Помоги проекту - поделись книгой:
Но подожди. Может быть, твоя золотая юность уже потеряла прелесть свежести и невинного девства? Ведь может быть! И неужели теперь всё уже потеряно и безвозвратно утрачено навсегда? Неужели теперь твоя жизнь совсем напрасна, бессмысленна? Нет! Мой милый, бедный друг. Тысячу раз нет! Хотя и говорят, что разбитое в прах невозможно восстановить. Но есть сила, которая и это делает. Это сила Божественная. Сила безмерной любви Небесного Отца, которая спасает погибший мир через жертву Своего Возлюбленного Сына. Наш удел — вернуться к Отцу с покаянием, жгучими слезами омыть язвы нечистоты души своей, восстановить утраченное.
Быть может, ты, мое духовное чадо, уже находишься в зрелых летах — убедительно и слезно умоляю тебя: потщися куповати добрую куплю для души твоей. Не погрязай в нерадении и благодушии. Дорожи каждым днем, часом своей жизни, и с молитвой покаяния и терпением великим проходи поприще твоего жизненного пути. Теперь-то особенно твоя жизнь может неожиданно оборваться, как тонкая паутина от порыва ветра. Ведь подумай, сколько уже раз дыхание смерти касалось тебя за эти прожитые годы жизни? Какие приступы болезней (нервно-сердечных и других) ставили тебя уже на край темной могилы? Но вот милость Божия дает тебе еще жить. Так потрудимся ревностно. Сам Господь стучит в твое сердце. Святые отцы наши зовут нас в своих писаниях. А Мать наша святая Церковь, как она заботится о твоей грешной душе! Особенно же если ты имеешь на себе ангельский образ, тем более тебе следуете трудиться и не ослабевать. Творить непрестанно Иисусову молитву, ограждать себя кротостью и смирением, перенося скорби с благодарением.
Ну, а если ты уже старец или старица, имеешь преклонные лета, что могу написать тебе в назидание? Ведь я сам-то не испытал еще этих лет жизни, не прошел этого поприща. Как же могу говорить что-либо удобовразумительное об этом времени жизни? Если позволено будет мне сказать, то скажу о старости не от себя, а от святых отцов наших духовных, которые прошли и это поприще земной жизни и оставили этот опыт в своих творениях.
Святые отцы говорят, что старости прилично благоразумие, учительность, доброта и вместе строгость к младшим. Постоянная теплота молитвы и дерзновенность прошений пред Господом. Старость особенно украшает святая любовь и устремление к небесной жизни. Он, старец, уже прошел весь путь жизни. Далекое детство вспоминается ему как тихий сон; юность — как минувшие грезы и, может быть, несбыточные мечты; зрелые годы — как вчерашний день. А теперь старость должна уже более смотреть вперед, чем назад. Хотя впереди зияет мрачная могила и неведомый исход суда Божия, тем не менее старец, окрыленный верою в Бога, надеждой на Его великое милосердие, бесстрашно смотрит вперед. Свыкается со смертью и постоянно готовится ее встретить. Старец больше, чем кто-либо, просит у Господа христианской кончины, безболезненной и мирной. Он как бы уже отрывается от земли и живет предощущением небесной жизни.
О тихая благодатная старость! Как ты мила в своей святой простоте и непосредственности. Как ты блаженна со Христом. Как ты счастлива, если вся жизнь, прожитая во славу Божию, не омрачает светлого чела старости горькими воспоминаниями грехов и страшных падений. Но если и это было в жизни, то все равно, радость полного раскаяния и прощения веселит тихую старость, и Господь со всем Своим бесконечным милосердием становится для прощенной и примиренной старости еще дороже, еще милее.
— Ты, отче, что всё плачешь и когда ты кончишь? — спрашивает ученик своего авву, который не переставал плакать тихими слезами, где бы только он ни находился.
— О мое милое чадо, — сквозь слезы ответил старец, — как бы ты знал грехи моей жизни, — и все их простил мне Господь мой. И как мне не плакать теперь слезами радости, и умиления, и благодарения Спасителю, — и старец снова залился тихими слезами.
О, как бы я желал тебе, мой дорогой друг, брат, чадо, такой тихой старости! Как я молю Господа об этом. И ты неустанно проси Бога, чтобы Он даровал тебе не только тихую, светлую, безмятежную старость, но и блаженную кончину, а за ней и благополучный, успешный переход «огненного пути» — воздушных мытарств, после которых да откроется тебе невечерняя заря вечного немерцающего дня — возвращенного рая.
Смотрю в маленькое окно моей кельи: желтый осенний лист вертится на ветру. Он почти белый-белый, а был недавно зеленый.
Да, как много этих листочков, желтых-желтых, белесых. Вся узкая дорожка в монастырском саду усеяна ими. Осенний ветер стучит в окно кельи, просится внутрь, ко мне, — может быть, он пришел за мной? Осень жизни.
Итак, пройдем, мои дорогие, пройдем покорно весь путь, путь нашей земной жизни: проведем тихое детство с его неясными мечтаниями; высокую, священную своими обещаниями юность; творческую пору зрелых лет, крепкую и бодрую старость, умудренную житейским опытом; пройдем все предлежащие нам искушения, имеющие быть неизменно на нашем поприще как его украшение и признак истинности, — и после вечера жизненного пути, по призыву Божию, перейдем к новому высшему виду бытия со словами великого апостола на устах:
В заключение приведу замечательные слова одного серьезного человека, который, анализируя свою большую жизнь, сказал: «Самое высокое счастье, которое я испытываю в конце моей многосложной жизни, — это счастье исполненного долга, счастье верности святой идеи, верности Богу до конца».
МАЯК
Она была еще совсем юна, когда жизнь коснулась ее своим огненным крылом. Родная мама осталась где-то вдали. Родные? Да, как мало в них поддержки, каждый живет своим, каждый о себе и для себя. Ох эти семейные ссоры, и так жизнь не ласкает, а тут еще дома такое.
Она была совсем юна, а жизнь суровая, жизнь такая, что иногда уже и тяжела, что не хочется жить. Но это малодушие, непорядочно, почти неразумно, ведь жизнь дается однажды, — да, только один раз человек живет на земле, один единственный. А потом?! Потом область веры. Имеешь счастье верить — верь, это богатство души, если можешь — верь. И вера не обманывает.
Но вот жизнь ей улыбнулась. Озарились дни, словно праздник Да, счастлива та душа, которая испытывает в жизни лучи чистых радостей. И она, эта совсем еще юная душа, вкусила крошечку райского блаженства, но совсем мало-мало, совсем одну, будто крупинку от великой трапезы Господней.
Ох эти радости! Как их мало бывает в жизни! Совсем краешком крыльев касаются они души и снова куда-то улетают, в светлые дали. Радости, чистые, светлые радости...
Ее, юную и малоопытную, взяла к себе как бы на поручи одна Высокая Особа; Она не только взяла ее, бедную, одинокую, но возлюбила ее, как Свою родную дочь, любимое дитя Свое.
Какое редкое счастье — стать удочеренной Высоким Лицом, а потом и быть наследницей несметного богатства.
Почетная Дама, будто Царица, облекла Свою приемную дочь в самые чистые и дорогие одежды, украсив ее, будто невесту к брачному чертогу Жениха. И как завидовали многие счастью этой юной души, как хотели бы в тайне сердца своего быть на ее месте! Но счастье есть счастье, и дается оно не по желанию, а вот как-то просто — судьба, говорят, да и всё тут.
А жизнь течет... да еще каким бурным, стремительным потоком! Несется поток жизни, словно бурная полноводная река, несется и, что самое страшное, всех и всё увлекает своим течением и уносит в океан, далекий и бесконечный.
Она была совсем юная и малоопытная. Завистник счастья людей — диавол посеял в ней чувство недоверия к своей Высокой Благодетельнице, да, посеял плевелы на чистой земле.
Ох, нет ничего опаснее, как превозношение и гордость. Как губителен этот змий. Сколько он душ невинных ввергнул в бездну погибели!
Черное недоверие росло в юной душе. О юная цветущая роза, ты должна была быть увенчана миртами, если бы венцы, сплетенные благодарностью, парили над головой твоей и доныне.
Без трепетного волнения нельзя смотреть на благоухающую розу, когда она увядает... трагедия жизни, горечь падения. Люди, люди, окружающие нас, да и вы разве не виноваты?!
Отстранила приемная дочь любовь Высокой Покровительницы и не захотела быть украшена Ее чистыми одеждами, — это оскорбление, да еще какое и Кого?!
Юную увядающую розу мою пересадил Ты в приятный вертоград Свой, мягкий корень ее осыпал Ты плодородной землей. Но свирепый ураган вырвал ее и помчал по дебрям непогоды и бурным раскатам жизни.
О Всесильный, да сколько у Тебя любви и жалости, удержи, укрепи ее, пусть мирно расцветает она под кроткою сенью Твоею!
Она была еще совсем юная, когда жизнь коснулась ее своим огненным крылом.
Но как много у Тебя прощения, тем более что льются горячие слезы.
Смотри лучше, да не оскорбляй Ее, Она ведь Царица Неба и земли. О юная благоухающая роза, ведь ты увядаешь, ведь ты совсем, совсем завянешь.
О слезы, мои слезы... доколе льетесь из очей?..
Этот вопль души посвящается совсем юной девушке, которую Матерь Божия приняла под Свой Материнский покров.
Царица Небесная облекла ее в ангельские одежды, одежды невинности и чистоты, и украсила неувядаемой красотой неземного счастья.
Но разве небезопасно нежному цветочку расти у большой дороги? Разве не могут его сорвать, забрызгать дорожной грязью, растоптать?
А сколько ведь прохожих, проезжих: лошади, машины, трактора. Ох как небезопасно расти цветочку на большой дороге жизни. Хорошо еще, если весеннее время года или летнее, когда и атмосфера, и люди как-то легче, благосклоннее, добрее. Но уж если знойное лето или еще, хуже, осенняя непогода, грязь, дожди, а то и ударит ранний мороз, — скажите, что может стать с нежной розой, растущей у большой дороги?
Я не знаю, что со мной случилось. Воспоминание об увядшем цветочке, втоптанном в грязь и скованном цепями раннего холода, вызывает у меня потоки непрошеных жгучих слез. Да разве стоит об этом так убиваться? Разве это не закон жизни, установленный Самим Богом? Разве это не неизбежно в природе? Да, всё это закономерно и естественно. Цветы гибнут, замерзают, цветы рвут — и они увядают.
Но вот когда душа человеческая гибнет, когда это сокровище, особенно в самом расцвете, в невинной своей прелести и очаровании вдруг блекнет от холодного дыхания ветра, вянет под грубым, безбожным эгоизмом обольщения бесовского, черствеет, а потом совсем духовно умирает, — вот тогда разве не наплачешься, разве не зарыдаешь горячими слезами обиды, искренней жалости, подлинного отеческого сожаления.
Да, жизнь теперь не шутит, не балуется с нами. Она нам мачеха, ласкает только для того, чтобы обмануть, чтобы ввести в заблуждение малое дитя, а потом его навсегда покрыть мраком одиночества и оставленности, полной ненужности. Бейся тогда, сколько угодно, как рыба, выхваченная из воды, бьется об лед или как смытый волной с корабля человек на обломке мачты, бросаемый по бурному, темному морю, которому нет края и конца.
И вот тогда каким лучом радости озарится его душа, когда он, уже отчаявшийся в своем спасении, потерявший всякую надежду на жизнь, увидит вдали огни маяка!
Нет, кажется, совсем невозможно описать состояние измученной борьбой души при виде мигающих огней маяка жизни.
Один молодой человек рассказывал, что он еще со школьной скамьи ломал себе голову, как жизнью своей послужить другим. Он хотел быть как можно более полезным, нужным для людей. И он не находил себе ответа, как это сделать.
«Кем мне быть в жизни, — думал он, — доктором, или полководцем, или летчиком?» Он стал моряком. И вот однажды, когда пассажирский корабль, на котором служил этот юноша, был поврежден волнами и весь экипаж находился в опасности, неожиданно среди темной бурной ночи они увидели чуть заметные огни маяка.
Невозможно описать радость всех находившихся на корабле людей, отчаявшихся уже в своем спасении. Радость их еще более увеличилась, когда они заметили, что их поврежденный корабль медленно приближается к земле.
Молодой человек не сводил глаз с огней маяка. Он слышал, как рядом плакала женщина. Она нежно прижимала к своей исхудалой груди курчавого малыша и несчетное число раз целовала его, обливая слезами. Юноша слышал голос больного ребенка, который спрашивал мать:
— А что, мама, мы пойдем в сад зеленый? Ты мне говорила, что там очень красиво...
Мать еще сильнее прижимала малютку к себе и сквозь слезы отвечала:
— Теперь, милый мальчик, скоро увидим и сад зеленый.
Юноша не мог забыть этого трогательного момента в своей жизни и неизмеримо огромную роль маяка, спасающего многих несчастных от страшной смерти.
С того момента в нём еще больше укрепилось желание послужить людям, помогать им в жизни. Но как это сделать, что предпринять? Он не мог найти себе ответа. Еще больше в его душе воспламенилась ревность послужить людям, когда он вторично был на краю гибели и маленькие сигнальные огоньки спасли его.
Это было в начале войны. Он плыл по реке на небольшом военном катере. Была холодная осенняя ночь, а наутро плотный туман закрыл всё вокруг. Катер шел по заданию, медлить было нельзя. Вдруг какой-то внутренний голос сказал ему, чтобы он сбавил ход до самого малого, ибо впереди роковая опасность. И только он сбавил ход, как почти под самым носом катера мелькнул красный огонек Это был сигнал опасности. Дальше ходу нет. Он резко рванул катер в сторону, и тут рядом с бортом, почти впритирку, проплыл огромный утес. Это была гранитная скала — могила для многих несчастных моряков. Не сразу опомнился наш молодой человек, а когда пришел в чувство, понял, что он едва и себе, и бывшим с ним людям не нашел могилы у этого каменного чудовища.
— Эх маяк, спасительный маяк, снова ты спасаешь меня от злой смерти, — только и промолвил он, и в душе его родилось огромное желание быть маяком для людей, чтобы светить им в опасности, указывать путь от смерти к жизни.
По улице небольшого вечернего городка идет молодой человек с барышней. Вот он проходит мимо храма, в котором мягко светятся огоньки лампад.
— А что, Ваня, заглянем сюда, посмотрим, что там делают люди? — улыбаясь, сказала девушка молодому парню.
— Да ты шутишь, Лена, что же нам там делать? — ответил он. — Впрочем, давай.
В храме народу было мало. Стояли, склонив головы. Пожилой священник четко читал Святое Евангелие. Молодой человек прислушался.
— Что с тобой, Ваня?! — раздался испуганный голос.
— Мне надо выйти, — был тихий ответ.
И когда молодой человек и девушка шли по затемненной улице города, то он все время, будто про себя, повторял: «Свет мира... маяк., светить людям...»
Через три года он стал священником, его заветная мечта быть полезным для людей, быть светом (маяком) для терпящих на море бедствие осуществилась.
Потом был слух, что отец Иоанн, так чудесно призванный на пастырское служение, действительно был духовным маяком.
Многих он спас от потопления греховного, многих предохранил от гибельного кораблекрушения. Словами своей проповеди многие души осветил он светом Святого Евангелия и спас их от вечного мучения.
Да, есть, мой милый читатель, и теперь маяки на бурном житейском море. Есть. Только мрак злобы особенно сильно сгущается около них. Сгущается мрак, и свирепствует буря, буря клеветы, подстрекательства, лицемерия, продажности и даже предательства.
Но ты, мое милое чадо, не отрываясь, взирай на этот маяк, светящий тебе в темной ночи твоего плавания. Взирай с детской верой, несокрушимой надеждой, любовью, и твое плавание будет безбедным.
Помню я, как один молодой академик, давая пастырскую присягу у креста и Евангелия, сильно плакал от сознания важности пастырского дела.
— Я недостоин, — говорил он, всхлипывая и умываясь слезами, — я грешен. Как я могу быть светом миру и солью земли, как?!
— Господи, — молился я тогда дерзновенно, видя его смирение, — пусть он будет светом (маяком) для бедствующих пловцов по бурному житейскому морю. Пусть... ибо так мало теперь истинных светочей в нашей жизни, так мало — и так много, много несчастных, тянущихся к спасительному свету Евангелия Христова.
Да, есть на море маяки одинокие, более или менее слабые и сильные. В зависимости от важности охраняемого ими места, в зависимости от той опасности, которая угрожает пловцам на море.
Лавра Сергия преподобного водружена Промыслом Божиим в самом центре нашей могучей страны, она поэтому и обладает самым мощным светом из всех маяков, какие только светят нам ныне. Она водружена около самого сердца — Москвы. И как много этот маяк приносит пользы людям в их душевном спасении! Об этом будет судить история. Мы только знаем из прошлого, что обитель святая Сергиева не один раз была оплотом Русской земли. Не один раз она спасала и столицу Москву от разорения.
Если сказать больше, то окажется, что святая Лавра Сергиева сохранила великую русскую народность в боевом единстве и избавила ее от полного разорения (так было в XIV и XVII веках). И в XX веке, когда на Русскую землю нагрянули темные полчища коричневой гитлеровской чумы, когда грозные волны захватчиков уже вздымались на подступах к Москве, — кто знает, какую роль сыграла Лавра Сергиева в их успешном отражении? Хотя святые врата обители и были в этот период войны закрыты на замок, но игумен Сергий оставался здесь, внутри монастыря. И вполне может стать, что как и тогда — в XVII веке, когда Москве угрожала смертельная опасность, — он выходил из Лавры и помогал защищать православные святыни, так и теперь невидимо он молился за Русскую землю и спасал ее от гибельного разорения.
А сколько этот светлый маяк спас и спасает людей от нравственного разорения? От гибельного потока грехов и заблуждений. Сколько душ, измученных, истомленных, обманутых в своих надеждах, обессиленных борьбой с грехами, превратностями изменчивой судьбы — сколько их озарилось лучами больших огней светлого маяка — обители преподобного Сергия!
Далеко-далеко, до суровых лесов Сибири, Дальнего Востока, Камчатки доходят благодатные лучи маяка Сергиева. В дремучей тайге, почти непроходимых дебрях, горах ютится деревушка. Доставка всего необходимого сюда производится не иначе как только на вертолете. И вот даже там, за тысячи километров, за «тремя морями», в этих маленьких таежных домиках живут люди теплом молитв преподобного.
«Святые отцы Сергиевой Лавры, — пишет один из далеких почитателей обители, — помолитесь о нас. Мы живем в тайге, среди зверей и снегов, не видим лица человеческого. Но в нашем домике есть маленький образ преподобного Сергия, и как только темная ночь покрывает нашу тайгу, мы с сыном Володей (ему девять лет) и матерью встаем на колени и молимся, чтобы преподобный и нас здесь не забыл... благословите нас и нашу сторону, и мы почувствуем ваше святое осенение. Ибо для Бога нет расстояния» (из письма).
А в стенах Академии, которая находится в Троице-Сергиевой Лавре, разве не учатся студенты почти со всего православного Востока и Запада? Болгары, румыны, арабы и другие народности разве не посылают своих сынов учиться под кровом преподобного Сергия?
«Я ступил на Святую Землю, по которой ходил Господь наш Иисус Христос, но образ преподобного Сергия всегда светит в моей душе...» (письмо из Иерусалима, из Русской православной духовной миссии).
А сколько со всего мира заграничных гостей, делегаций разных национальностей, различных вероисповеданий посещают Лавру с целью знакомства с жизнью нашей Православной Церкви. И все они
так или иначе озаряются лучами велико-го маяка Сергиева. Разъезжая во все концы вселенной, они несут отеческую любовь и гостеприимство всероссийского игумена всем народам земли, всем людям нашей планеты.
Вот теперь и суди сам, мой дорогой читатель, какое колоссальное значение маяка Сергиева в жизни современного мира. И получается, что из всероссийского игумена преподобный Сергий сделался игуменом всемирным, и его Лавра сияет своим благодатным светом на весь мир.
Удивляясь дивному промышлению Божию, возвышающему смиренных и устрояющему путь спасения всех людей, всех народов, вспомнишь строчки:
Вот совсем недавно на исповеди к духовнику подошла жена одного священника. За руку она держала пятилетнего глазастенького мальчика.
— Что с ним делать, — жалуется мать, — ведь он «служит» дома. Наденет на плечи одеяло, повесит полотенце на шею и даст возглас к началу Литургии, а потом станет исповедовать и причащать Наташу (а Наташе три года). Затем крикнет громко: «Все причастились?» — и уходит, будто в алтарь. А еще говорит: «Вот, мама, когда я чуть-чуть вырасту, пойду в монастырь».
А он стоит совершенно серьезно и многозначительно посматривает: чувствует, что речь идет непосредственно о его особе...
Лучи пламенного маяка Сергиева светят далеко за пределами этого мира.
В начале ноября 1966 года в Москве скончалась девушка в возрасте тридцати одного года. Она болела раком. Болела, кажется, чуть более года. Но что это была за душа! Сколько света, чистоты, детской невинности было в ее очах! Она горячо любила обитель Сергия преподобного. И когда уже была очень больная и слабенькая, всё равно ездила к нему на поклонение. Боли были сильные — так ей в день не один раз делали (ее подружки) болеутоляющие уколы. Удивительно ясным был мир ее души. Она жила на земле, но все мысли ее витали на небе. Тридцать один год! Ведь еще девочка почти, душой ребенок, но как высоки и определенны были ее суждения. В горний мир она была готова вступить каждую минуту. Она горячо жаждала неба с его правдой, нелицемерной любовью, совершенством. И это не потому, что неизлечимая болезнь научила ее свыкнуться со смертью или она хотела скорее уйти туда, где нет «ни болезней, ни воздыхания», чтобы избавиться от страданий. Нет. Не потому. А потому, что она горячо любила Господа и жаждала встречи с Ним, любила Сергия преподобного и скорее хотела его увидеть там, на небе.
Когда она со своей духовной матерью последний раз была в Лавре (примерно за пятнадцать дней до смерти), то девушка говорила вполне убедительно, что эта поездка для нее последняя. Говорила уже плохо. Слова трудно выговаривались. Когда батюшка ее спросил: «Как ты эти дни себя чувствуешь?» — она неожиданно заплакала. Слезочки, крупные и светлые, как жемчужинки, покатились по ее опухшему лицу (от снотворных она стала опухать немного).
— А зачем ты плачешь? — участливо спросил ее батюшка.
— Мне кажется, — медленно и тихо ответила она, — что мои родные последнее время как-то стали мною тяготиться. Меньше любви стало от них, а мне это тяжело.
Может быть, это ей казалось только потому, что от предчувствия скорой разлуки душа ее требовала наибольшего к себе внимания, к тому же ее все искренне любили. А девочки, ее духовные подружки, не оставляли ее почти ни на одну минуту. Они особенно горячо любили ее, и в душе своей потихонечку, может быть, некоторые и завидовали ей. «Вот она отмучилась, уходит из этого грешного мира, — думали они, — да так тихо, спокойно, благодатно. Сохранила себя для Жениха Нетленного, вот скоро будет их встреча, а мы еще здесь, на этой грешной, развратной земле, и что еще нас ожидает впереди?» Думали, наверное, так думали, родненькие, и тихонечко поплакивали...
Вот что написала одна из них потом в письме: «...Скромный цветочек, тихая звездочка... Двенадцать дней не дожила до тридцати двух лет. Лежит в своем гробике, вся в белом — девушка ведь, да и гробик весь белый. Ее светлое лицо чуть улыбается, оно выражает еще таинственность. Ведь она теперь выше нас. Она вступила туда, куда мы несмело заглядываем чувством веры. Хотелось ей умереть золотой осенью, когда желтеют листочки. Она любила это время. Немножко жалела, что ей мало пришлось потрудиться для других».
Умерла она с глубокой надеждой, что авва Сергий преподобный, под молитвенным кровом которого она жила и теперь переступала рубеж к новой жизни, встретит ее там, и под лучами его отеческих молитв она безбедно минует страшные мытарства.
Потом говорили, что усопшая многим близким являлась во сне, — да такая светленькая, прерадостная.
И вот всё это достигается под лучами светлого маяка — святой обители Сергия преподобного. Говорим, что эти лучи озаряют во тьме путь не только земным пловцам бурного житейского моря, но проникают они и в загробный мир, где укрепляют душу, проходящую огненную клокочущую бездну.
О, как счастливы мы все, озаряемые лучами Сергиева маяка! Как нам нужно дорожить этим светом, как надо ценить его!
Есть еще, по милости Божией, маяки на нашей земле. Есть. В Почаеве, Киеве, Печорах и других местах нашего Отечества. Но как хочется, чтобы их было значительно больше. Тогда бы и жизнь была краше. И море бурное не так было бы страшно. И цветочков было бы больше на земле.
Поделиться книгой: