Дом стоял на самом краю террасы, и обрыв здесь был даже круче, чем со стороны подъездной дороги На горном склоне находившемся на расстоянии двух футов от дома, виднелся большой участок невозделанной земли правильной геометрической формы, напоминавший чешуйку огромной коричневой циники. На нем почти ничего не росло. На самом верху склона белел ряд столбов линии электропередач, отмечавших дорогу, с которой мы съехали. Они находились так далеко, что соединявшие их провода нельзя было рассмотреть. Создавалось впечатление, что уклон горы составлял не менее сорока пяти градусов -такие склоны всегда выглядят невозможно крутыми, — им Франц сказал, что здесь не больше тридцати градусов и оползень полностью стабилизирован. Склон сильно обгорел около года назад во время локального пожара, почти добравшегося до дома, и, кроме того, совсем недавно случилось несколько небольших оползней, вызванных ремонтными работами на верхней дороге, что и объясняло отсутствие растительности.

Дом был длинный, одноэтажный, отделанный серой асбестовой плиткой Почти плоская крыша, выложенная серыми же пластинами из того же материала, имела небольшой уклон в сторону скалы, и, повторяя природный рельеф утеса, дом изгибался посередине, разделяясь таким образом на две равные секции или два угла, если можно так выразиться. Веранда без навеса, огражденная перилами (Франц называл ее «палубой»), огибала ближний угол дома, повернутый на север, и выступала на несколько футов над обрывом, высота которого здесь составляла не менее трехсот футов. Со стороны дома, обращенной к подъездной дороге, находилась вымощенная плитами площадка, достаточно большая, чтобы развернуть на ней машину. С противоположной, удаленной (и обрыва стороны дома имелся навес для автомобиля. Когда мы въезжали на площадку, послышался негромкий лязг тяжелой металлической плиты, закрывавшей аккуратную сточную канаву. Она тянулась вдоль подножья земляного склона, вбирая в себя полу, стекающую со склона и крыши дома во время нечастых, но с ильных зимних дождей, случающихся в Южной Калифорнии.

Франц развернул машину, и мы вышли. Парковка была проделана в четыре приема: поворот к углу дома, где начиналась «палуба», назад с резким поворотом (задние колеса едва не оказались в канаве), вперед с поворотом в противоположную сторону, пока передние колеса не остановились на краю скалы у металлического мостика, и, наконец, задом под навес — бампером прямо к двери, ведущей, по словам Франца, на кухню.

Франц повел нас к центру площадки, чтобы мы могли «смотреться прежде, чем войдем внутрь дома. Я обратил внимание, что некоторые из серых плит в действительности являлись частью самой скалы, проглядывавшей через тон слой почвы, из чего заключил, что терраса была не земля насыпью, созданной человеком, а каменистым плоским стулом горы. Это наблюдение придало мне уверенности, ч я был особенно рад, потому что другие впечатления и, скорее, ощущения, вселяли беспокойство.

Эти незначительные ощущения едва достигали порога сознания Не думаю, что я обратил бы на них внимание в другое время — я не считаю себя особенно чувствительным, но, сомнения, странное происшествие в пути взвинтило мои нерв Начать хотя бы с того, что в воздухе носился неприятный запах горелой ткани и чувствовался какой-то странный горький привкус меди. Не думаю, что я вообразил себе все это, поскольку Франц сморщил нос и стал водить языком по зубам. Затем появилось чувство, что нас слегка касаются легкие нити, и паутина, или, быть может, тонкая лоза, хотя мы стояли под открытым небом, и ближе тучи, находившейся не менее чем полумиле, над нашими головами ничего не было. И как толь" я это почувствовал — едва уловимое чувство, уверяю вас, — заметил, что Вики легко провела рукой по волосам — обычны: жестом, будто стряхивая надоедливого паучка. Все это врем мы разговаривали — Франц рассказывал нам о том, что пят лет назад недорого купил Рим-Хауз у наследника богатого любителя серфинга и спортивных машин, сорвавшегося с горы на повороте в каньоне Декер.

Наконец, тишина, которая воцарилась после того, как смолк шум мотора, донесла до нас звук едва слышимого дыхания. Я знаю, что звуки беспокоят всех, кто приезжает из города в деревню, но эти звуки были необычными Время от времени появлялся свист — слишком высокий, чтобы нормально восприниматься человеческим ухом, — и мягкое урчанье, едва слышимое, на нижнем пороге восприятия. Но наряду с этими, возможно, вымышленными, вибрациями трижды мне показалось, что я слышу свист камушков гравия, падающих с горы. Каждый раз я быстро переводил взгляд на склон, но ни разу не удалось заметить хотя бы малейший признак движения, хотя, конечно же, для этого мне пришлось бы осмотреть слишком большой участок.

Когда я в третий раз взглянул на склон, облака немного переместились и из-за туч выглянуло солнце. И тогда мне ( голову пришла риторическая фигура: «Словно прицеливаю щийся золотой стрелок». Я поспешно отвернулся — больше не хотелось, чтобы перед моими глазами поплыли черные пятна. Затем Франц провел нас на «палубу» и через парадную дверь — в дом

Я боялся, что все неприятные ощущения усилятся, когда мм попадем вовнутрь, — особенно запах горелого и ощущение и. пилимой паутины, — и потому очень обрадовался, обнаружив, что они, напротив, исчезли, словно изгнанные духом радушной, сочувственной, многосторонней, высокоцивилизованной личности Франца.

Комната, вначале узкая, поскольку часть пространства мим отведена под кухню, кладовку и маленькую ванную, затем расширялась до размеров здания. В ней не было голых стен — их скрывали полки, заполненные книгами, статуэтками археологическими находками и научным инструментарием. Тут были магнитофон, стереосистема, еще какие-то вещи. У внутренней стены стояли большой стол, шкаф для картотеки и подставка с телефоном.

Окна на «палубу» не выходили, но чуть дальше, там, где дом изгибался, светлело большое окно с видом на противоположную сторону каньона и скалистые горы, скрывавшие за собой Тихий океан. Прямо у окна стояла длинная кушетка, а сразу за ней — длинный стол.

Узкий коридор вел из конца гостиной к вершине второго угла дома, к двери, через которую можно было попасть на уединенную, покрытую травой площадку. Там можно было загорать или даже играть в бадминтон, если, конечно, кому-то достало бы смелости прыгать по ней, распугивая сидящих на краю обрыва птиц.

По одну сторону коридора находилась просторная спальня Франца и большая ванная комната в конце дома. Две двери па противоположной стороне коридора вели в маленькие спаленки, из окон которых открывался вид на каньон. Окна ( пален драпировались тяжелыми портьерами. Франц мимоходом заметил, что эти комнатки принадлежали его мальчикам. По я с облегчением отметил, что в комнатах не осталось никаких вещей, напоминавших об их юных обитателях. Кстати говоря, в моем стенном шкафу висела какая-то женская одежда. Между этими двумя спальнями, предназначавшимися для Вики и меня, была дверь, которую можно было скрыть с обеих сторон на засовы. Сейчас дверь была не заперта, а лишь прикрыта. Это было хоть и незначительным, по типичным проявлением тактичности Франца. Он не знал пли, по меньшей мере, не осмеливался догадываться о наших с Вики взаимоотношениях и потому молчаливо предоставил возможность нам самим решать — как для нас будет лучше

Кроме этого на всех дверях, выходивших в коридор, имелись прочные задвижки, — Франц свято верил в право гостей на уединение. В каждой комнате стояла небольшая вазочка, наполненная серебряными монетками. Они не были коллекционными — это были обычные современные американские деньги Вики это заинтересовало, и Франц объяснил, улыбаясь и осуждая себя за романтизм, что он следует старому обычаю испанской Калифорнии обеспечивать гостей удобной мелкой разменной монетой.

Ознакомившись с домом, мы вынули из «фольксвагена» наш багаж и провизию, которую Франц купил в Лос-Анджелесе. Франц легонько вздохнул, глядя на тонкий слой пыли, покрывшей все за месяц его отсутствия, и Вики настояла на том, чтобы мы все вместе энергично взялись за уборку дома. Франц согласился без особых колебаний. Думаю, мы все были не прочь поработать, чтобы стряхнуть ощущения сегодняшнего дня и почувствовать себя в привычном реальном мире, прежде чем вернемся к разговору о происшедшем. По крайней мере, мне Хотелось, чтобы все было именно так.

Убирать с Францем было легко. Он знал, что надо делать, но не был суетливым или мелочно требовательным Вики прелестно смотрелась в своем свитере, стильных брючках и модных сандалиях со шваброй и тряпкой в руках — она носила обычную современную женскую одежду с присущим только ей шиком. Ее стиль производил совершенно иное впечатление, нежели традиционное сочетание мрачной интеллектуальности с торжественной биологической женственностью

Закончив, мы уселись на кухне за чашкой черного кофе Но пить никому не хотелось. Мы сидели и прислушивались, как тушится на печи мясо.

— Вам, наверное, хочется знать, — начал без всякого предисловия Франц, — испытывал ли я здесь раньше какие-либо странные ощущения, знал ли, что что-то должно случиться, когда приглашал вас, и связано ли это явление — претензиозный термин, не правда ли? — с прошлым этой местности, или дома, или моим собственным, или же с тем, что происходит здесь сейчас, включая ракетные установки и научные исследования военных? И, наконец, есть ли у меня теория, объясняющая все это — подобно предположению Эда о гипнозе?

Вики кивнула. Он четко изложил то, о чем мы думали.

— Насчет того, о чем вы упомянули в конце, Франц, — сказал я. — Когда мистер Мортенсон впервые выдвинул это предположение, я подумал, что это совершенно исключено. Но теперь я не так уверен в этом. Не хочу сказать, что вы нарочно загипнотизировали нас, но ведь бывают случаи самогипноза, передающегося другим? По крайней мере условия для этого были подходящие: мы говорили о сверхъестественном, ярко светило солнце и его остаточные изображения привлекали внимание, а затем, когда мы вдруг оказались в ими, ни решительно указали на вершину, словно мы все должны были там что-то увидеть.

— Я не поверю в это ни на одну минуту, Глен, — убежденно сказала Вики.

— Я тоже в это не верю, — в тон ей сказал я. — Записи на листочках бумаги свидетельствуют о том, что у нас были исключительно одинаковые видения. А различия в описаниях делают их только более убедительными. Я представить себе не могу, где и когда раньше с нами могло случиться такое. И все же у меня мелькнула смутная мысль: может, это было сочетание гипнотического воздействия солнца и езды по автостраде? Франц, а какие ощущения были раньше у вас? Я уверен, что вы что-то чувствовали.

Он кивнул, потом посмотрел на нас задумчиво и сказал: Не думаю, что мне следует рассказывать об этом в деталях. Не потому, что я боюсь вашего скептицизма или чего-нибудь в этом роде, но просто потому, что если то же самое случится с вами, вы, вероятно, сочтете — и вполне справедливо, — что сработало внушение.

— И тем не менее, необходимо ответить на ваши вопросы, — продолжил он. — Что я сделаю кратко и в общих чертах. Да, странные ощущения появились у меня здесь впервые месяц назад. Некоторые напоминали те, что мы испытали сегодня днем, некоторые были совсем иными. Они не вписывались ни в одну фольклорную или оккультную теорию и так напугали м. пи, что я уехал в Лос-Анджелес, где прошел обследования у окулиста, психиатра и посетил несколько психологов, которым доверяю. Все они пришли к выводу, что я здоров и психически нормален и что с моими глазами тоже все в порядке. Через месяц я убедил себя, что все, что я видел и ощущал, было галлюцинацией — просто пошаливали нервы, что все происшедшее — следствие моего одиночества. Я пригласил вас обоих отчасти для того, чтобы избежать рецидива.

Однако вы не могли быть полностью уверены в этом, — заметила Вики. — У вас оказались припасенные заранее листочки бумаги и карандаши.

Франц усмехнулся, подтверждая точное попадание

— Верно, — сказал он — Я не мог не думать о том, что может снова произойти, готовился к этому Когда я попал в горы, мои мысли приняли другое направление То, что казалось невообразимым в Лос-Анджелесе, снова оказалось на грани возможного. Странно. Давайте выйдем на веранду — сейчас там прохладнее.

Мы взяли с собой наши чашки. На веранде действительно было прохладно. Большая часть дна каньона вот уже два часа находилась в тени, и прохладный поток ветра, поднимавшийся из долины, обдувал ноги. Как только я освоился с мыслью, что мы стоим на краю страшного обрыва, меня охватило какое-то восторженное состояние. Я развеселился. Вики, наверное, тоже. Она с показной отвагой перегнулась через перила и смотрела вниз. На дне каньона темнели деревья и кустарник. По мере того, как кустарник поднимался по противоположной стороне каньона, он становился все реже, а прямо напротив нас в темном теле горы пролегла складка более светлой породы, демонстрирующая скальный срез, как на картинке в учебнике геологии. Над этой складкой также рос подлесок, а за ним уступами к вершине утеса поднимались серые и желтые скалы, перемежающиеся черными провалами оврагов и пещер

Склон за домом полностью скрывал заходящее солнце, но его лучи еще освещали вершину стены на противоположной стороне каньона. Тучи отнесло к востоку, несколько из них еще виднелось на горизонте. Западная часть неба была совершенно безоблачной.

Когда мы вышли на «палубу», вместо того, чтобы пребывать в беззаботном «обычном» настроении, я предпочел бы подготовиться к встрече со странными ощущениями. Но ничего такого не возникло. Как ни странно, это не придало мне бодрости духа, вопреки ожиданиям. Я заставил себя восхищаться пестрой стеной скалы напротив.

— Боже мой, какое счастье видеть такую красоту каждое утро, когда просыпаешься! — с энтузиазмом сказала Вики — Здесь так легко ощутить объем воздуха и высоту неба

— Да, в этом что-то есть, — согласился Франц.

А затем они возникли, эти почти незаметные ощущения, возникли так же исподволь, как и раньше — на пороге наших чувственных восприятий Запах горелого полотна, горький резкий привкус меди, шипящий стук падающих призрачных камушков… едва заметные ощущения, как я назвал их про себя.

Я знал, что Вики и Франц чувствуют то же самое — оба они замолчали и замерли.

… А затем один из последних лучей солнца, отразившись от вершины утеса, где, вероятно, было обнажение кварцевых пород, золотой рапирой ударил мне прямо в глаза. Он ослепил меня, став затем на какое-то мгновение сверкающе черным, и мне показалось, что я увидел (хотя не так отчетливо, как черного всеведущего паука на вершине скалы) черный призрак, полный всклокоченной тьмы, которую можно увидеть разве что ночью под закрытыми веками. Призрак оврагами быстро скатился вершины, огибая обломки скал, и, погрузившись в конце концов в подлесок над светлой складкой скалы, исчез.

В это время Вики схватила меня за плечо, а Франц, бросив и на нас быстрый взгляд, снова повернулся к скале.

Это было странно. Я почувствовал испуг и в то же самое время нетерпение — словно мы находились на пороге каких-то тайн и чудес. Мы держали себя в руках. Фантастически тривиальный момент — никто из нас даже не пролил кофе!

Еще пару минут мы изучали стену каньона над складкой.

Затем Франц почти весело сказал:

— Время ужинать. Поговорим позже.

Я почувствовал облегчение и даже какую-то благодарность м к), что атмосфера дома тут же успокоила, сняла напряжение м подарила ощущение безопасности Я знал, что дом был п ппмм союзником.

III

Когда видавший виды рационалист впервые пришел ко мне за консультацией, он так паниковал, что не только он сам, но даже я почувствовал, как дует ветер со стороны психиатрической лечебницы!

К. Г. Юнг,

«Душа и символ».

Мы ели приготовленное Францем тушеное мясо с ломтями ржаного хлеба и кусочками светлого сыра, пока не наступила очередь фруктов и кофе. Затем, взяв еще ар одной чашечке, перешли в гостиную и устроились на длинной кушетке перед окном с видом на каньон. Небо еще освещалось лучами заката, по пока мы усаживались, они угасли. Вскоре на севере появилась и слабо замерцала первая звезда — очевидно, Дюбей.

— Почему черный цвет пугает? — опередила всех Вики.

— Ночь, — ответил Франц. — Хотя это спорно — является ли черное цветом или отсутствием цвета, просто основным сенсорным полем. И свойственно ли ему оказывать пугающее действие?

Вики кивнула, поджав губы.

Я сказал:

— Почему-то фраза «черные пространства между звездами» всегда вселяла в меня ужас. Я могу смотреть на звезды не думая об этом, но эта фраза всегда ставит меня в тупик.

Вики продолжила:

— Для меня самое страшное — это мысль о том, что повсюду начнут появляться чернильно-черные трещины. Вначале на тротуарах и стенах домов, затем на мебели, полах, машинах и вещах и, наконец, на страницах книг, на лицах людей и голубом небе. Чернильно-черные трещины и всепоглощающая тьма…

— Как будто Вселенная превратилась в гигантскую картину-головоломку, состоящую из отдельных кусочков? — высказал я предположение.

— Что-то вроде этого. Или в византийскую мозаику. Сверкающее золото и сверкающий черный цвет.

Франц сказал:

— Ваша картина, Вики, предполагает разрозненность, которую ощущаем все мы в современном мире. Семья, нации, классы и другие группы людей распадаются. Все меняется еще до того, как мы успеваем что-либо осознать. Смерть в рассрочку — или же разложение по этапам. Мгновенное рождение. Что-то возникает из ничего. Реальность заменяет фантастику так быстро, что невозможно осознать разницу между ними. Постоянно преследует ощущение дежа-вю — «Я уже был здесь — но когда, как?», и даже приходится смириться с возможностью того, что между событиями на самом деле нет никакой преемственности — только необъяснимые бреши. И, конечно, каждая брешь, каждая щель означают, что здесь рождается ужас.

— Это также предполагает фрагментацию знаний — кто-то назвал это именно так, — сказал я. — Мир слишком велик и сложен, чтобы его можно было познать целиком, а не отдельными частями. Слишком много для одного человека. Необходимы группы ученых, а потом еще и еще. У каждого из них — своя область, свой участок, свой фрагмент картины-головоломки, но между этими фрагментами находится ничейная земля.

— Верно, Глен, — возбужденно согласился Франц, — и сегодня, я думаю, мы попали на эту ничейную землю — Затем он запнулся и робко, почти смущаясь, добавил

— Знаете, когда-нибудь нам придется рассказать о том, что видели. Мы не можем позволить себе молчать из страха, что

рассказанное нами изменит картину, которую видели другие, и исказит их впечатление. Ну, а насчет черноты фигуры, которую я видел (я назвал это «Черной императрицей», но слово «Сфинкс», пожалуй, более верное: эта фигура напоминала длинное тело тигра или змеи в ореоле ярких лучей черного солнца), — так вот, насчет черноты: она как ничто другое похожа на сияющую тьму, которую видят наши глаза в полном мраке.

— Это правда, — сказал я.

— Да, — эхом откликнулась Вики.

— Казалось, — продолжал Франц, — что Это — у меня в глазах, в моей голове и одновременно там, на горизонте — я имею в виду на вершине, что Это субъективно в моем сознании, но и объективно — в материальном мире… — Он заколебался и понизил голос: — Или в каком-то другом, более фундаментальном и менее организованном пространстве, чем пространство объективном) и субъективного… А в самом деле — почему бы и не быть каким-то другим пространствам, кроме тех, о которых мы знаем, — сказал он, будто оправдываясь. — Другим полостям, к которым ведут неисследованные коридоры огромной пещеры Вселенной? Человек попытался представить себе четыре или более измерений, но на что похоже пространство внутри атома или ядра? Или пространство между галактиками? Или за какой-нибудь галактикой? Я знаю, что вопросы, которые я ставлю, покажутся глупостью для большинства ученых, — эти вопросы не имеют смысла ни с практической точки зрения, ни с точки зрения соотнесения их с чем-то в окружающей нас реальности. Вот что скажут ученые. Но они же не смогут дать даже приблизительный ответ на вопросы: где и как существует пространство сознания? Как нервные клетки обеспечивают существование огромных пылающих миров внутренней реальности личности? Они скажут в свое оправдание (и по-своему это верно), что наука изучает лишь вещи, спорые можно измерить или увидеть. А кто способен измерить ими увидеть мысли? Однако сознание является той основой, в которой все мы существуем и откуда мы начинаемся, это основа, на которой зиждется наука, независимо от того, может ли она постичь эту основу. Поэтому считаю для себя позволительным поинтересоваться: не существует ли какого-то фундаментального пространства, соединяющего сознание и материю?… И не находится ли то, что мы видели, в этом пространстве?

— Может, где-то существуют эксперты в этой области, и нам их не хватает? — серьезно сказала Вики. — Не ученые, а мистики и оккультисты. Горстка гениев в толпе шарлатанов. Книги некоторых из них в вашей библиотеке. Я узнала названия.

Франц пожал плечами.

— В оккультной литературе я никогда не встречал ничего, что имело бы отношение к делу. Вы знаете, оккультизм — точно так же как рассказы о сверхъестественных ужасах — является своего рода игрой. Как, впрочем, и большинство религий. Поверьте в игру, примите ее условия или предпосылки, и вы почувствуете волнующий трепет или то, к чему стремились. Примите мир духов, и вы увидите привидения и будете говорить с душами умерших, примите рай — и вы обретете надежду на вечную жизнь и утешение всесильного Бога, находящегося рядом с вами, примите ад — и получите дьяволов и демонов, если вы этого хотите, примите — продолжаю для того, чтобы уточнить свою мысль, — колдовство, друидизм, шаманство, магию или какие-то современные их вариации, и получите оборотней, вампиров, духов. Или поверьте в чудесную, сверхъестественную силу могилы, старинного дома или памятников, мертвой религии или старого камня с полуистершейся надписью — и вы получите те же внутренние ощущения. Но я думаю о таком виде ужаса — и, наверное, удивления, — который находится вне всякой игры, который является чем-то большим, нежели какая-либо игра, который не подчиняется никаким правилам, не соответствует никакой теологии, придуманной человеком, не склоняется ни перед какими амулетами или защитными ритуалами. Ужас, который мчится, невидимый, по миру и поражает людей без предупреждения, внезапно, точно так же (хотя он совсем другого порядка), как молния, или чума, или вражеская атомная бомба.

Чтобы защитить нас от этого ужаса, о котором человечество со всеми его знаниями до сих пор не может сказать ничего определенного, или хотя бы заставить нас забыть о нем, была создана вся наша цивилизация.

Я встал и подошел ближе к окну. На небе уже горело довольно много звезд. Я попытался рассмотреть выступ на скале, но мешали отражения на стекле.

— Может быть, и так, — сказала Вики. — Но у вас там есть пара книг, которые я все-таки хотела бы просмотреть. Мне кажется, они находились где-то за вашим столом.

— Как они называются? — поинтересовался Франц. — Я помогу вам найти их.

— А я пока прогуляюсь по «палубе», — произнес я как можно беспечней, направляясь в противоположный конец комнаты. Они не отозвались, но у меня было такое чувство, что они наблюдали за мной, пока я шел.

Как только я вышел за дверь — для чего потребовалось некоторое усилие воли — и неплотно прикрыл ее — для чего также понадобилось преодолеть себя, — я отметил следующее: во— мерных, было гораздо темнее, чем я ожидал, так как окно гостиной располагалось под углом к «палубе» и звезды здесь лишь единственным источником света; во-вторых, темнота п. действовала успокаивающе.

Причина этому, казалось, была ясна: ужас, пережитый мною, ассоциировался с солнцем, с его ослепительным светом Теперь я мог этого не бояться. Хотя, если бы кто-то невидимый зажег перед моим лицом спичку, эффект был бы просто потрясающим.

Я сделал несколько небольших шагов, вытянутыми руками ощупывая перед собой темноту на уровне перил.

Я подумал, что знаю, почему сюда вышел. Я хотел испытать свою отвагу перед лицом Этого, чем бы оно не оказалось: иллюзорным, реальным или каким-нибудь еще, внутри или вне нашего разума или способного существовать в обеих областях, как предполагал Франц. Но за всем этим, как я теперь понял, было начало какого-то очарования.

Мои руки коснулись перил. Я изучал темную сторону каньона впереди себя, нарочно отводя глаза в сторону и возвращая взгляд, как обычно делают люди, чтобы получше рассмотреть в темноте слабое мерцание звезды или неясные очертания предмета. Через какое-то время я уже смог рассмотреть огромный светлый выступ и некоторые скалы, расположенные над ним, но затем понял, что можно до бесконечности рассматривать разные темные очертания на этом выступе.

Я посмотрел вверх, на небо. Млечного Пути пока не было видно, но скоро он должен был показаться. Звезды сверкали удивительно ярко — чистое, небо в стороне от Лос-Анджелеса было просто усыпано ними. Я нашел Полярную звезду прямо и над темной вершиной передо мной, отыскал Большую Медведицу и Кассиопею. Я чувствовал бесконечность воздушного пространства, расстояния, разделяющего меня и звезды, и затем — как будто мое зрение обрело способность по моему желанию видеть во всех направлениях, пронзая твердь так же как и темноту, — у меня появилось сильное, растущее всепоглощающее чувство Вселенной вокруг. За мной лежала им пню округляющаяся часть земной сферы в сотню миль высотой, закрывая солнце. Африка находилась под моей правой ногой, Австралия — под левой, и было странно думать о спрессованном чудовищным давлением раскаленном добела веществе ядра планеты под прохладным покровом почвы, об ослепительно сияющем, размягченном металле или руде там, где нет глаз, чтобы это видеть, и нет даже миллионной доли дюйма свободного пространства, через которое мог бы пройти этот ослепительный, но заключенный в недра Земли, свет. Я почувствовал муки льда на холодных полюсах, я был сжатой водой морских глубин, пальцами поднимающейся лавы, сырой землей, двигающейся и волнующейся из-за бесконечного количества ищущих пищу корней и червей, роющих норы,

Затем в какой-то момент мне показалось, что я смотрю двумя миллиардами пар человеческих глаз и мое сознание, как горящий бикфордов шнур, бежит от разума к разуму. Еще несколько мгновений я смутно разделял ощущение слепого давления, напряжения миллиарда триллионов микроскопических частиц в воздухе, на земле, в кровяном русле человека…

Затем мое сознание стало перемещаться от Земли во всех направлениях, как расширяющаяся сфера из обладающего чувствами газа. Я оставил за собой пыльную безводную частицу, именуемую Марсом, я взглянул на Сатурн, окруженный огромными тонкими молочными кольцами из колотых, перемешанных, летящих ледяных глыб. Мое сознание пронеслось мимо холодного Плутона с его горькими азотными снегами. Я подумал, что люди похожи на растения, — одинокие маленькие островки разума и огромные черные расстояния отделяли их друг от друга.

Скорость расширения моего сознания стала бесконечной, и мой разум растворился в звездах Млечного Пути и других газовых скоплениях за ним — над ним, под ним, повсюду среди звезд надира и зенита, на триллионах и триллионах планет этих звезд я ощущал бесконечное многообразие осознающей себя жизни — обнаженной, одетой, покрытой мехом, закованной в панцирь или в виде свободно плавающих клеток, наделенной когтями, руками, щупальцами, клешнями, снабженной ресничками, вызванной движением воздуха или магнетизмом, любящей, ненавидящей, борющейся, отчаивающейся, фантазирующей…

На какое— то мгновение мне показалось, что все эти существа слились в неистово веселом, мучительно чувственном, чутком и нежном танце…

Затем настроение омрачилось, и существа распались на триллионы, триллионы и триллионы одиноких песчинок, разделенных навеки, ощущающих только холодную бессмысленность космоса вокруг них, с глазами, полными ожидания всеобщей смерти.

В то же время каждая безразмерная звезда представилась мне огромным солнцем, бьющим раскаленными лучами по платформе, где находилось мое тело, по дому за ней, по существам в доме и по моему телу тоже, старя их ярким блеском миллиарда пустых лун, кроша их в пыль за один сверкающий, ослепительный миг…

…Чьи— то руки осторожно коснулись моих плеч, и одновременно голос Франца произнес: «Спокойно, Глен». Я стоял без движения, хотя в какую-то секунду моя нервная система была на грани срыва. Затем я судорожно выдохнул из себя неначавшийся смех, повернулся и сказал вялым голосом человека, пребывающего в наркотическом опьянении:

— Я заблудился в своем воображении. В течение минуты, казалось, я видел все. А где Вики?

— Внутри. Листает «Символизм Таро» и еще какие-то книжки о таинствах гадальных карт и ворчит, что там нет предметных указателей. Но что значит «видел все», Глен?

Запинаясь, я попытался рассказать ему о своем «видении», но не смог передать и сотой его части. К тому времени, когда я закончил, я мог достаточно хорошо рассмотреть бледное пятно лица Франца на фоне темной стены дома, чтобы понять, что он кивнул.

— Вселенная нежит и пожирает своих детей, — прозвучала из темноты фраза. — Я думаю, что, читая книги, Глен, вы могли найти упоминания о кажущейся бесплодной теории, утверждающей, что вся Вселенная в каком-то смысле жива или, по меньшей мере, осознает себя. Жаргон метафизики содержит много ее названий, из коих самым распространенным является коспантеизм. Главная идея.этой теории в том, что Вселенная есть Бог, хотя мне слово «Бог» не кажется подходящим. Оно использовалось для обозначения слишком большого количества понятий. Если же настаивать на религиозном подходе, то ближе всего к сути дела лежат верования древних греков в Великого Бога Пана — таинственное божество природы, полуживотное, внушавшее ужас мужчинам и женщинам в глухих уединенных местах. Между прочим, среди других, менее ясных теорий, панпневматизм интересен мне больше всего: по убеждению старика Карла фон Хартмана, подсознательный разум является основной реальностью — это очень близко к тому, что мы обсуждали в доме по поводу возможности существования более фундаментального пространства, связующего внутренний и внешний миры и, возможно, обеспечивающего переход из ничего в ничто.

Когда он замолчал, я услышал слабый звук падения камушка, затем — другого, хотя больше никаких ощущений не появилось.

— Но как бы мы это не называли, — продолжал Франц, — там что-то есть, я чувствую это: что-то меньшее, чем Бог, но большее, чем коллективный разум людей — сила, власть, влияние, настроение вещей, нечто большее, чем субатомные частицы, что-то, осознающее себя, то, что выросло вместе со Вселенной и помогает придавать ей форму.

Он придвинулся ко мне так, что я увидел силуэт его головы на фоне усыпанного звездами неба, и в какой-то момент у меня возникла гротескная иллюзия, что эти слова произнес не он, а звезды.

— Я думаю, что есть такие воздействия, Глен. Атомы сами по себе не могут поддерживать горение внутренних миров сознания. Должны существовать притяжение из будущего и толчок из прошлого, чтобы мы могли продолжать движение во времени; над жизнью должен быть потолок разума, а под ней — пол материальной субстанции.

И вновь, когда его голос затих, я услышал шипящий звук падающего гравия — два камушка вместе, затем еще два. Я с беспокойством подумал о склоне горы за домом.

— И если эти воздействия существуют, — продолжал Франц, — я верю, что сегодня человек достаточно вырос в своем сознании, чтобы вступить с ними в контакт без ритуала или доктрины веры, если они вдруг решатся сделать шаг навстречу или хотя бы посмотреть в его направлении. Я думаю что они похожи на дремлющих тигров, Глен, которые урчат, спят и поглядывают на нас сквозь смеженные веки. Но иногда когда человек понимает, чего они хотят, они открывают глаза и приближаются к нему. Когда человек созревает для того чтобы понять, когда он обдумал возможность этого и, наконец, когда он перестает замечать защищающую его сознание болтовню человечества, они появляются перед ним.

Падение гравия, по-прежнему такое же слабое и как будто нереальное, сейчас участилось до ритма, похожего на — это сразу же пришло мне в голову — движение быстрыми шагами по вате. Каждый шаг смещал немного земли. Я увидел слабое недолгое свечение за головой Франца.

— Потому что все эти явления одного и того же порядка, Глен. Как ужас и удивление, о которых я говорил в доме. Как ужас и удивление, которые находятся вне всякой игры. Это мчится невидимым по миру и поражает без предупреждения, где захочет.

В это мгновенье тишину разорвал пронзительный душераздирающий крик, донесшийся с вымощенного плитами дворика между домом и подъездной дорогой. На секунду все внутри меня похолодело и сжалось, и я почувствовал, как перехватило дыхание. А затем я бросился на тот конец «палубы».

Франц метнулся в дом.

Я слетел с «палубы», почти упал, вскочил на ноги и остановился, внезапно растерявшись и не зная, что делать.

Здесь, в темноте, ничего не было видно. Споткнувшись, я потерял ориентацию и в какое-то мгновенье даже перестал понимать, где склон горы, дом и край утеса.

Я слышал Вики — я думал, что это должна была быть Вики, — слышал, как она напряженно задыхалась и всхлипывала. Но в каком направлении она находилась — было не ясно. Казалось лишь — где-то впереди, а не за мной.