Помоги проекту - поделись книгой:
Женщина села к рулевому веслу. Тиугдал поместился на месте гребца. Теперь туман его уже не радовал.
— Если бы знать, в какой стороне Ируат…
— Там, — она уверенно протянула руку.
— Будем надеяться, ты знаешь, что говоришь, — пробурчал он, налегая на весла.
Всю ночь они продвигались вслепую, а поутру повеял легкий ветерок, и туман рассеялся. Оставалась надежда, что они достаточно удалились от герцогского корабля, и тот ради них не станет менять курс. И все же следующие сутки они сменяли друг друга на веслах, спали и ели по очереди, не останавливаясь, покуда на рассвете второго дня перед ними не показались скалистые берега Северного Ируата.
Это был край суровый, пустынный и бесплодный. Умершие вулканы, окаменевшие скалистые рифы ничем не напоминали южную часть острова с ее обильными нивами и зелеными пастбищами, фруктовыми садами и виноградниками.
Тиугдал чувствовал некоторое разочарование перед открывшимся ему зрелищем. Но что он, в самом деле, чуда ждал от двух суток пути? Ничего. Следуя вдоль береговой линии, можно добраться до южных деревень, где народ, как ему было известно, гостеприимен.
Море было спокойно, и уже начинало припекать. Тиугдал знал, что днем здесь стоит страшная жара. Но передохнуть, перед тем как свернуть на юг, было необходимо. Тиугдал обнаружил небольшую бухту, где между прибоем и скальной стеной располагалась полоса гальки, и причалил к берегу. Вытянув шлюпку из прибоя, осмотрелся. Место было мрачное. С трех сторон их окружали рыжие камни. Небо, еще по-утреннему голубое и прозрачное, постепенно наливалось синевой и раскалялось. Неожиданно Тиугдал обнаружил, что усталость мучает его меньше, чем жажда и голод. От припасов, захваченных с «Кракена», не осталось ничего. К счастью, в бухте между камнями нашелся источник. Тиугдал напился и наполнил опустевшую бутылку. Голод от этого еще усилился. Он облазил прибрежные камни, ножом наковырял с них мидий, которых оказалось довольно много. Набрал плавника и высохших водорослей, разложил костер, чтоб испечь ракушки. Женщина не помогала ему и не отдыхала. Бродила по берегу, будто что-то искала. Тиугдал окликнул ее, приглашая поесть. Здесь, под ярким солнцем и пахнувшим йодом ветром, вдали от туманов и заговоров «Кракена», он был настроен благодушно. И даже позволил себе пошутить, хотя знал, что его спутница шуток не понимает.
— Жрать хочется, — сказал он, принимаясь за содержимое обуглившихся раковин, — что угодно слопал бы, хоть жареных гвоздей.
Она, как и следовало ожидать, промолчала. За все время, что они провели в лодке, она не проронила ни слова. Всю жизнь Тиугдала злила бабья болтовня, и он представить не мог, что его когда-нибудь будет раздражать женское молчание. Но теперь он был слишком доволен, чтобы обращать на это внимание.
— Хорошо, — подкрепившись, принялся размышлять он вслух. — Сейчас передохнем, потом опять в шлюпку, — и вдоль берега, потихонечку, полегонечку до южного Ируата, а там и в Нимр попадем…
— Нет, — монотонно сказала она. — Прямо. Через горы. В Нимр.
— Ты в своем уме? — он не сразу сообразил, насколько нелеп этот вопрос. — Там же дорог никаких нет! А у нас есть шлюпка!
— Напрямик, — повторила она. После чего встала и пошла к скалам.
— Ну давай, сверни себе шею! А нет, так с голоду сдохнешь!
Она не обернулась.
— Ладно, я тебе не присягал…
И правда. Раньше он шел за ней, потому что у него не оставалось выбора. Теперь выбор у него был. И в самом деле, кто она ему? Не жена, не подруга, не любовница. Он не любил ее и не чувствовал к ней никакой благодарности, сполна уплатив ей за свое спасение, когда доставил с корабля на Ируат.
Может быть, одержимость заразна?
Он с тоской посмотрел на шлюпку, вытащенную на берег. Потом поискал взглядом женщину. Она поднималась наверх. В скалах, спервоначалу казавшихся отвесными, обнаружилась тропинка, вероятно, проложенная случайно забредавшими сюда козопасами. Она начиналась прямо за родником. Но Тиугдал ее сразу не заметил.
— Эй, — крикнул он. — Погоди! Я с тобой!
Переход был ужасен. Тиугдал и по торной-то дороге не привык много ходить, а уж здесь… Дневной жар убивал, а ночи были пронизывающе холодны, и только ради них он не выбросил пропотевшую куртку. Днем он снимал ее и наматывал на голову, как тюрбан.
Женщина шла с непокрытой головой, видимо, солнечный удар ее не страшил, хотя кожа на ее лице, и без того обветренная, от солнца трескалась и шелушилась. Впрочем, с Тиугдалом происходило то же самое.
Пару раз попадались родники. Вода в них была какая-то горькая, но он был рад и такой. С едой обстояло хуже. Тиугдал убивал разомлевших на солнце ящериц. Однажды видел на склоне горную козу, но добраться до нее не было никакой возможности. В другой раз случился праздник — нашел какую-то птицу на гнезде и свернул ей шею. Птицу Тиугдал оставил до ночевки, а яйца выпил тут же. Он и с женщиной пытался поделиться добычей, но она, подержав пестрое яйцо в руках, положила его на камень. Видимо, забыла, что надо делать с едой.
С женщиной произошла какая-то перемена. Если раньше она хоть иногда замечала присутствие Тиугдала, во всяком случае, вспоминала о нем, теперь этого не было. Она совсем перестала говорить: может быть, слова она тоже забыла. Силы постепенно вытесняли все, что в ней оставалось человеческого. Тиугдал понял, что этот процесс шел постепенно, а начался, надо думать, еще раньше, как только она услышала Зов. Но заметно стало только сейчас.
Временами ему хотелось столкнуть ее в пропасть, проломить голову камнем, задушить своей пропотевшей курткой. Убить ее не представляло труда, она совсем не стереглась и не смотрела назад; Тиугдал ведь не существовал для нее. Но он не мог этого сделать. Просто не мог.
Неужели Взгляд Нимра, один-единственный раз коснувшись человека, навсегда лишает его воли?
Однажды, при крутом подъеме, Тиугдал дотронулся до ее руки, и отдернул свою. Несмотря на жару, кожа ее была холодна как лед. Он начал понимать, что от срока прихода в Нимр напрямую зависит ее жизнь. Взгляд Нимра выедает ее изнутри.
Сходят ли одержимые с ума?
Может быть, она уже умирает, вот так, на ходу?
Если только уже не…
Ему стало страшно. Но поздно было поворачивать назад. Он при свидетелях заявил, что служит ей, а судьба такого даром не спускает.
Из-за жары, усталости и страха Тиугдалу казалось, что переход их длится целую вечность, хотя в действительности шли считанные дни. И когда однажды, после полудня, ноги сами повели его под уклон, он всего лишь вяло обрадовался. Но и это Тиугдал сделал напрасно.
Они стояли в русле высохшей реки, один берег которой — тот, где они спустились — был относительно покат. Теперь вода, вероятно, ушла под землю, точнее, под крупный галечник, хрустевший под ногами. Кругом во множестве виднелись крупные валуны и скалы, большей частью выше человеческого роста. Время и ветер придали им самые дикие очертания. А впереди, преграждая путь, высилась скальная стена, и, как ни была она обветрена и изрезана, взобраться наверх не было никакой возможности. Они зашли в тупик, с трудом сообразил Тиугдал. Прямой путь будет дальше кружного. Но у него не было сил злорадствовать. Нужно идти по этому каменному руслу и искать обход.
Но, прежде чем он успел это подумать, женщина своей лунатической походкой двинулась вперед. Она не могла не видеть каменной стены, но шла прямо на нее. И ударилась в скалу всем телом. И еще раз. И еще.
Она хотела пройти сквозь камень!
Но камень ее не пропускал.
Тогда женщина начала кричать. Люди так не кричат, во всяком случае, живые люди. Это был хриплый, безумный вой неизвестного чудовища, рвущегося на волю. Воя, она продолжала биться о камень, пока не налетела на расселину в скале, втиснулась в нее, и зажатая между камней, исчезла с глаз Тиугдала. Слышался только неумолчный вой. Это была агония.
Не сознавая, что делает, Тиугдал развернулся и бросился прочь по высохшему руслу через каменный лес, а проклятый крик гнался за ним, не затихая, и только когда прохладный ветер ударил ему в лицо, он осознал, что из-за этого крика и усталости не услышал шума прибоя.
Тиугдал сбежал по берегу вниз и свалился ничком на мокрый песок у самой кромки воды, зажимая уши руками. Хотел он лишь одного — не слышать воя.
Что-то тяжелое шлепнулось у самого его лица. Тиугдал разлепил веки. Перед его носом валялся вдребезги разбитый сапог. Не в силах сопоставить увиденное с действительностью, Тиугдал поднял голову.
Женщина сидела на плоском камне у песчаного спуска и стаскивала с ноги второй сапог. Подошва его была оторвана.
— Дальше босиком пойду, — сообщила она совершенно обычным, хотя и несколько осипшим голосом. — Жарко…
Вид у Тиугдала, должно быть, был совершенно ополоумевший, потому что она рассмеялась. ОНА СМЕЯЛАСЬ! Тиугдал уставился на нее — до предела истощенную, одетую в грязные лохмотья, со слипшимися и торчащими, как иглы, волосами, с клочьями облупившейся кожи на обожженном лице. Все ужасное, нечеловеческое необъяснимо исчезло. Глаза ее были широко открыты — тоже совершенно обычные глаза, карие, с золотистым райком.
— Я думал, ты умерла, — пробормотал он.
— С чего мне умирать?
— Ты так кричала…
— Новорожденные тоже кричат. Кричало, воплощаясь, Сердце Нимра. — Она встала, потянулась, с видимым наслаждением прошлась босиком по песку. — Сердце Нимра требовало воплощения. Это должно было произойти в храме. Поэтому я так спешила. Но не успела, и меня накрыло здесь.
— Как это? — Ее неожиданная разговорчивость не проясняла ничего. Словно она говорила на неизвестном языке.
— Силы не действуют сами по себе, — пояснила она. — Нужно войти в поле их притяжения, чтобы они вошли в тебя, завладели тобой и стали тобой. Это больно, но, похоже, не смертельно.
Она спустилась к воде и намочила себе лицо и голову. Машинально Тиугдал повторил ее движения. Она засмеялась, шлепая по воде. Что-то во всем этом было не так. Ведь она же должна сейчас падать с ног от голода и усталости, а она полна свежих сил и бодрости.
— Ты устал, — сказала она, — извини. Это все из-за меня. Но мы правильно шли, не сбились. К вечеру мы будем в деревне, а завтра — в Нимре. Там я смогу тебе помочь, но вряд ли это понадобится. В гавани Нимра сейчас стоят восемнадцать гернийских кораблей, и не меньше чем на семи тебя примут с радостью.
— Откуда ты знаешь?
— Это знает Сердце Нимра.
— Что такое «Сердце Нимра»?
Она пожала плечами.
— Трудно объяснить… есть вещь издалека… не из этого мира… из другого времени… благодаря ей можно знать все, что происходит в Нимре и многих других местах. Но сама говорить она не может. А остальное ты и сам знаешь. Однако гернийцы не забивают себе головы байками об оракуле Нимра…
Он вздрогнул. Она не могла помнить — она была безумна… Или он все же ошибался относительно человеческой природы стоящего перед ним существа — вместилища Сил: сначала марионетки их, потом хозяйки, и женский облик ее — лишь видимость?
И что тогда будет с ним самим — ведь он видел то, что видеть нельзя?
— Ничего, — сказала она. — Тебе придется просто жить.
— Ты можешь читать чужие мысли?
— Только когда люди думают обо мне. Или о Нимре, что то же самое.
Он принял это к сведению. Теперь всю жизнь придется следить за своими мыслями. И все же…
— Кто ты теперь?
— Я была никто, — спокойно ответили она. — Теперь я — Нимр.
— Нимр — это город, — сказал он и тут же вспомнил, что в мгновения опасности называл ее именем города.
Она кивнула, словно о чем-то хотела умолчать. Потом протянула ему руку.
— Идем. Недолго тебе осталось мучиться.
Он не нашел, что ответить.
На закате следующего дня они подошли к воротам Нимра, и Тиугдал в первый раз со стороны суши увидел величайший город Ируата, его мраморные и лазуритовые башни — и траурные штандарты на стенах, и черные стяги на шпилях. И еще он увидел, как поползли вверх по стенам и начали спускаться с башен эти траурные полотнища, когда в ворота ступила женщина в грязных отрепьях. Ибо только так, босиком и в рубище, владыки Нимра должны были входить в свой город.
Фред Чаппелл
Алмазная тень
— Мы были идиотами, когда согласились прийти в это поместье, — прошипел я.
— Поместье, — повторили тени справа.
— Мы были идиотами, Фолко, — заверил Астольфо, — еще до того как получили приглашение. Но трусить уже поздно. Наберись храбрости.
— Храбрости, — гулко отозвались благожелательные тени.
— Никого я не боюсь, — обиделся я. — Только мне не по душе эти тени, которые меня передразнивают. Словно вязнешь в тине.
— Тине.
— Тени не умеют разговаривать, — отмахнулся Астольфо. — Они безмолвно таятся в своих длинных коридорах. Уверяю, такова странная особенность конструкции этого полутемного хода. Когда мы заткнемся, они тоже заткнутся. У них попросту нет дыхания, так что заговорить они не способны. Смотри, они даже пола не касаются. Бьюсь об заклад, им неизвестно, что такое земная твердь.
— Твердь.
Поэтому я, по совету Астольфо, заткнулся и не промолвил ни слова, пока мы не отворили массивные двери, замыкавшие коридор. Двери с шумом захлопнулись за нами. Похоже, эти створки предназначались еще и для того, чтобы не пропускать теней, ибо мы оказались в помещении, ярко освещенном стенными факелами и рядами горящих свечей, озарявших мягким светом каждый предмет. Оказалось, что здесь полно народу: напыщенные придворные, дамы в дорогих нарядах со своими камеристками и молодыми дочерьми, угодливо улыбающиеся юнцы в шелковых коротких панталонах и со смешными шпажонками в ножнах. Хотя до нашего появления здесь жужжала обычная светская беседа, стоило нам войти, как все замолчали и уставились на меня и Астольфо с неприкрытым любопытством. Ощущение создавалось такое, что я попал ко двору властителя одного из бесчисленных карликовых государств, хотя наша хозяйка была не более чем трижды овдовевшей графиней. По крайней мере, так объяснил мне Астольфо.
Всего лишь графиней, и все же она восседала, подобно принцессе, на стуле с высокой прямой спинкой из крепкого дуба, украшенной грифонами, львиными головами и геральдическими лилиями.
Правда, тронного возвышения не было, но вокруг самого «трона» образовалось свободное пространство: присутствующие почтительно держались на расстоянии. И по-прежнему не сводили глаз с меня и Астольфо, словно собрались здесь с единственной целью: как следует нас рассмотреть.
Мы, как и полагалось, выразили хозяйке надлежащее почтение, после чего Астольфо уверенно, без всякой скованности, обратился к ней:
— Синьора Триния, мы явились сюда по вашему повелению.
— По моему приглашению, мастер Астольфо. У меня нет права приказывать вам.
Интересно, почему она кажется столь миниатюрной? Может, из-за размеров стула? На вид ей уже далеко за тридцать, но, благодаря манере моститься на сиденье едва ли не боком, она выглядит ребенком. Выдает ее голос. Голос старой женщины. Еще не дрожащий, но неопределенного тембра и чуть заметно надтреснутый. В светлых волосах проглядывает серебро, и стоит ей повернуть голову, как вокруг возникает нечто вроде переливающегося ореола. Нельзя сказать, что взгляд у нее рассеянный. Просто он устремлен в какую-то точку между нею самой и человеком, к которому она обращается, словно смотрит куда-то внутрь… только вот внутрь себя или собеседника? Поэтому и кажется, что она немного не в себе, хотя говорит достаточно ясно и разумно.
— Вы оказали нам огромную честь своим любезным приглашением, — ответил Астольфо и снова поклонился, сняв крахмальный полотняный берет левой рукой и широко взмахнув правой, будто виолончелист смычком.
— Могу я осведомиться о здоровье вашей супруги и деток? — спросила графиня.
— Увы, я не женат, — вздохнул Астольфо, — и, к несчастью, живу один со своим немым слугой Мютано и этим человеком, Фолко.
Он подтолкнул меня локтем в бок, и я поспешно поклонился.
— Это все слуги, которыми я обхожусь. Согласен, иногда мне кажется, что я веду безрадостное, почти отшельническое существование.
— Но, возможно, именно этот образ жизни позволил вам приобрести умение и искусство, необходимые для культа теней. Мне сообщили, что ваше ремесло требует постоянной и упорной практики.
— Да, я действительно много трудился, но, возможно, человек более способный и талантливый усвоил бы все детали куда быстрее.
Поделиться книгой: