Зеленоглазое чудовище [ Венок для Риверы. Зеленоглазое чудовище]

«Мне пятьдесят лет, и недавно я решила вернуться к мужу, которому пятьдесят пять. Он эксцентричен чуть ли не до лунатизма, но, ясное дело, не может быть освидетельствован как невменяемый. Обстановка в доме невыносима, ибо он отказывается выполнять обязанности, естественные для приемного отца. Короче говоря, моя дочь замышляет вступить в брак, который со всех точек зрения, если забыть о страстной влюбленности, полная катастрофа. Если вам нужны подробности, я готова их сообщить, но прилагаемые мною вырезки из газет за последние шестнадцать лет говорят, я полагаю, сами за себя. Я не хочу, чтобы это письмо было опубликовано, и прилагаю почтовый перевод на пять шиллингов. Насколько я понимаю, этого достаточно для получения от вас личного совета.

Остаюсь и т. п.

Сесиль де Футо Пестерн и Бэгот».

Г. П. Ф. деликатно отложил письмо и вынул из конверта пачку газетных вырезок. «Против пэра возбуждено дело о похищении приемной дочери», — читал он. — «Пэр увлекся нудизмом», «Сцена в мейфэйрском суде», «И снова лорд Пестерн», «Леди Пестерн и Бэгот требует развода», «Пэр выступает за свободную любовь», «Упрек судьи», «Лорд Пестерн становится йогом», «Пэр буги-вуги», «Бесконечное разнообразие».

Г. П. Ф. пробежал глазами текст под заголовками, нетерпеливо хмыкнул и начал строчить ответ. Он еще не завершил работу, когда, мельком глянув в окно, увидел, как из тумана, словно на полупроявленном негативе, выдвинулось плечо. Потом показалось лицо, а к стеклу прижалась пятерня, которая тут же, сложившись в кулак, дважды постучала. Г. П. Ф. отпер дверь и вернулся к столу. Мгновение спустя в коридоре послышался кашель посетителя. «Entrez»[5] — с претензией на модный стиль крикнул Г. П. Ф., и посетитель вошел в комнату.

— Извини за беспокойство, — сказал он. — Я решил, что в такое утро ты наверняка будешь на месте. Дело в ежемесячных пожертвованиях в фонд помощи. Нужен твой автограф на чеке.

Г. П. Ф., не вставая со стула, дотянулся до письма леди Пестерн. Посетитель взял его, присвистнул, внимательно прочел и расхохотался.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Честное слово, ну и ну.

— А вот вырезки из газет. — Г. П. Ф. протянул их гостю.

— Она дошла-таки до точки кипения! Этим должно было кончиться!

— Проклятье, но я не понимаю твоих слов.

— Извини. Конечно, в этом нет смысла, но… Как ты ответил ей?

— Язвительно.

— Можно взглянуть?

— Ради бога. Давай чек.

Посетитель склонился над столом, одновременно читая ответ и нащупывая во внутреннем кармане бумажник. Не отрываясь от чтения, вынул чек и положил его на стол. Быстро поднял глаза, словно намереваясь что-то сказать, но Г. П. Ф. занимался чеком, поэтому он заговорил только дочитав письмо до конца.

— Лихо, — сказал он.

— Вот тебе чек, — отозвался Г. П. Ф.

— Благодарю. — Гость посмотрел на подпись, выписанную небольшими, с утолщениями, каллиграфически аккуратными буквами: «Г. П. Френд».

— Тебе не бывает тоскливо от всего этого? — неожиданно спросил посетитель, показывая рукой на корзину с письмами.

— Здесь много интересного. Много неожиданного.

— В один прекрасный день ты наживешь себе крупные неприятности. Взять хотя бы это письмо…

— Пустяки, — решительно возразил Г. П. Ф.

2

— Слушайте! — сказал Бризи Беллер, оглядывая свой оркестр. — Слушайте, мальчики, я знаю, он кошмарен, но совершенствуется. И еще — пусть даже он кошмарен. Но я уже говорил: его зовут Джордж Сеттинджер, маркиз Пестерн и Бэгот, и для рекламы он наш козырь номер один. Газетчики, не говоря уже о снобах, клюнут на такую приманку, посему одним своим именем он заработал себе выпивку за наш счет.

— Что дальше? — мрачно спросил барабанщик.

— Что дальше! Задай этот вопрос себе. Послушай, Сид, я связал тебя с оркестром решительно и навсегда. Я заплачу тебе полную ставку, как будто ты ее отработал.

— Не в том дело, — ответил барабанщик. — Я в дурацком положении: мое имя сползло в середину афиши праздничного концерта. Скажу прямо: не нравятся мне твои фокусы.

— Да послушай ты меня, Сид. Послушай, парень.

В афише ты остался, так? Я устрою для тебя сольный выход. Вытащу на сцену, поставлю рядом с собой и объявлю лично твой номер, понимаешь? Такого я никому не предлагал, парень. Это что — плохо? При таком повороте стоит ли переживать из-за того, что старый трутень в субботний вечер полчаса будет рвать себя на части в твоем углу?

— Напоминаю вам, — вмешался Карлос Ривера, — что вы говорите о джентльмене, который будет моим  тестем.

— Хорошо, хорошо, хорошо. Полегче, Карлос, полегче, парень! Все чудесно, — пробормотал Беллер, и лицо его озарила знаменитая улыбка. — Все получается по высшему разряду. Все на мази, Карлос. И разве я не сказал, что он растет? Очень скоро он будет совсем неплох. Не лучше Сида, конечно, но, смех смехом, пикантен!

— Как скажешь, — буркнул пианист. — А что там насчет его собственного сочинения?

Беллер широко развел руки.

— Да, парочку слов об этом. У лорда Пестерна появилась идейка. Маленькая идейка по поводу вещицы, которую он сочинил.

— «Крепкий парень — крепкий стрелок», что ли? — спросил пианист и проиграл первую фразу в верхней тональности. — И что за идейка? — прибавил он без всякого выражения.

— Полегче, Хэппи. Этот пустячок, написанный его светлостью, станет небольшим хитом, когда мы его разогреем и преподнесем публике.

— Как скажешь.

— Так-то лучше. Я сделал оркестровку, и получилось недурно. А теперь — внимание. Мне кажется, лорду Пестерну хочется сыграть в этом номере соло. Итак, сначала он жарит один на барабанах, а потом вытаскивает пистолет.

— Бог в помощь! — лениво протянул барабанщик.

— Тут в луче прожектора на сцену выходит Карлос. Ты играешь, как сумасшедший, Карлос. Чтобы жарко стало. На пределе.

Ривера провел по волосам рукой.

— Прекрасно. А дальше что?

— По мысли лорда Пестерна, ты шпаришь на своем аккордеоне, словно взбесился. А когда уже дальше некуда, другой прожектор выхватывает из тьмы его, а он сидит в ковбойской шляпе среди барабанов, потом вскакивает, орет «Йипи-йи-ди», стреляет в тебя — и ты понарошку падаешь…

— Я не акробат…

— Ну ладно-ладно, ты падаешь, его светлость отбывает, а мы в качестве коды играем похоронный марш и свингуем так, чтобы зал качался. Я кладу Карлосу венок на грудь, и несколько официантов на носилках уносят павшего… Ну вот, — после небольшой паузы снова заговорил Беллер, — не утверждаю, что здесь много динамики, но задумка может сработать. Она сумасшедшая, а это хорошо.

— Ты сказал, — начал барабанщик, — что мы кончаем похоронным маршем. Я правильно понял?

— Играем его в манере Бризи Беллера, Сид.

— Все правильно, ребята, — вмешался пианист. — Заканчиваем трупом и приглушенными барабанами. В общем, устраиваем в «Метрономе» веселый вечерок.

— Я категорически не согласен, — заговорил Ривера. Он встал, само изящество в светло-сером костюме с широким розовым кантом. Плечи чуть ли не изогнуты кверху. Бронзовое лицо. Густые волосы убегают блестящими волнами со лба назад. Безукоризненные зубы, маленькие усики и большие глаза, к тому же высок ростом. — Идея мне нравится, привлекает меня. Чуть мрачновата, может быть, чуть старомодна, но в ней что-то есть. Однако я предлагаю небольшую поправку. Будет намного лучше, если по окончании соло лорда Пестерна револьвер вытаскиваю я и я стреляю в него. Его уносят, а я начинаю свое соло.

— Послушай, Карлос…

— Повторяю: намного лучше.

Пианист с издевкой засмеялся, оркестранты заухмылялись.

— Ты предложи это лорду Пестерну, — сказал барабанщик. — Он же собирается стать твоим тестем. Попробуй и посмотри, что получится.

— Я думаю, Карлос, мы сделаем так, как говорит он, — сказал Беллер. — Я думаю, именно так будет лучше.

Двое мужчин смотрели друг на друга. Капризное и лукавое выражение, казалось, наклеил на лицо Беллера какой-то изобретательный кукольник. Да и сам дирижер мало чем отличался от большой искусно сделанной куклы, на бледной резиновой физиономии которой хитроумный мастер нарисовал лишенные всякого выражения глаза с большой бесцветной радужной оболочкой и огромными зрачками. Когда Беллер, пританцовывая, расхаживал по сцене, его губы раздвигались сами собой, обнажая зубы, на полных щеках появлялись ямочки, а уголки глаз начинали лучиться морщинками. Час за часом он улыбался парам, медленно проплывавшим в танце мимо него, улыбался, кланялся, рассекал воздух своей дирижерской палочкой, извивался всем телом в такт мелодии и улыбался. От этой работы он обильно потел и время от времени протирал свое резиновое лицо белоснежным платком. И каждый вечер его мальчики в мягких рубашках и сидевших, как влитые, вечерних пиджаках с серебристыми лацканами и стальными пуговицами напрягали мышцы и легкие, повинуясь пляске его знаменитой крохотной эбонитовой палочки с хромированным наконечником, подаренной ему некоей титулованной особой. В «Метрономе» использовали хром на всю катушку — хромом отливали инструменты, наручные часы музыкантов держались на браслетах из хромированной стали, рояль был выкрашен тусклой алюминиевой краской, чтобы лучше читались на нем хромированные буквы названия оркестра «Бризи Беллер и Его Мальчики». А над музыкантами ритмично раскачивался хромированный маятник гигантского метронома, подсвеченного цветными лампочками. «Хи-ди-хо-ди-ох, — выстанывал Беллер. — Глумп-глумп, гиди-иди, ходи-ор-ду». За это и за то, как Беллер улыбался и дирижировал своим оркестром, хозяева «Метронома» платили ему триста фунтов в неделю, из которых он расплачивался с мальчиками. По условиям контракта он выступал с расширенным оркестром на благотворительных балах, а иногда ублажал танцевальной музыкой частных лиц. «Вечер был грандиозным, — говаривала эта публика, — играл Бризи Беллер» — и все такое. В своем мире Бризи знали многие.

Каждый из его мальчиков тоже имел имя. Каждого величали профессионалом. Бризи отбирал их с бесконечными муками. Каждый попал в оркестр благодаря омерзительному и исключительно трудному искусству поднимать страшный тарарам, известный как стиль Бризи Беллера, и тому, как он смотрелся за этим занятием. Каждый был сексапилен и вынослив. «Чем больше они похожи на тебя, тем лучше у тебя с ними получится», — так считал Бризи. С некоторыми своими музыкантами он готов был расстаться в любой момент, к примеру, со вторым и третьим саксофонами и контрабасом, но пианиста Хэппи Харта, барабанщика Сида Скелтона и аккордеониста Карлоса Риверу он ценил как музыкантов незаменимых. Бризи не покидала тревога, что в какой-нибудь черный день, еще до того, как его публика пресытится Хэппи, Сидом или Карлосом, один из них или все разом поссорятся с ним, им надоест у него играть или случится еще что-нибудь этакое — и они переметнутся в «Ройал Флаш Свингстерс», «Боунс Флэнаган энд Хиз Мерри Миксерс» или «Перси Персонэлитиз». Посему в отношениях с этой троицей Бризи соблюдал особую осторожность.

Сейчас его больше других беспокоил Карлос Ривера. Он был неподражаем. Его инструмент звучал, как орган. Помолвка Карлоса с Фелисите де Сюзе стала хорошей рекламой для Бризи и оркестра. Когда они впервые предстали вдвоем перед музыкантами, Карлос был на верху блаженства.

— Послушай, Карлос, — энергично напирал Бризи, — у меня появилась новая мысль. Что если мы поступим вот так! Пусть его светлость пальнет в тебя, коль ему хочется, но промажет. Понимаешь? На его лице удивление, он идет прямо на тебя, оттягивает затвор и палит, а ты знай себе наяриваешь свое соло и после каждого выстрела кто-нибудь из ребят делает вид, будто в него угодила пуля и выдает необычный звук, и пусть каждый выстрел служит сигналом смены тональности на шаг вниз. А ты, Карлос, только улыбаешься, крестишься, кланяешься с сардонической улыбочкой — и ноль внимания на его светлость. Ну как, мальчики?

— Ну и ну, — рассудительно отозвались мальчики.

— Это можно, — допустил Ривера.

— Лучше, если он под конец сам застрелится и с венком на груди мы вынесем со сцены вперед ногами его.

— А еще лучше, если до того его кто-нибудь прикончит, — мрачно заметил барабанщик.

— Или же он протягивает пистолет мне, я в него стреляю, а патронов в пистолете уже нет, лорд возвращается к барабанам, выбивает смешную дохлую дробь и на этом конец.

— Повторяю, — сказал Ривера, — это возможно. Не будем спорить и ссориться. Вероятно, мне нужно переговорить с лордом Пестерном самому.

— Замечательно! — выкрикнул Бризи и поднял вверх свою крошечную палочку. — Просто замечательно! Продолжаем, мальчики. Чего ждем? Разве нам что-нибудь не под силу? Где новая пьеса? Замечательно! Перед вами. Все довольны? Надулись. Поехали!

3

— Карлайл Уэйн, — говорил Эдуард Мэнкс, — было тридцать лет, но в ней сохранилось нечто детское, не в речи, ясной и уверенной, нет, — в ее взглядах и манере поведения. Ее быстрые движения чем-то напоминали мальчишеские. Еще у нее были длинные ноги, гибкие руки и прекрасное узкое лицо. Одежду она подбирала продуманно, выглядела в ней элегантно, но не слишком об этом заботилась, поэтому всегда казалась одетой хорошо, но по счастливой случайности, а не по умыслу. Она любила путешествовать, но не ради осмотра достопримечательностей, и удерживала в памяти точные, как карандашные зарисовки, незначительные подробности — официанта, группу моряков, женщину у книжного прилавка. Названия улиц и городов, где она встречала этих людей, часто проходили мимо ее внимания; дело в том что по-настоящему ее интересовали только люди. Люди обостряли ее зрение, вдобавок она была исключительно терпимым человеком.

— Ее дальний родственник, кузен, достопочтенный Эдуард Мэнкс, — прервала его Карлайл, — был театральным критиком. Он имел за плечами тридцать семь лет жизни, выглядел романтично, но не чересчур. В своей работе строил из себя грубияна, испытывая некоторые угрызения совести, ибо, несмотря на чрезмерный от природы темперамент, в глубине души он был сама любезность.

— Умолкни! — бросил Эдуард Мэнкс, поворачивая на Аксбридж-роуд.

— Немного сноб, он достаточно умело скрывал это обстоятельство под маской социальной неразборчивости. Он был не женат…

— …испытывая глубокое недоверие к тем женщинам, которые восхищались им…

— …и страх столкнуться с отказом тех, в которых не был вполне уверен.

— Ты проницательна, словно скальпель, — произнес Мэнкс без воодушевления.

— Из-за чего, вероятно, я и не замужем.

— Меня это не удивляет. И тем не менее я часто думал…

— Я умею ладить даже с ужасными мужчинами.

— Когда мы придумали эту игру, Лайла?

— В дешевые любовные романы? Не тогда ли, в поезде, которым возвращались после первых школьных каникул у дяди Джорджа? Он еще не был женат, значит, это происходило шестнадцать с лишним лет назад.

Фелисите исполнилось всего два года, когда тетя Сесиль вышла за дядю, а сейчас нашей красавице восемнадцать.

— Ты права — тогда. Я помню, ты начала словами: «Жил да был очень самодовольный мальчик с дурным характером, и звали его Эдуард Мэнкс. Его великовозрастный кузен, эксцентричный пэр…»

— Даже в те дни дядя Джордж привлекал всеобщее внимание, правда?

— Боже мой, конечно! Ты помнишь…

Обоим были хорошо знакомы случаи анекдотического поведения лорда Пестерна. Они вспомнили его первую ужасную ссору с женой, утонченной француженкой с поразительным хладнокровием, которая рано овдовела и осталась с маленькой дочерью на руках. Спустя три года после свадьбы лорд Пестерн стал приверженцем секты баптистов, пройдя обряд полного погружения в воду. Он пожелал заново, по-баптистски, крестить приемную дочь, для чего окунуть ее в ленивый, облюбованный угрями ручей, протекавший по его сельским владениям… После запрета жены дулся целый месяц, а потом без предупреждения отбыл на корабле в Индию, где немедленно поддался искушению изучить одну из самых суровых разновидностей йоги. Возвратившись в Англию, он провозгласил, что все на свете — мираж, и, тайком прокрадываясь в детскую, пытался заставить девочку принимать эзотерические позы, одновременно смотреть на собственный пупок и повторять: «Ом». Няня возражала, лорд Пестерн ее выгнал, а его жена вернула. Произошла крупная сцена.

— Ты знаешь, моя мама была при этом, — сказала Карлайл. — Ее считали любимой сестрой дяди Джорджа, но это никому не пошло на пользу. Между нею и тетей Сесиль состоялся напряженный разговор; няня в это время находилась в спальне, а дядя Джордж спустился по черной лестнице с Фелисите на руках, посадил ее в автомобиль и увез миль за тридцать в какой-то пансионат, оккупированный йогами. К поискам девочки привлекли полицию. Тетя Сесиль выдвинула против мужа обвинение в киднэпинге.

— Тогда-то имя кузена Джорджа впервые замелькало в заголовках на первых страницах газет, — заметил Эдуард.

— Второй раз — когда он присоединился к колонии нудистов.

— Верно. А третий — когда они чуть не развелись.

— Меня здесь не было, — сказал Карлайл.

— Ты всегда оказываешься далеко от места главных событий. Зато я всегда здесь — работяга-газетчик, которому на роду написано служить связующим звеном с заграницей, где ты чаще всего пребываешь. Ты помнишь, тогда лорда Пестерна захватила идея свободной любви, и он наприглашал в Клошмер множество весьма странных женщин. И в один прекрасный день кузина Сесиль, забрав с собой двенадцатилетнюю Фелисите, удалилась в «Герцогскую Заставу» и начала бракоразводный процесс. Но выяснилось, что кузен Джордж свободно любил только в мыслях — он просто-напросто бесплатно читал своим дамам бесчисленные лекции, а кончил тем, что выпроводил их всех и забыл об этой теме. Бракоразводный процесс был прекращен, но уже после того как адвокаты и судьи устроили оргию подпускания друг другу шпилек, а пресса полностью насытилась скандалом.

— Ты не думаешь, Нед, — спросила Карлайл, — что у него это наследственное?

— Ты намекаешь на безумие? Нет, все остальные Сеттинджеры как будто вполне здоровы. Я полагаю, кузен Джордж просто забавляется. Правда, довольно жестоким образом.

— Это успокаивает. В конце концов, я-то его родная племянница, а ты всего-навсего побочный отпрыск по женской линии.

— Ты смеешься надо мной, дорогая?

— Я хочу, чтобы ты просветил меня по поводу последних событий. Я получила несколько очень странных писем и телеграмм. Каковы намерения Фелисите? Собираешься ли ты жениться на ней?

— Черта с два, — с некоторым раздражением ответил Эдуард. — Этот план созрел в голове кузины Сесиль. Она предложила мне приют в «Герцогской Заставе», когда я лишился своей квартиры. Я прожил там три недели, прежде чем подыскал новое жилье, и, само собой разумеется, слегка приударял за Фе. Теперь мне кажется, что приглашение это — часть глубоко продуманной стратегии Сесиль. Ты ведь знаешь, она — француженка до мозга костей. Она, видимо, пыталась заключить что-то вроде тайного сговора с моей матушкой и, обсудив с ней придурь Фелисите, надеялась договориться о желательности совместных твердых действий двух старинных семейств. Все это ужасно напоминает Пруста. Моя матушка родилась в колониях и ничуть не симпатизирует Фелисите; она сохраняла присутствие духа и несгибаемое величие в продолжение всей беседы и в самом конце сообщила, что никогда не вмешивалась в мои дела и не стала бы вмешиваться, даже реши я жениться, к примеру, на секретарше из Общества за установление более тесных отношений с Советской Россией.

— Потрясло ли это тетю Силь?

— Она сделала вид, будто речь идет о шутке дурного тона.

— А что творится с самой Фелисите?