегам безбрежным, лещина трепещет… И слышен зов все ближе, ближе… клянусь, похож на мерцание в чаще, похож на тени те самые, в вихрях первого круга… (О зов летней ночи, о нем так много могу сказать — и твоих глазах…) Но это только птица ночная, сова. Манит к себе в леса предместья… И запах тел на рассвете вдруг обретает привкус тленья, под горячею кожей кость проступает, пока звезды гаснут над перекрестками улиц. * * * Я чужой в этой жизни, и только с тобой говорить бы хотел на иных языках потому что, быть может, ты дом мой родной — мой апрель, из дождинок гнездо в тополях, мой струящийся улей, рассветный каскад, моя Нежность-рожденная-ночью (когда на заре засыпают любовники после услад и какая-то девушка плачет на мерзлом дворе. Ну а ты? в этом городе больше тебя не найти ты не бродишь вдоль улиц, не ищешь ночные пути в этот час я один со всей легковесностью слов помню губы живые…) О зрелость плодов и источник дорог золотых и плющ на влажном стволе… все слова о тебе, о моей невозможной, нездешней земле… * * * Как некоторым нравится в печали покинуть город и блуждать вдали, так я хочу остаться у развалин и рыться там, где тело погребли единое, что было нашим телом на ложе случая, и ликовала страсть (в то время наше небо просветлело, звездою темною, но я ей дал упасть…) Оставить гипс, железо доски с гнилью! Но нет, как пес, зарывшись в след, иду так рою глубоко, что наконец найду желанное — я стану светлой пылью Скелетом, рассыпающимся в прах Затем, что слишком этой встречи жду. * * * ИНТЕРЬЕР Давно пытаюсь с комнатой смириться где я живу, себе кажусь влюбленным случайные предметы, стол, окно в нем каждый вечер новый сад я вижу где сердце певчего дрозда в плюще трепещет и всюду свет, где истончилась тень. Пожалуй, соглашусь, что воздух мягок, что дома я, что будет день погож но только вот в изножии кровати засел паук (приполз себе из сада) его не смог я растоптать; теперь он сеть плетет, в углу подстерегая мой легкий призрак… * * * NINFA В этих садах никогда не иссякнет пение вод — это прачки — иль нимфы каскадов — ведут хоровод, голос мой, увы, не сольется с хором прекрасных, тех, что мимо бегут и меня покидают, бесстрастны, мне остается лишь собирать лепестки увяданья в травах, где все голоса когда-нибудь свяжет молчанье. Нимфы, источники — образы грез сокровенных! Но что иное можно искать в этих местах блаженных кроме голоса девушки светлой? И разве я лгу? вон под деревом пес, воробьи собрались на лугу, возле ивы горящей в огне рабочие землю копают и сладчайшие их голоса окликают из сияния дня… Моя юность и их на глазах высыхает, как выжженный солнцем тростник и ко всем приближается март… Это, верно, не сон снова слышу я голос из давних, минувших времен, самый нежный на свете, долетевший из глуби весенней… — Доминик! я не ждал тебя встретить под сенью Сада этого, рядом с чужими людьми. Ты ли это? — Молчи! Я не та, что была, я давно превратилась в иное… И проходит она, покидая земное, Улыбаясь хозяевам и как река ускользая Этот парк на закате навек покидая Пока солнце теряется там, за гребнем холма… И вот уже пять часов пополудни, зима. ________________ Перевод А. Кузнецовой Из цикла «Леса и воды»
Как ясен в марте лес, волшебно нереален. Еще прохладно в нем и свет почти хрустален. Совсем немного птиц, но, может быть, в подлеске поет кукушка — там, где в светлом блеске боярышник цветет. Дымок взлетает белый искрясь уносят все, что за день прогорело, умершая листва горит живой короной и, познанью учась у забытых путей, в ежевике находишь гнездо анемона — он звезды вечерней светлей. ________________ Перевод А. Кузнецовой Из книги «НЕПОСВЯЩЕННЫЙ»
(1958)
ГОЛОС Кто здесь поет, когда умолкло все? чей голос Негромкий, чистый, начинает песнь такую дивную? в предместье ли, вдали за Робенсоном, где сады под снегом? Иль близко, рядом — он поет, не зная, что слушают его? не торопись понять ведь так же точно начинает день невидимая птица. Можно лишь прислушаться в молчанье. Голос крепнет как ветер марта, что дыханьем свежим наполнил древний лес; он к нам летит не зная горя, улыбаясь смерти… Кто будет петь, когда исчезнет свет? Неведомо. Но голос слышен сердцу, отвыкшему владеть и побеждать. ЗИМА Жильберу Куллю Ведь было же — мои слова летали я видел в небе их! — сверкая и кружась… вели меня в прозрачные пространства… а что теперь? декабрь ледяной меня замкнул, я, безголосый старец, все дальше уходящий в закоулки, угрюмой памяти, — он, если улыбнется то лишь на светлой улице и если вдруг встретит тень с глазами навсегда закрытыми — она сейчас и много лет уже — как ледяной декабрь… о женщина далекая, огонь под вечным снегом, если замолчу кто скажет ей, чтобы она сияла, не исчезая с прочими огнями в лесах-погостах? Кто из мрака путь укажет мне — росистую тропу? Но, отвечая на призыв неслышный, родился в травах предрассветный миг. НЕПОСВЯЩЕННЫЙ Чем старше я, тем больше возрастаю в незнании, чем дальше, тем вернее всего лишаюсь и теряю власть. Мои владенья — заоконный блеск иль оснеженность тихого пространства в безлюдье вечном. Где он, господин, защитник, покровитель и вожатый? Не покидая комнаты своей храню молчанье (тишина-служанка все постепенно ставит на места), жду, что мечтанья лживые исчезнут все до конца. Но с чем останусь я? Что делать смертному? какая сила ему так властно не дает уйти? Что заставляет его остаться и твердить слова в пустом пространстве комнаты? И мне ли судить об этом, жалкому слепцу? Но голос слышен, он приходит вместе с лучами света, различим едва: «Огню подобно, создает любовь свое сиянье только разрушеньем…» ТРУД ПОЭТА Час от часу слабнут глаза — и труд их теперь уже не сновиденье, даже не слезоточенье но взор пастуха, стерегущего ревностно мир, — без него обреченный забвенью. Так у стены, озаренной сиянием лета (или просто память ее освещает) я вами любуюсь среди безмятежного дня, а вы уходите все невозвратней ускользая, теряясь, я тщетно зову, вы горите там, в полуночных травах… так в забытом саду по дорожкам — мерцанье ли, голос? (но не знает никто) вместе бегают детство и смерть… (Правда ли умерла эта дама, под веткою вербы, если лампа угасла, а вещи ее растерялись? Или может, она из влажной земли еще встанет? Я бы приблизился к ней и сказал: «Что вы делали все это время, пока был не слышен смех ваш на улочке, ваши шаги? Отчего вы исчезли так поспешно, не оставили даже записки? О теперь, госпожа, добро пожаловать к нам…») В темноте настоящего подстерегает, скрываясь, бессловесная тень. Это мир как он есть. Нам он дан ненадолго, затем лишь одним чтоб явилось на миг то, что блеснет и погаснет, чтобы снова и снова искать, призывать и дрожать из-за страха утраты. Так бедняк на ветру на коленях стоит, все стараясь сберечь, сохранить меж ладонями скудный огонь… ЦЫГАНЕ Костер у темных деревьев слушай: тихо он говорит с народом спящим у въезда в город. А мы все бродим по темным стогнам бренные души смерти боясь твоей, неумолчный шепот тайного света. КВАРТИРАНТ Франсису Понжу Мы в доме воздушном живем — на высоте эмпирей тут стены из ветра, стоит он на сияющих сваях и так здесь светло, что порой о годах забывая мы в небе скользим, в анфиладах прозрачных дверей. Внизу зеленеет мир травы и сплетенных ветвей утром он ярок, а к ночи гаснет, мерцая, а даль, в дыхании гор растворяясь для взгляда прозрачней становится, легче, светлей. Постройка над бездною — свет мерцает, дрожит так будем любить этот шаткий приют неверный ведь скоро он рухнет в облаке пыли серной и вот мы повержены наземь, разбиты, во прахе лежим О служанка, под землю неси квартиранта скорей! во дворе мы нашли его мертвым, в крови… ты, его посвятившая в тайны любви, постели ему ложе во влажном доме корней НЕРАВНАЯ БИТВА В криках ноябрьских птиц, в пламени ив, вижу везде — Знаменья, ведущие нас от беды к беде. Даже в облачных скалах блещут проломы, зиянья, Между лозой и лавандой тоже читаю посланья. А после свет стекает под землю, и день утих другие губы просят пространств иных. Стоны женщины, пламя любви, зажженное в темной спальной — здесь начинается ночи пункт перевальный. Будем вдвоем блуждать в ущельях ручьистых со смехом, вздохами, в смешении веток и листьев навек неразлучны вьющихся два растенья если рассвет озарил наших волос сплетенья. * (Это словно среди тонких тростинок скрываться когда звезды небесные наземь начнут осыпаться…) РАССТОЯНИЯ Армену Любену Чертят стрижи круги в небесных высотах: а выше над ними кружатся звезды незримо. А скроется день за крайним пределом земли — вспыхнут эти огни на просторах темных песков… Вот так и мы живем в областях подвижных среди расстояний; и так же сердце перелетает от дерева к птице, от той — к звезде отдаленной, а от звезды — к любимой. И так любовь в доме живет за засовом, работает и возрастает труждающихся служанка, несущая лампу в руке. ________________ Перевод А. Кузнецовой Из книги «МОТИВЫ»
(1967)
Из ветра нашу жизнь соткали.
Жубер Из цикла «Конец зимы»
Ах, ничто не умаляет страх — вдруг место потеряет в мире странница-душа Но, ища пути иные, не стремясь к дороге дальней легкостью дыша не она ль поет хрустально расстояния земные * * * Слез самосев сменившийся лик сверканья пора бурление рек и горе земли — овраг старческий век — на вершинах тающий снег * * * Тени прозрачней трав в траве, оставшейся с лета смиренных, робких лесов — это тихая, верная это и пока незримая смерть И всегда в круговерть маня овевает нас легкий ветр И вечен в лугах дневных аспидный сланец могил * * * Правда, ложь — миг един — и исчезли, словно дым Мира чудеса прейдут как и красота желанной жить в нем — значит воспевать серый пепел осиянный Правда, ложь — на миг блеснут, взвейся, прах благоуханный ЛУНА НА ЛЕТНЕЙ ЗАРЕ Воздух светлей, светлей и в нем блистает слеза тихое пламя в стекле а над дремотой гор пар золотой встает останься же и замри здесь у весов рассвета между слезой жемчужной и углем грядущей зари. ЗИМНЯЯ ЛУНА Чтобы проникнуть во тьму возьми это зеркало, где догорает ледяного огня отраженье придя в средоточие ночи узнаешь как тихо светит овечий источник крещенья ПОСЛЕДНЯЯ ЧЕТВЕРТЬ НОЧИ Дивной покидая дом — роз жаровня и лобзаний — показал беглец: смотри, Рысь, Цикута, Орион! — тени, спутнице скитаний А с утра опять в сверканье вместе с жизни утасаньем сквозь зенит и до земли ранний горлинок разгон. * * * Так высоко вознесен вершина, миру конец (там бродит в сиянье сон и его не видит Творец) меж грезой и горной грядой снег: горностай молодой * * * О печальника подруга, слушай, слушай шепот пепла чтобы легче стать огнем: как нахлынет половодье подступая к травам, к скалам как восславят птицы день день, что с каждым мигом дольше свет, что с каждым мигом ближе * * * В древесной ограде зимой ты, не входя, обретешь свет, отраду очей: это не жаркий костер, и не фонарь средь ветвей сверкающая кора любви рассеянный след или божественный свет который сильней топора? ________________ Перевод А. Кузнецовой Из цикла «Птицы, цветы и плоды»
Соломинка где-то высоко в заре это легкое дуновенье у самой земли: что так перебегает от тела к телу? Родник, беглец из колыбели гор, головня? Не слышно птиц среди этих камней только, совсем далеко, молотки * * * Каждый цветок только ночи внушенье будто она придвинулась ближе Но туда откуда запах его восходит я не могу, не надеюсь войти потому он так меня мучит и держит как на часах перед этой закрытой дверью Всякий цвет, всякая жизнь рождается там, где взгляд цепенеет Этот мир не более чем гребень невидимого пожара * * * Я иду В саду из свежих углей под лиственным их укрытьем горячая зола на губах * * * То что пылает раздирая воздух розовое то ли от внезапной разлуки то ли от постоянного удаленья В нарастании ночи гора на двух своих склонах питает два Источника плача * * * В самом конце этой ночи когда поднимался ветер но прежде еще свеча изнемогла Раньше чем первые птицы кто бы это мог проснуться? Ветер знает, ветер пересекающий реки Это пламя, эта вверх оброненная слеза обол Харону * * * Розовый хохол на горизонте перемещенье огня И в собранье дубов удод заглушающий свое имя Жадные огни, скрытые голоса бег и вздох * * * Глаз: изобильный источник Но откуда он бьет? Из дали дальше всякой дали из глуби глубже всякой глуби Я думаю что я выпил иного мира * * * Что такое взгляд? Жало острей чем язык бег из крайности в крайность от глубочайшего к удаленнейшему от самого темного к самому чистому хищная птица * * * А! идиллия: это снова она поднимается из глубины лугов со своими простодушными пастухами ради той ледяной запотевшей чаши которой никогда не коснутся уста ради свежей грозди, горящей выше чем Венера, первая звезда! * * * Я больше не ищу себе места в полете со скоростью времени где можно поверить на миг в неподвижность собственного вниманья СТРИЖИ В грозовую минуту дня в роковую минуту жизни эти серпы срезающие стебель под корень Всё вскрикивает внезапно и выше чем может взобраться слух * * * Среди нежного полуденного зноя только неясные звуки (молотки которые можно принять за стук каблуков по плиткам) в удаленных окраинах воздуха и гора как скирда Ах, вспыхнула бы она наконец с амброй каплющей на землю и лютневым лесом оград! ________________ Перевод О. Седаковой Плоды
В комнатах садов есть подвешенные шары по которым время водит кистью есть лампы которые время зажигает и свет их благоуханье Под каждой веткой вдыхаешь душистую плетку спешки * * * Жемчуг бывает в траве перламутр и тем розовее чем ближе подходит туман подвески и тем тяжелее чем меньше ткани ими обшили * * * Как долго дремлют они под тысячью зеленых век! И как жара азартной спешкой открывает им жадный взгляд! * * * Медлительно тень облаков как послеобеденный сон Перистые божества (плоский образ или проносящий под крылом настоящие блики) лебеди или просто тучи что за дело Это вы подсказали мне томящиеся птицы и вот я вижу ее в мареве ее простынь и чешуйчатых клювов под оброненным вами опереньем * * * Августовская гроза Раскиданная грива сметающая пыль со щек такая дерзкая, что и кружево ей обуза * * * Со временем плоды все голубее как спящие под маской сновиденья в раскаленной соломе и пыли позднего лета Ночь сверкает Миг, когда скажешь что и родник займется огнем * * * Хлопотанье горлинки — первый шаг дня разрывающий то что ночь связала * * * Листья или искры моря времени сверкающего врассыпную Эти огни эти воды в ущелье и висящие в воздухе горы сердце вдруг сжимается, как на слишком большой высоте * * * Где никому не жить, куда никому не войти вот к чему я бежал ночь явилась как мародер И снова я взял тростник измерительный инструмент терпенья * * * Образы минующие быстрей чем проносящийся ветер пузыри Ириды над моим сновиденьем! * * * Что это закрывается и раскрывается поднимая необъяснимый ветер шум не то бумаги не то шелка не то легких деревянных пластинок? Шум каких-то орудий, таких далеких что скажешь: не иначе как веер? Смерть на миг ничего не значит и само желание забыто рядом с тем что захлопывается и распахивается перед лицом зари * * * Весь день убогие голоса невидимых птиц час отбитый в травах по золотому листу Самое обширное небо * * *
