— Как это грустно! — проговорил Томас, придав лицу соответствующее выражение. — Мне так хотелось бы его увидеть. Скажите, а почему он — национальный герой Эстонии?

— Вы это скоро узнаете, — пообещал Янсен. — Об этом узнает вся Эстония!

Томас потянулся к бутылке, но Янсен решительно отвел его руку:

— Все. Пить вы больше не будете. Сейчас вас отвезут в вашу сторожку, а завтра вернетесь в Таллин и начнете новую жизнь.

— Обязательно начну, — заверил Томас. — Но ведь это завтра. А сегодня еще сегодня. И нельзя же так сразу, без перехода. Во всем нужна постепенность, разве нет?

— Нет, — отрезал Янсен. — И советую, молодой человек, серьезно отнестись к моим словам. Очень серьезно.

В голосе его прозвучала такая угроза, что Томас невольно поежился и быстро согласился:

— Нет так нет. Кто бы спорил. Я никогда не спорю. Когда мне дают хорошие советы, я всегда соглашаюсь. Вы сказали: нет. И я говорю: полностью с вами согласен.

На том же джипе в сопровождении тех же молчаливых охранников с каменными плечами Томаса отвезли на хутор. К счастью, запасы «сучка» еще не были исчерпаны, и Томас отвел душу. Но и в густом хмелю его не оставляла тревожная мысль: что все это значит? Он прикинул, что сможет, возможно, это понять, если найдет ответ на другой вопрос: кто такой этот долбаный полковник Альфонс Ребане, которому ни с того ни с сего вздумалось встревать в его жизнь?

На следующий день Томас на своей «двушке» вернулся в Таллин. Но домой не поехал. Вместо этого загнал тачку в переулок, из которого был виден вход в офис Краба, и стал ждать. Около пяти вечера из офиса вышла Роза Марковна. Она была в светлом плаще, надетом поверх черной хламиды. Охранник подогнал к крыльцу ее машину, небольшой синий «фиат-браво», и услужливо открыл перед ней водительскую дверь. Она отъехала от офиса и свернула к ратуше. Томас последовал за ней. Манера езды у нее была мужская, агрессивная. Томас очень опасался, что потеряет ее из виду. К счастью, она остановилась у табачной лавки купить сигарет. Воспользовавшись этим, он тормознул, подошел к ней сзади и негромко сказал:

— Роза Марковна, я Томас Ребане. Не оглядывайтесь. Мне очень нужно с вами поговорить. Вы сказали, что если что, я могу к вам обратиться.

Она все же быстро оглянулась, но тут же отвернулась и кивнула в сторону своей машины:

— Садитесь.

Томас шмыгнул на пассажирское сиденье.

— Только давайте отъедем в тихое место, — попросил он, когда Роза Марковна села за руль.

Она молча погнала «фиат» к Старому городу. В переулке, примыкавшем к Большой гильдии, заглушила двигатель, закурила коричневую сигарету «More», внимательно посмотрела на Томаса и констатировала:

— Вы похожи на человека, которого жизнь достала по полной программе.

— Я не похож на этого человека, — мрачно возразил Томас. — Я и есть этот человек.

— Что случилось?

— Меня подставили. И теперь достают.

— Вы имеете в виду историю с компьютерами? — предположила она. — Я слышала о ней. Хотите узнать у меня, кто вас подставил?

— Это я и сам знаю. Краб. Но не знаю зачем. И чем больше думаю, тем меньше понимаю. Не те бабки, чтобы городить такую сложную схему. Сами прикиньте: договориться с минчанами, купить сто нормальных «пентиумов», сделать сто муляжей, найти две совершенно одинаковые фуры, все рассчитать. А сколько людей им пришлось задействовать? Нет, тут что-то не то. У меня такое ощущение, что меня обложили. И обкладывали серьезно. Кто? Зачем? Не могу понять. Зачем в это дело ввязался Краб? Ничего не понимаю!

— Вы сообразительны, — одобрительно кивнула Роза Марковна. — Я отметила это еще при первой нашей встрече. Думаю, Крабу приказали.

— Кто?

— Тот, кто мог ему приказать. Вы, вероятно, сами поняли, что он — фигура несамостоятельная. И сделали правильный вывод: для него это не те деньги, чтобы так поступать со старым приятелем, который однажды спас его от тюрьмы. Его нравственность определяется нормой прибыли. Призн?аем это его положительной чертой, хотя в целом он не относится к людям, вызывающим уважение.

— Почему же вы работаете у него? — поинтересовался Томас.

— На мне большая семья. Парализованная тетка, она меня вырастила, две ее дочери, у них дети. А Краб — он не намного отличается от новых хозяев жизни. Разница между ними такая незначительная, что ею можно пренебречь.

— А свои дети у вас есть?

— Нет, — довольно резко ответила Роза Марковна. — И не спрашивайте почему. Давайте вернемся к вашим проблемам.

— Кто мог приказать Крабу? — спросил Томас.

— Точно не знаю. Могу только догадываться. Но своими догадками с вами не поделюсь. Чем меньше вы знаете о них, тем лучше для вас.

— Но зачем? Зачем?! — завопил Томас. — Кому я нужен?! Кому я помешал?!

— А вот об этом у меня нет ни малейшего представления, — ответила Роза Марковна. — Помешать вы вроде бы никому не могли. А кому вы нужны? И зачем? Нет, не знаю. Вы хотите, чтобы я замолвила за вас перед Крабом словечко? Я могу это сделать. Но ничего из этого не выйдет. Можете мне поверить, я знаю, что говорю. Это не его дела.

— Не надо за меня просить, — устало отмахнулся Томас. — Я и сам понимаю, что дело не в Крабе. Я хотел спросить вас совсем о другом. Кто такой полковник Альфонс Ребане? В первую нашу встречу вы спрашивали, не родственник ли он мне.

— Вы ответили: нет, — напомнила Роза Марковна.

— Так оно и есть, — подтвердил Томас.

— Почему же спрашиваете об этом снова?

— Мне сказали, что он мой дед.

Роза Марковна насторожилась:

— Вот как — дед? Кто сказал?

— Какой-то валуй в штатском. Юрген Янсен. Разрешил называть себя Юрием Яновичем. По всему — «контора». И квартира была — в обычном доме, но такая, казенная. Явочная. Или как там у них — конспиративная.

— Юрген Янсен? — переспросила Роза Марковна. — Не хотела бы я иметь с ним никаких общих дел. И он встречался с вами на конспиративной квартире?

— Ну да.

— Это заставляет задуматься. Вы — не его уровень. Если он снизошел до встречи с вами, это означает только одно: важность дела. Даже, пожалуй, чрезвычайную важность.

— Да кто он такой?

— Вы правильно сказали: «контора». В советские времена был полковником КГБ, курировал эстонскую госбезопасность по линии ЦК. Сейчас — член политсовета и оргсекретарь Национально-патриотического союза. Финансы, служба безопасности, стратегическое планирование. Де-юре второй человек в союзе. А по влиянию первый.

— Кагэбэшник у национал-патриотов? — удивился Томас. — Как он у них оказался? Их же отовсюду мели.

— Как видите, оказался. Помните большой процесс над молодыми эстонскими националистами? Впрочем, вряд ли вы о нем знаете, у вас был другой круг общения.

— Почему, знаю, — возразил Томас, задетый такой пренебрежительной оценкой его вовлеченности в общественно-политическую жизнь республики. — Тогда многих наших ребят посадили. Из университета, и вообще. Меня тоже вполне могли посадить. Но я в то время уже сидел.

— После этого процесса Янсен дал интервью радиостанции «Свободная Европа». Заявил, что это было позорное судилище в духе Ежова и Берии.

— Да ну?! — поразился Томас.

— Представьте себе. Его, конечно, сразу отовсюду погнали, но это открыло ему путь в Национально-патриотический союз. Он успел соскочить с тонущего корабля. Тогда многие уже понимали, что корабль тонет, но мало кто сделал практические выводы. Юрген Янсен сделал.

— Не дурак, — оценил Томас.

— Да, этого у него не отнять. И он сказал, что Альфонс Ребане — ваш дед? — повторила свой вопрос Роза Марковна.

— Даже доказывал. И пер, как бульдозер.

— А он не ваш дед?

— Сто процентов. Он просто однофамилец.

— Вы это знаете наверняка? Или только предполагаете? Я хотела бы, Томас, получить на этот вопрос точный ответ. Он гораздо важней, чем может вам показаться.

— Да как он может быть моим дедом? Как? — загорячился Томас. — Они, конечно, хорошо покопались в моем досье. Но главного не раскопали. А в чем главное, я вам скажу. Ребане — это фамилия моей матери, с отцом они так и не расписались. Фамилия у моего отца была Кюннапуу, а не Ребане. И внуком этого Альфонса Ребане, кем бы он ни был, я не мог оказаться ни при каких раскладах. Теперь верите?

— Теперь верю. Но вы ошибаетесь, если думаете, что они не докопались до вашего отца и не знают, что вам дали фамилию матери. Не та фирма, дорогой Томас. Юрген Янсен — профессионал, в этом нужно отдать ему должное.

— А тогда какого же...

— Такого, — прервала Роза Марковна. — Им нужен внук Альфонса Ребане. И они почему-то решили, что на эту роль лучше всего подходите вы. И они заставят вас согласиться на эту роль. В сущности, уже заставили. Вот вам и объяснение всех ваших хорошо организованных бед. Цель? Об этом я только сейчас начинаю смутно догадываться. Очень смутно. И эти догадки не из веселых. У вас есть родственники, о которых никто не знает и у кого вы могли бы надежно спрятаться? Абсолютно надежно. Потому что искать вас будут люди очень серьезные.

— Ну, на Сааремаа, — не очень уверенно предположил Томас.

— Не годится. А где-нибудь в России?

— Нет.

— Плохо дело. Тогда у вас есть только один вариант. Я видела ваше досье. Ваше уголовное дело в Ленинграде не закрыто, а приостановлено. Мой совет покажется вам, возможно, диким, но я его дам. Поезжайте в Питер, отыщите следователя, который вел ваше дело, и потребуйте, чтобы вас отдали под суд.

— Я? Сам? — ошеломленно переспросил Томас. — Потребовать? Да мне же впаяют года три или все четыре!

— Думаю, меньше. Но даже если и три года, это будет для вас не худшим вариантом. Хуже другое: если они не захотят с вами связываться. Но тут вам придется проявить настойчивость.

— Вы не шутите? — с робкой надеждой спросил Томас.

— Нет.

— Но почему, почему?!

— Друг мой, вы влипли в очень плохую историю. В историю, от которой тянет смрадом могильного склепа. Впрочем, нет. Это слишком слабое определение. Вы сами поймете, чем от нее тянет, когда узнаете, кем был ваш однофамилец Альфонс Ребане.

— Кем? — спросил Томас.

Роза Марковна довольно долго молчала. Потом ответила:

— Ваш однофамилец не просто полковник. Строго говоря, он вообще не полковник. Альфонс Ребане — штандартенфюрер СС, командир 20-й Эстонской дивизии СС. Он был единственным эстонцем, награжденным высшим орденом Третьего рейха — Рыцарским крестом с дубовыми листьями. Такие награждения подписывал лично Гитлер.

Господи милосердный! Пресвятая Дева Мария! Святая Бригитта, покровительница влюбленных!

Штандартенфюрер СС!

Командир 20-й Эстонской дивизии СС!

В критических ситуациях Томас всегда полагался на интуицию. А сейчас интуиция подсказывала ему, что Роза Марковна совершенно права: нужно немедленно делать ноги. Рвать когти. Смыливать. Сваливать. Отрываться. Сматываться. Убегать.

До чего же разнообразен и выразителен русский язык. Как жалко, что будущие поколения юных эстонцев не смогут этого оценить. А они не смогут, потому что для них он будет уже языком иностранным.

Да, делать ноги. И немедленно. Он влип в очень плохую историю? Как бы не так! Он влип в историю, от которой тянуло не смрадом могильного склепа. От нее тянуло какой-то доисторической жутью, рвами с тысячами расстрелянных, терриконами детских туфелек — всей этой дьявольщиной, сидящей в темных глубинах памяти даже тех, кто об этом только слышал или читал, кто об этом никогда не думал и не хотел думать.

Роза Марковна молча курила. Лицо у нее было тяжелое, темное, следы былой красоты проступали на нем, как чеканка проступает сквозь патину старинной бронзы.

— Чего вы ждете? — наконец спросила она.

— Нет, ничего. Я еще не очухался. Извините. Почему это вас так взволновало?

Томас не ожидал, что она ответит. Но она ответила:

— В этом человеке все зло мира. На его совести тысячи загубленных жизней. Вся моя семья, моя мать. Я не знаю, для чего Юргену Янсену и его национал-патриотам понадобилось оживлять этот труп. Они не понимают, что делают. Они ворошат заразный скотомогильник. Даже память об Альфонсе Ребане источает трупный яд. Поэтому я и даю вам этот совет: бегите, спасайтесь. Пока не поздно. Может быть, еще не поздно.

Она ткнула сигарету в пепельницу и завела двигатель. Но прежде чем тронуться, проговорила:

— Вы хотели спросить, почему у меня нет детей. Я вам скажу. Потому что я не хотела быть разносчиком заразы. Я не хотела, чтобы в моих детях была хоть капля его крови.

Она помолчала и добавила:

— Потому что Альфонс Ребане — мой отец.

Роза Марковна довезла Томаса до табачной лавки, возле которой осталась его тачка, он пересел в нее и напрямую, не заезжая домой, рванул в Нарву. Он уже знал, что ему нужно сделать. Да, так он и сделает: поедет в Питер и постарается затеряться в многомиллионном городе. А если не удастся — что ж, есть выход и на самый крайний случай: найдет того ментовского капитана и потребует, чтобы его посадили. Черт возьми, он имеет на это право! Совершил он преступление? Совершил. Обязан понести наказание? Обязан. И никто не может ему отказать. Существуют же, в конце концов, права человека!

Но даже если в Питере не захотят поднимать старое дело, тоже неплохо. Пусть этапируют его в Таллин как уголовного преступника, причем рецидивиста. И тогда вряд ли он сгодится на роль внука национального героя Эстонии.

Штандартенфюрер СС!

Командир 20-й Эстонской дивизии СС!

Да что ж тебе не лежится в твоем Аугсбурге? Столько лет лежал, а теперь вдруг начал откапываться! С чего?

Ну нет! Пусть твоим внуком будет кто угодно, но он, Томас, твоим внуком не будет! На фиг, на фиг нам такое родство!

«Жигуленок» Томаса бодро бежал по подсушенному солн-цем шоссе, с каждым километром удаляя его от неведомой и от этого еще более грозной опасности. Но когда до Нарвы оставалось не больше получаса езды, над трассой вдруг появился вертолет и завис над машиной Томаса. Усиленный радиомегафоном голос приказал по-эстонски:

— Томас Ребане! Остановите автомобиль!

И Томас понял: его достали. Его достали не менты и не служба безопасности национал-патриотов. На размалеванной камуфляжной краской вертушке по его душу явилась сама муза истории Клио. Это она отжимала его «жигуленка» к обочине и бубнила по-эстонски через радиомегафон грубым голосом патрульного:

— Томас Ребане, остановите машину и заглушите двигатель! Томас Ребане, немедленно остановитесь!