Чтобы душа проснулась

Есть и еще мудрость — мудрость мертвая и бесплодная, мудрость воображаемая, не умеющая познать истинной сущности вещей и истинных начал жизни. Это та мудрость, носителей которой представляет нам Евангелие в лице книжников и законников. Эта мудрость лишена света, жизни и истины. Она имеет глаза, но не видит Христа, она имеет уши, но не слышит учения Его и не уразумеет (см. Мф. 13, 13). Эта мудрость людей с огрубелым и плотским сердцем, в котором нет места для обитания Духа Божия.

Но есть иная мудрость, истинная мудрость Христова, мудрость небесная, нисходящая свыше, чудная, Божественная мудрость. Она чиста... скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна (ср. Иак. 3, 15, 17), обнаруживаясь добрым христианским настроением и поведением и мудрою кротостью. Она полна света, смирения, жизни и истины. Она низводит Бога в души наши. Потому что плоды ее — любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (ср. Гал. 5, 22-23).

Эта мудрость состоит в познании Христа. Она просвещает очи сердца нашего. Она дает нам разуметь, в чем состоит надежда призвания нашего во Христе, и какое богатство славного наследия Его для святых, и как безмерно величие могущества Его в нас (ср. Еф. 1, 18-19). Этой-то истинной, святой, чистой и небесной мудрости и должны мы просить у Господа. В ней конечная цель христианина, его основа, его жизнь и дыхание. Был мудр и умен Соломон, но потом сказал: всё — суета (Екк. 12, 8). Были мудры и гениальны строители Вавилонской башни до небес, но она у них развалилась; мудр и хитер был император Юлиан, мечтавший восстановить язычество, но вынужден был перед смертью воскликнуть: «Ты победил меня, Галилеянин!» А вот мудр и умен был крупный английский ученый Ньютон, открывший во Вселенной закон тяготения, но вот когда он упоминал имя Божие, то в знак величайшего благоговения к Нему снимал свою шляпу.

О мудрость человеческая и мудрость Божественная! Как небо высоко от земли, как день светлее ночи, так мудрость Божия мудрее человеческой. И как поэтому весьма нерассудительно поступают люди, восстающие дерзко на ум Божий. Господь сказал: Погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? ...Иудеи требуют чудес, и еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для иудеев — соблазн, для еллинов — безумие, для самих же призванных... Христа, Божию силу и Божию премудрость (1 Кор. 1, 19-20, 22-24).

Один — не только без мебели, но и без скамьи, чтобы присесть, — поселился я в пустующем домике. Старые стенные часы были единственным предметом обстановки. Сидел на каком-то ящике, на нём и занимался. Холод, пустота и жизнь впроголодь. Особенно жутко было вечерами. Темнело, и начинал накрапывать дождик, постукивая по худой железной крыше. Потом вдруг стучал сильно, заглушая сухой стук маятника. И дождь шел взрывами. Крыша вздрагивала в последней тоске и холодном отчаянии. Дождь стучал, как комья холодной земли о крышку тесового гроба. Казалось, грудь открыта, и холодный дождь течет прямо в меня, в усталое и тоскующее сердце. Этот холодный осенний дождик навевал мрачную тоску и жуткость. Во всем домике было два живых существа: я да часы, а еще изредка бессильно жужжала муха в чернеющем, словно пасть, окне. Ах, и мухе я был рад!

Порою, успокаивая себя, я начинал напевать робеющим голосом унылый стих, слышанный мной от слепого:

Зайду ли на гору высокую, Узрю ли я бездну глубокую, Где я на свете не тоскую, Тебя лишь, вечность, взыскую... Гробик, ты мой гробик, Ты мой вековечный домик, Желты пески — постеля моя, Камни — соседи мои, Сырая земля —матерь моя. Матерь, ты моя матерь, Прими ты меня в вечный покой. Господи, помилуй.

Но кто это? Кто стучит в ворота? Я снимаю с гвоздя тусклую лампу стенную, одеваю галоши и иду отпирать в сенях засов. На дворе темно, хоть в глаз коли.

А слякоть — ноги не вытащишь... Прислушиваюсь. Опять стук.

— Сейчас, сейчас отворю.

Спускаюсь к калитке по скользкой лестнице.

— Кто там?

Молчание. Отодвигаю засов у калитки, открываю ее — никого. И еще мрачнее возвращаться в комнату. Сколько раз я выходил на стук, сколько раз отворял калитку — и только ветер, рванувшись, входил гостем со мною.

От тоски не мог ни заниматься, ни молиться. Ничего не шло в голову. С последнею надеждою взирал на лик Спасителя и на горящую пред Ним глиняную лампаду. Тоскливо громыхал железом крыши внезапный порыв ветра. Жутко шумел за окном двумя березами.

Вот тут-то, в этой пустынной избушке, в эти одинокие вечера и ночи ярко вспомнился мне мой благодатный старец. Он давно умер. Его убили разбойники, но голос его явно звучал в моих ушах:

— Мудрость, премудрость Божия — красота... Дитя мое, храни целомудрие и приобретай чистую Божественную мудрость.

Да, чистота сердца, девственность и целомудренная непорочность есть необходимые условия, чтобы стяжать мудрость Божию. «Чистые сердцем, — говорит святитель Григорий Нисский, — не увидят в себе ничего, кроме Бога» (см. «Заповеди блаженств». Слово 6).

Она ранним утром собиралась в церковь.

— Что ты там копошишься, или опять вздумала идти к попам на молитву?

Девушка глубоко вздохнула и промолчала.

— Нет, милая, сегодня уж ты не пойдешь, довольно меня за тебя вчера срамили, хватит.

В дверях вырос огромный мужчина и заслонил собою дверь.

— Братец, пусти, — робко просила девушка.

— Эх ты, дура безумная, не пушу.

— Это безумие есть мудрость, — тихо, но твердо сказала она и... повалилась ему в ноги.

— Что! — заорал брат. — Ах ты такая-сякая...

Но девушки как и не было, она юрко проскользнула в дверь и быстро убежала туда, куда неудержимо влекло ее сердце.

Мудрость (София) символически изображается голубым цветом. О, как прекрасен цвет голубой! Он противоположен блудодейству и отпадению от Бога. Голубой цвет — символ духовной чистоты и целомудрия.

Если же у кого из вас недостает мудрости, да просит у Бога, дающего всем просто и без упреков, — и дастся ему (Иак. 1, 5).

О мой милый читатель! Утомил я тебя с этой мудростью. Очень уж она мудра и высока, но вместе и очень проста, и доступна.

Возлюби Господа всей душой своей, цени Его святое учение дороже всего на свете, смотри на всё земное как на мимолетный ветер, который дует отсюда, а через час — с другой стороны, а потом с третьей, и так без конца. Храни смирение, кротость, молчание, целомудрие, и ты поистине будешь премудрым.

Камень сапфир — лазурь, лазоревое небо. Небо есть мудрость, в нём — Премудрость. Сапфир переливается звездами в сияющей чистоте.

Твое сердце, милая детка, да будет таким, как драгоценный сапфир и лазурь неба, и мудрость голубая небес будет твоей, навсегда твоей.

Воздух синий-синий, Солнышко горит, Жаворонок с песней В высоте парит, Радостью трепещет, Серебром звенит, О любви, о Боге Громко говорит. Славит сине небо, Край родимый свой, И зовет, и манит К небу за собой. Голову поднимешь — Не видать певца, Только песня льется, Льется без конца. А ты, детка, плачешь, Слезочки текут, Мрак и бурю видишь, Ноги не бредут. Успокойся, пташка, Небо — для тебя, Кончится дорожка — Воспарим туда.

ПРЕД ВЗОРОМ БОЖЕСТВЕННОЮ СТРАДАЛЬЦА

И очи Его — как пламень огненный

(Откр. 1, 14).

Когда Господь наш Иисус Христос ходил по земле палестинской, проповедуя Евангелие Царствия Божия, в это время в иудейских горах свирепствовал жестокий разбойник. Своими страшными убийствами он наводил ужас на жителей Палестины. Люди боялись выйти из своих домов, чтобы не погибнуть от руки злого разбойника. Временами злодей прекращал свои злодеяния. Все думали, что он погиб или переселился в другие края, тогда люди свободно вздыхали и благодарили Иегову, что Он наконец-то избавил их от такого страшного человека. Но вдруг снова убийства, насилия, злодеяния еще с большей силой обрушивались на мирных жителей сел, деревень и даже городов.

Злодей был неуловим. Как будто какая могучая темная сила хранила и защищала его. Для уловления его посылались целые отряды и воинские подразделения, которые днем и ночью прошаривали и прощупывали каждый уступ скалы, каждый кустик, где мог бы укрыться разбойник, но все эти поиски были напрасными. Атаман-разбойник был неуловим, и никакая сила не могла его поймать и пленить. Тогда правительство объявило большую награду за голову разбойника, если только кто поймает его или хотя бы обнаружит. Но и эти меры не привели ни к чему. Страшный злодей был на свободе. Он жаждал все больше и больше невинных жертв. Старики, мужчины, женщины и даже малые детки гибли от злодейской его руки.

В один летний день по узким улицам Иерусалима двигалось странное шествие. Собралась огромная толпа людей. Здесь были люди разного сословия, возраста и пола. Впереди толпы шли вооруженные воины, пешие и на конях. Они вели Осужденного. Тяжелый Крест лежал на плечах этого осужденного, так что Он, идя с Крестом, низко пригибался, а иногда изнемогал и падал. Когда Он падал от сильного изнеможения и лежал на земле, то на него обрушивались жестокие удары воинов. Били по голове, по плечам, по спине, по чему попало. Бичи со стальными наконечниками оставляли на теле осужденного красные полосы, а затем от вторичных ударов по этому месту разрывалась кожа, и кровь текла ручьями на землю. И если бы воины с проклятиями и руганью сами не поднимали Осужденного, то Он так бы и лежал на земле, не имея сил Сам подняться. Ни стона, ни крика не выходило из уст Его. Он все эти жестокие истязания переносил молча. Только Крест всё виднелся над головами толпы, потом он все ниже и ниже опускался, и Ведомый на распятие опять упал на каменную дорогу улицы, обливая ее Своей кровью.

В это время у одного большого дома под навесом от солнца стоял человек Никто его не знал. И он никого не хотел знать. Но когда прохожие случайно встречались с ним взглядом, то неописуемый страх и ужас охватывал их душу. Они скорее отводили свой взор от незнакомца и стремились дальше. А он спокойно стоял в тени под навесом и наблюдал за тем, что делается на улице. Странное шествие поравнялось с ним. Он увидел согбенного Человека, несущего на своих плечах грубо сколоченный тяжелый Крест. Голова этого Человека склонилась низко к земле. Волосы были спутаны и смочены кровью и пылью. И колючий сухой терн, свитый несколько раз, был туго надет на главу, так что острые колючки его впились кругом головы в тело и из ран струилась алая кровь. Незнакомец даже услышал прерывистое дыхание Осужденного, которое вырывалось из измученной груди шумно и хрипло. Но особенно поражало наблюдавших лицо Страдальца. Оно было полно тихой кротости и бесконечного незлобия... Вот Он снова остановился, чтобы перевести дух. Кто поближе, подхватил Его под руки, чтобы Он снова не упал на камни.

Несколько выпрямившись, Он тихо повернулся. Там плакали сердобольные женщины.

— Дщери Иерусалимские, — послышался Его тихий, но строгий голос, — не плачьте о Мне, плачьте о себе и о детях ваших.

Эти слова произвели ошеломляющее впечатление на народ. Насмешки и крики на минуту замолкли. И там, куда направлялся Его взор, наступала тишина. Вот Он поворачивается снова вперед. На мгновение Его взор скользнул по большому дому. Казалось, что Он искал кого-то взором Своим. Искал незнакомца, который до сих пор стоял у этого дома и наблюдал за всем этим. Вдруг незнакомцу стало страшно. Он хотел уклониться от взора, хотел скрыться, убежать, но уже было поздно. Страдальческий взор Спасителя упал на незнакомца, и глаза их встретились.

— О Иегова, — прошептал смертельно побледневший разбойник, — лучше мне никогда не встречать этих глаз!

Это было одно мгновение. Спаситель повернул Свое лицо вперед, и шествие двинулось дальше. Но злодей, он уже не мог больше, как прежде, поднять надменно своего взора. Повернувшись направо, пряча свое лицо, он стремительно пошел вон из города. Это был тот неуловимый разбойник, тот злодей, которого не могли поймать никакой силой человеческой. Но вот его уловил Своим страдальческим взором Христос.

Он шел, шел стремительно, почти бежал. В его преступной душе творилось невероятное смятение. Взор Божественных очей, как пламень огня и в то же время как свет тихой ласковой любви, стоял в глазах преступника. Этот взор не угрожал, не судил, даже не укорял злодея, а отечески призывал, ласкал, тихо и кротко всё прощал. О, этот глубокий, пронзающий душу взор!.. И великий злодей-разбойник, не видя около себя ничего, быстро шел вперед.

Долго так продолжалось или нет, он не помнил. Только вдруг с ужасом заметил, что колеблется почва под его ногами и начинает быстро темнеть. Что это такое: днем начинается ночь? Неожиданно он услышал рядом с дорогой, чуть-чуть в стороне, тихий стон. Злодей остановился. Он первый раз в жизни почувствовал сострадание. Сколько раз он без содрогания убивал своим острым персидским кинжалом жертву. Сколько резал с каким-то злорадным ожесточением жен, грудных младенцев, стариков. Сколько он слышал жалобных воплей матерей:

— Пощади малюток!

Они ползали у ног его, хватались за его окровавленную одежду, умоляли, плакали, чтобы он только пощадил, оставил в живых их невинных малюток Ничто не трогало жестокое сердце злодея. С диким хохотом он разрезал груди матерей, прокалывал малюток и, разделавшись с жертвами, шел дальше.

А вот теперь он остановился, услышав стон человека. Не раздумывая, он сделал два-три шага в сторону и склонился над умирающим стариком. Это был старый еврей, задыхающийся от приступа восточной горячки. Достав свою флягу с заморским вином, разбойник влил несколько капель в уста умирающего — тот открыл глаза.

Сделав первое доброе дело, оказав помощь несчастному, разбойник почувствовал в своей душе неизъяснимую тихую радость. Такой радости он никогда в жизни своей не испытывал. Растирая лицо и грудь несчастного вином, он опустился перед ним на колени.

Вдруг резкий крик.

— Разбойник Маторан, сдавайся, сопротивление немыслимо!

Маторан поднял свою голову и встал на ноги. Кругом его в темноте стояли вооружейные всадники. Он снова опустился на колени и наклонился над стариком. В это мгновение удар страшной силы в голову повалил его на землю. Когда воины осветили факелом его лицо, то увидели, что оно было тихим и кротким, как лицо Ангела, а уста его еле слышно произносили последние слова:

— Ты умираешь сейчас невинно, а я — за свои злые дела.

Мои дорогие и милые! Как часто бывает с нами, когда ничто не трогает наше холодное, нечистое сердце. Мы живем, подобно этому разбойнику, в свое греховное удовольствие: Бога гневим, людей оскорбляем, добрые дела ничуть не делаем, а только злые. И вот стоит только ступить — и мы свалимся в бездну, пропасть великую, ад кромешный.

Что нам делать, чтобы не погибнуть? Что предпринять, дабы спастись и избежать вечной смерти? Надо, подобно разбойнику, взглянуть в очи Божественного Страдальца. Трепетно, со страхом великим, хоть на мгновение встретиться с Ним взглядом. Встретиться с этим глубоким взором Богочеловека, Страдальца, Великого Крестоносца, Искупителя всех людей, всего грешного мира.

Вот смотрите, как спокойно и даже почти развязно подходит в храме к Голгофе молодая девушка. Она, кажется, даже тщеславится в душе, что на нее все смотрят. Она делает земной поклон Распятому и, видимо, старается это делать как можно благоговейнее: как же иначе? Ведь на нее люди смотрят и говорят: «Вот какая молодая и как она хорошо кланяется». И она лелеет в своей душе эти преступные мысли. О окаянство! Так ли следует касаться Голгофы? Так ли подходишь ты к Страдальцу Христу? Лучше бы уж ты стояла вдали от Креста и с трепетом взирала, как Сусанна, только на ноги Господа, не смея поднять своего взора на измученный лик Страдальца. Видишь, как эти пречистые ноги пробиты длинными толстыми гвоздями? Видишь, как кровь пречистая теплой алой струйкой бежит из ран, видишь? Видишь ли ты, как Магдалина бьется у подножия Креста вся в слезах, жалобные издавая вопли?

Но, Господи, дай силы, дай мужество с трепетом и великим страхом взглянуть в Твои потухающие очи! Да оживят они мою холодную душу, да зажгут в ней пламень укора и стыда за греховную мою жизнь! Они, эти Божественные очи, всколыхнули, взломали лед в душе разбойника, атамана, убийцы, да и мою душу подвигнут на покаяние.

А вот смотрите — другая девушка, да она будто еще и монахиня. Она одна в своей келейке. Кажется, читает Святое Евангелие. Но что она делает? Похоже, что дремлет, непутевая. Ее уста так широко зевают, будто она целый год не спала. Как же она так сможет вникнуть в Слово Божие, взглянуть в очи Христовы, согреть холод своей души? Дремлет, даже видите — спит, лентяйка. Самым настоящим образом заснула над Словом Божиим. И осталась ее душа такой же, как раньше: холодной, несокрушенной, неутешенной. А Он, страдающий, всё смотрит со страниц Святого Евангелия, не спускает Своего измученного взгляда и, как тогда, в Гефсиманском саду, говорит: «Неужели и ты не могла хоть немного побыть со Мною? Се, грядет час, и Сын Человеческий будет снова предан в руки грешников».

А вот эта раба Божия стоит на службе. Идет Божественная литургия. Совершается Великий вход. Священник и диакон выходят из северных дверей, идут по солее, неся приготовленный Агнец. Поют «Иже Херувимы». Боже мой, да какой же это торжественный и вместе страшный момент. Ведь это Господь идет на вольное страдание. Видите, несут и крест, и копие, и все орудия для казни. Как надо сейчас трепетать и плакать о грехах своих, содрогаться телом и душой при виде этой страшной картины. Ведь злодей Маторан затрепетал и обратился, когда увидел Его, идущего на Голгофу. А эта раба Божия — как ни в чем не бывало; она даже рассматривает молодого диакона. Какой он красивый, какой у него голос звучный и мягкий, и еще, улыбаясь, шепчет что-то своей подруге. Несчастная душа! Тебе ли место стоять здесь, злодейка бессовестная! Впрочем, зачем так? Ведь сколько таких тогда стояли на улицах Иерусалима, когда Он, падал под тяжестью Креста, обливаясь кровью и слезами, шел на Голгофу...

Но ты, моя милая душа, поступи совсем иначе. Ты склони в эти страшные минуты свою повинную голову долу. Если хватит сил, мигом взгляни в очи Страдальцу да упади после этого на пол церковный и зарыдай о своем окаянстве. Ведь ради тебя, нерадивой, Он снова и снова идет на страдание, и идет уже страдающий, измученный, побитый, всеми оставленный.

Вот так, мой дорогой читатель, надо обновляться душой пред взором Божественного Страдальца. Везде, всегда, особенно, когда начинают обуревать тебя волны страстей и бури жизненных испытаний, представляй живо перед собой Своего Господа.

А вот Он во славе.

Обратившись, увидел (я) семь золотых светильников и, посреди семи светильников подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом: глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег; и очи Его — как пламень огненный (Откр. 1, 12-14).

Да, настанет час, когда мы все встанем пред Ним как пред Судией живых и мертвых. И очи Его не будут уже призывать, согревать, миловать, а будут жечь огнем правосудия и справедливого возмездия за нераскаянность душ наших.

Вот Он стоит предо мною страдающий. Еще зовет к Себе терпеливо и милосердно. Божественные очи Его полны снисхождения и любви к грешнику, в них бездна милости и щедрот. Святая глава увенчана колючим тернием. Шипы глубоко впились в голову. Алые струйки пречистой крови катятся по бледным ланитам.

Он ищет взором, ищет тебя, грешная, окаянная душа. Ищет, чтобы лучами тепла и любви растворить хладное окаянство твоего преступного сердца. Неужели ты не зарыдаешь, подобно разбойнику на улице Иерусалима? Неужели останешься стоять бесчувственным столбом, годным только для вечного сожжения в геенне! Да не будет!

Господи, да не будет этого с нами вовек!

Тихий свет очей Твоих, Точно бездна моря, Растворяет хлад души Жизненного горя. Пред Тобою я стою, Трепетно взирая, От грехов моих стеню, Совестью сгорая. Ласка дивная в очах Исцеляет раны, Сокрушая тьмы бесов, Разоряя планы. Прелюбимый мой Господь, Вечно — тихи очи, Дай мне плакать о грехах Долги темны ночи. Чтобы вечно быть с Тобой — Пред любимым взорам... Наслаждаться красотой И райским простором.

НЕПОБЕДИМОЕ ОРУЖИЕ

Избави мя от клеветы человеческий, и сохраню заповеди Твоя

(Пс. 118,134).

Недавно в Тихом океане совершилась печальная трагедия. Погибла молодая девушка-спортсменка (американка). Она задалась смелой целью — переплыть океан вплавь. Ее сопровождала небольшая моторная яхта. Половину она уже переплыла в течение двух месяцев. И вот, одним ранним туманным утром она спустилась с яхты и, как обычно, поплыла. Яхта ушла несколько вперед. Пройдя небольшое расстояние, она стала поджидать спортсменку. Но та не появлялась. Проводники ждали еще и еще. Девушка не подплывала. Тогда они вернулись обратно, ища ее на воде. Не найдя нигде девушку, команда яхты остановилась, не зная, что делать. Вдруг около самого борта судна вскипела морская вода — огромная акула, блеснув серебристым телом, ушла в пучину. Сомнений быть не могло — несчастная девушка-спортсменка нашла себе живую могилу в чреве морского хищника.

Дорогие мои друзья! Я хочу сказать вам совсем о другом. Гораздо о большем. Сказать о том, что есть более страшное чудовище в нашем житейском море, которое поглощает невинные жертвы безвозвратно.

Посмотрите вот на этого молодого батюшку, который отдает святому делу все свои юные силы, всю свою душу; как он много терпит всякой напраслины, как он много переживает, — и чем чище его жизнь, тем больше льется грязи и всякой небылицы. Клевета — вот имя той хищной акуле, которая так много поглощает невинных жертв в житейском море.

Предаст брат брата на смерть... восстанут дети на родителей и умертвят их (Мф. 10, 21). Гнусная клевета — грозное чудовище в нашей жизни. Брат клевещет на брата. Сестра очерняет свою родную и духовную сестру Родители (духовные отцы) предаются своими родными чадами, — что творится в бурном море жизни? А можно ли смотреть без содрогания на нынешние отношения духовенства между собой? Здесь еще ужаснее, еще гнуснее свирепствует клевета. Малейшая обида со стороны сослуживца — и обиженный клевещет на своего брата-священника, даже епископа, пред «сильными мира сего». Клевещет тем успешнее, чем тот неповиннее, чище душой. И «акула» в своем животном услаждении поглощает невинную жертву. А сколько было таких невинных жертв в недавние минувшие годы? А разве нет их теперь?

Клевета! Как ты ужасна, как братоубийственна! Каков страшный и богопротивный твой облик! Святые отцы считают клевету одним из страшных смертных грехов, и сами же часто становились ее жертвой (например, святители Иоанн Златоуст, Афанасий Великий, Григорий Богослов, наши русские святители: Филипп, митрополит Московский, Гермоген, патриарх Московский, и многие-многие другие).

Дорогие и милые мои духовные чада! Как огня геенского бойтесь клеветать на кого-либо, хоть одно слово плохое сказать на чью-либо душу. А если тебя невинно оклевещут, порадуйся и не унывай, смотри — не малодушествуй. Это для тебя самая лучшая награда — живые, неувядающие цветы на твоем оскорбленном, измученном челе.

О дай, Господи, нам силы духовные, чтобы благодушно переносить болезненные удары клеветы и оскорбления. Как переносил Ты, наш прелюбимый Страдалец и Господь... Но есть ли средство против клеветы, чтобы ее разоблачить, а уж если суждено Господом, то безропотно пострадать? Средство против этой страшной «акулы» есть. И средство сильное, могучее.

В одном городе хранятся две игральные кости, которые называются «кости смерти». Почему они так зовутся? Вот слушайте.

В этом городе совершилось однажды страшное злодейство. Была зверски убита молодая девушка. Она была известна всему городу как невинное, чистейшее существо. Она имела кроткую ангельскую душу. И вот однажды утром ее нашли плавающей в своей крови. Подозревал и двух молодых людей, которые оба добивались ее руки. Их взяли под стражу. Допрашивали, пытали, мучили, но виновника не открыли. Решили отдать дело на суд Божий. Для этого собрался весь город. Духовенство, начальство, тысячи народа. Виновные вышли на середину. С помощью двух игральных костей они должны были решить свою судьбу. Кому выпадет большее число очков, тот признается невиновным, а кому меньшее, тот подлежит казни. Первый юноша (убийца), смеясь, взял эти кости и бросил на землю. Выпало самое большое количество очков, то есть двенадцать. Все были в ужасе, потому что считали его убийцей (он был буйного, злого права). Второй юноша, кроткий (но теперь ему, неповинному, предстояла казнь), тихо опустился на колени и стал молиться. Тысячи людей замерли. На площади настала тишина, как в церкви. Только слышен был голос молящегося: «Господи, Ты знаешь все тайны дел человеческих. Я готов невинно умереть. Но тогда гордо и злобно восторжествует неправда. Ведь Ты видишь, Господи, что я неповинен».

Народ плакал. Юноша встал, взял две эти кости и ударил о землю. Боже мой! Совершилось чудо. Одна из костей раскололась на две: образовалось не двенадцать, а тринадцать очков. В этот же момент убийца пал на землю, пораженный невидимым мечом правосудия. Трепет охватил тысячи людей. Все прославили Бога, творящего дивное и преславное.

Итак, молитва, пламенно обращенная ко Господу, разрушает все коварные сети гнусной клеветы. Молитва есть непобедимое оружие в руках рабов Христовых. Этим оружием внешне беззащитные христиане защищаются от врагов невидимых и видимых.

О мои любезные и дорогие отцы, братья, чада. Научимся терпеть клевету. И этим терпением, вместе с пламенной молитвой, разрушим все козни диавола.

Пловец, пловец, смотри — акула, Оскалив зубы, ищет жертв, Смотри, во чреве ждет могила — Промедлишь — разом будешь мертв...

НА КАМНЕ

Всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне

(Мф. 7, 24).

Архитектор построил великолепный дом. Это был чудо-дом: по красоте, изяществу отделки, формам — не было подобного. Все дивились изумительному зданию и восторженно хвалили создавшего его.

Но вот в одну из осенних ночей разразился страшной силы ураган. Ветер валил деревья, переворачивал суда на воде, потрясал здания на суше. Сильный ливень дополнял ужасные разрушения. Когда утром рассвело и ветер утих, увидели невероятное: чудо-дом покосился, изящно раскрашенные стены его потрескались. Вот он сейчас рухнет, рассыплется и... похоронит под обломками сотни жизней.

Не учел архитектор особенности грунта. Там, внизу, песчаный слой, и основание здания подмыло. Какой ужас! Затраты... жертвы... Основанный на песке...

Их сидело за столом десять без одного. Самому старшему — восемнадцать. Кто кем будет в жизни?

— Я хочу быть моряком.

— А я — летчиком.

— А я — ученым.

— А я — писателем.

— А я — врачом, — и так далее, и тому подобное.

Мать их сидела поодаль. Слушая своих детей, она становилась все грустнее и задумчивее. Потом стала украдкой утирать слезы.

— Мама, ты плачешь, — встревожились дети, — о чем ты, мама?

Она не вдруг ответила, обвела их печальным взором и тихо сказала:

— Милые мои дети, вы знаете, сколько труда, усилий стоило мне, чтобы воспитать вас. Ведь отец очень рано погиб, все вы были малютки. И вот теперь я слышу ваши желания. Вы хотите быть кто ученым, кто писателем, кто врачом, кто моряком — и никто не хочет быть священником.