Помоги проекту - поделись книгой:
Майкл захватил с собой большую коробку конфет. Цветы он собирался купить в Льюисе, в случае необходимости попросив таксиста остановиться у цветочного киоска по пути к Зоу. Из телефонного разговора двухдневной давности с Брендой Миллер, сиделкой Зоу, ее подругой и верной спутницей, он понял, что пока волноваться не о чем. Женщина в возрасте девяноста двух лет обычно испытывает слабость и недомогание, но Бренда считала, что врач, позвонивший ей в тот день, даже преувеличивал, когда заявил, что у тети начальная стадия болезни Альцгеймера.
— Я подумала, хотя не сказала, что человек ее возраста едва ли может пребывать в ранней стадии чего бы то ни было…
— Я приеду в четверг, и мы вместе посмотрим, — сказал Майкл. — Она ведь не хочет, чтобы Зоу отправилась… ну, в частный санаторий, или приют, или что-то в этом роде, не так ли?
— Об этом не было сказано ни слова. Мы ведь знаем, что это попросту убило бы ее.
И вот он наконец приехал к ней с конфетами и цветами — букетом золотистых роз и розово-желтых люпинов. Он поцеловал ее, а она, как обычно, тепло улыбалась. Ее голос стал немного слабее, а движения — медленнее. Вместо палочки, а потом и двух палок, помогавших ей при ходьбе, она теперь использовала ходунки.
— Эту штуку перестали называть рамой Циммера, — сказала она. — Ты разве не заметил? Думаю, что это связано с антинемецкими предрассудками или, может быть, неприязнью к ЕС.
Нет, о начальной стадии Альцгеймера не могло быть и речи.
Бренда подала обед, после чего обе женщины с удовольствием съели несколько конфет. Когда Майкл навещал Зоу, она пропускала свой обычный послеобеденный сон. В таких случаях она просто ложилась пораньше. Она не хотела спать, когда он навещал ее. Кроме того, сегодня она должна была ему кое-что рассказать; это было нечто крайне важное и очень личное, поэтому она попросила, чтобы Бренда на полчаса оставила их наедине. Хотя и двадцати минут должно было вполне хватить. Бренда восприняла это совершенно спокойно, без всяких обид. В конце концов, она всегда потом может расспросить старушку.
Майкл видел, что Зоу поела совсем немного — какой-то микроскопический кусочек жареного палтуса, тончайший ломтик хлеба и эти две конфеты. Он также заметил, каким бледным стало ее лицо… мертвенно-бледным… Нет, он боялся даже мысленно произносить эти слова. Конечно, возраст не мог не сказываться. Тем не менее эти перемены неприятно поразили его. Равно как и глаза — они потеряли свой былой голубой цвет и стали серыми, как стоячая вода. Замечательные голубые глаза — это первое, что Майкл прежде всего запомнил, когда она много лет назад чмокнула его в щеку на железнодорожной станции Льюиса.
— Садись, мой дорогой, — сказала Зоу, когда они остались наедине в ее небольшой комнате, куда обычно приглашали нечастых гостей. — Сынок. Я всегда считала тебя сыном. Надеюсь, что ты не возражаешь.
Он обхватил ладонями ее руку и не отпускал ее.
— В моем возрасте, Майкл, уже пора задумываться о смерти. Каждый должен об этом думать, и здесь нет ничего страшного. Каждый раз, когда я вижу тебя, я понимаю, что, возможно, не увижу тебя снова. Я не хочу говорить о твоем отце и уверена, что ты тоже, но есть одна вещь, о которой мне нужно тебе рассказать. На самом деле даже две вещи.
Это произошло в последний раз, когда я его видела. Он был один, оставил Шейлу дома. Бедняжка Шейла! Мне она не нравилась, но было жаль ее — так же, как когда-то тебя. Но думаю, тебе больше повезло, Майкл.
— Знаю, знаю, — ответил он, — ведь ты отыскала меня и привезла сюда. — Он хотел добавить «и стала для меня матерью», но боялся, что заплачет.
— Нет, я не это имела в виду. Я хотела сказать — потому что тебе удалось избавиться от него. Я сейчас расскажу тебе, о чем он тогда меня попросил. Думаю, об алиби. Я знаю, что это такое, но понятия не имею, что означает само слово. Но ты ведь юрист…
— В переводе с латыни это означает «пребывание в другом месте».
— Правда? Так вот о чем он просил меня, когда явился сюда один. Чтобы я обеспечила ему алиби.
Майклу хотелось сказать, что он не слышит всего этого. Он все же промолчал, но про себя подумал, что, вопреки всем признакам, старость все-таки берет свое.
— Алиби?
Лицо Зоу, уже и так глубоко изрезанное морщинами, еще больше сморщилось, когда она, казалось, предприняла сосредоточенное усилие разобрать то, что сама сказала.
— В другом месте, говоришь? Он хотел, чтобы я сказала, что он был в другом месте. То есть если бы кто-нибудь спросил, то я должна была сказать, что он был здесь, со мной.
— Но когда, Зоу? Как это произошло?
— Это случилось лет двадцать назад. Мне нужно было сказать, что он был здесь со мной и провел целый день. Кажется, в мае…
— Тебе нужно было спросить, зачем это ему. — Майкл начинал испытывать нетерпение. — Нужно было спросить, кто может задавать тебе вопросы о нем.
— Я не хотела ничего знать, — ответила она. — Я просто чувствовала, что произошло что-то ужасное. Я ведь знаю его. Я тогда ответила, что не собираюсь лгать. Кажется, он удивился. Сказал: ты же моя кузина, ты член моей семьи. — Зоу глубоко вздохнула. — С тех пор мы виделись всего несколько раз. Он написал мне, что отправился в приют «Урбан-Грейндж» и что сообщил управляющему, что единственная его наследница — это я. Тогда, видимо, ему удобно было говорить, что я его единственная кузина.
— А его жена? Она к тому времени уже умерла?
Майлу было, в общем-то, все равно, но ему показалось, что Зоу ждала этого вопроса.
— Она умерла в июне тысяча девятьсот восемьдесят пятого, через несколько недель после того странного визита по поводу алиби. А еще через пять или шесть лет он оказался в числе обитателей «Урбан-Грейндж». Шейла стала много пить, и еще она пичкала себя огромным количеством таблеток. Было назначено следствие, которое пришло к заключению, что причиной смерти стал несчастный случай. — Зоу вытерла салфеткой верхнюю губу и лоб. — Вот и все. Больше мне нечего добавить. Но кто-то должен был это знать, и кто, как не ты, мой мальчик?
Обычно Уинвуд-младший всегда засиживался до вечера. В восемь Зоу нужно было ложиться. Майкл и две старушки сидели возле больших створчатых окон и беседовали о том, что делали в те недели, прошедшие с момента его последнего визита. Что касается Зоу и Бренды, то они занимались одним и тем же: читали газеты и романы, смотрели телевизор, совершали короткие прогулки — Зоу в инвалидном кресле, а Бренда — позади, на своих ногах. Они не раз говорили, как им повезло. Жить здесь, в собственном доме, рядом с надежным человеком, который делил с Зоу это счастье и покой. Майкл рассказал о том, как встретился с друзьями детства, но умолчал про отрезанные руки. По-видимому, об этом они ничего не слышали.
Бренда вышла из комнаты, чтобы приготовить чай, и тогда Майкл, затаив дыхание, быстро проговорил:
— Зоу, пожалуйста, живи ради меня. Не умирай. — Он с трудом верил в то, что произносит это. — Ты — это все, что у меня есть.
— Это я должна была тебе сказать. Как бы то ни было, у тебя ведь есть дети.
— Знаю. Мне очень повезло в жизни. — Странно, как мало он думал о собственных детях. — Ладно, забудь о том, что я сказал.
— Не думаю, что мне легко будет это забыть, — усмехнулась Зоу. — Нечасто кто-нибудь в моем возрасте слышит такие слова.
Перед отъездом он поцеловал обеих женщин, потом снова обнял Зоу и прижался к ней щекой. Дольше обычного. Он хорошо понимал, что может и не увидеть ее снова…
— Что будем делать?
Прошло три дня, а Фрея все еще кипела от возмущения.
— Да ничего, — ответила Джудит. — Не думаю, что это чем-то кончится. Через две недели у вас свадьба. Мы ведь не хотим семейной ссоры, не так ли? А здесь точно разразится буря, если ты надумаешь рассказать бабушке о том, что видела. Все это пройдет, не забивай себе голову.
— Но ведь он же обнимал ее за талию, мама! Он целовал ей руку!
Джудит засмеялась.
— Это не смешно! Они ведь твои
— Это всего лишь показывает, как сильно все изменилось. Даже когда я была в твоем возрасте — а это было не так давно, как тебе кажется, — у стариков не было подружек и они не водили их в лондонские рестораны. Подружки не носили четырехдюймовые каблуки, а дедули не обнимали их у всех на виду. Старики, возможно, могли быть богачами, содержащими любовниц, только в число последних явно не входят женщины их возраста. Ты действительно уверена, что дама была его ровесницей?
— Ну да. Правда, она слишком хорошо выглядела для своих лет.
— Вот видишь, как это ободряюще звучит для женщин, Фрея. Ты ведь не всегда будешь молодой. Вот когда тебе стукнет семьдесят, ты оценишь, что иметь партнера рядом не так уж плохо.
— Но как же моя бедная бабушка?
— Чего глаза не видят, о том и сердце не печалится. — Джудит ненадолго задумалась. — Ты точно уверена, что это был он?
— О, мама!
Очень многие любовные истории заканчивались из-за того, что влюбленные после окончания школы, в которую вместе ходили, поступали в разные университеты. По мнению Алана, так происходило потому, что в те времена среди желающих получить высшее образование девушек было гораздо меньше, чем теперь. Но Дафни-то как раз поехала в Кембридж, а он год спустя отправился в Рединг, и хотя они обещали писать друг другу — в те времена междугородняя и международная связь стоили слишком дорого, — их письма становились все более редкими, пока наконец и вовсе не прекратились. Кроме того, их отношения — тогда редко использовали такое слово — были довольно странным. Из-за сильного сексуального аспекта их встречи обязательно должны были носить уединенный характер. Пойти вечером в кино и поцеловать друг друга на прощание — это было не для них. Нет, они занимались любовью, целовались взахлеб, любовались друг другом, полностью отдавались своей страсти — со вздохами и стонами. Последующий разговор обычно заключался в планировании очередного свидания: когда они могут это сделать, где ей лучше припарковать отцовский автомобиль, чтобы не заметили соседи, где он будет ее ждать. Но только не куда им отправиться — место встреч всегда было одним и тем же. У Болдуинс-хилла, рядом с лесом. Теплыми летними ночами, посреди поросших густой листвой и тихо покачивающихся деревьев. На зеленых лужайках и иногда, в порыве безрассудства, возле гладкого ствола большого бука.
А знали ли ее родители, где они проводят время? Конечно, они никогда не говорили о родителях. Но когда Алан случайно спросил об этом, Дафни ответила, что отец с матерью уехали повидать родителей ее подруги, с которой она ходила в школу. Они жили на Сант-Джонс-роуд, то есть достаточно далеко, чтобы она могла спокойно взять автомобиль и ни о чем не беспокоиться. Судя по всему, отец с матерью доверяли ей. Это было предвкушение его собственного крайне опасного алиби с Робертом Флинном. Тайное обычно становится явным… Эта фраза никогда ему не нравилась, но сейчас представлялась вполне уместной. Предположим, что в те дни случился бы перерыв в учебе; предположим, она поступила бы с ним вместе в университет Рединга. Это вызвало бы кое-какие вопросы, поскольку ее родители очень хотели, чтобы дочь пошла именно в Кембридж. Престиж все-таки. А что она для него? Любовь? Похоть? Возбуждение? Все вместе? И она отправилась в Кембридж.
Алан начал встречаться с Мелани, но ее смех действовал ему на нервы, и тогда он бросил ее ради Розмари, которая, как он искренне надеялся, будет так же бредить сексом, как и Дафни. Ему казалось, что он утвердился в качестве бойфренда, а Розмари — в качестве его подружки, и теперь их единственная цель — затащить друг друга в постель или в крайнем случае на заднее сиденье взятого напрокат автомобиля. Но Розмари все-таки выдержала — о, какую стойкость она проявила! — и уступила ему лишь шумную брачную ночь в одной из гостиниц Торки.
Правда, потом все наладилось и ему было грех жаловаться. Насколько он мог понять, ей — тоже. Вопросы секса они не обсуждали. Розмари никогда бы не решилась, поскольку сама тема слишком смущала ее. Должен ли он был жениться на Дафни? Снова отыскать ее? В конце концов, он знал, где она жила. На холме, напротив того места, где они нашли водоводы, и неподалеку от Уорлок-хауса, рядом с домом, где жил мистер Уинвуд — один, без жены и сына. Возможно, ему удалось бы ее найти. Это означало бы бросить Розмари и выдержать все сцены и суматоху, которую потом устроят ее и его родители. Но его жизнь нельзя было назвать несчастной, скорее, скучной и однообразной. Зато у него были собственные дети и внуки.
Он ехал на метро в сторону Гамильтон-террас, чтобы провести ночь с Дафни. Именно так он называл свою цель. Выражение «заняться сексом» или что-нибудь еще более откровенное в те дни, когда он в последний раз занимался с ней любовью, не использовалось. Тогда он был молод, а теперь — уже старик, но это беспокоило его меньше, чем та ложь, которую он произнес в глаза Розмари. Отговорка в виде Роберта Флинна теперь его не устраивала, метро было открыто допоздна, и с какой стати ему оставаться у Флиннов на ночь? Все это выглядело абсурдным. Прошло несколько лет с тех пор, как он видел Роберта в последний раз и говорил с ним, и все же они с Розмари упоминали его в своих беседах. Чтобы сделать свою ложь более правдоподобной, Алан даже описывал его дом, потому что знал, что Розмари всегда нравились рассказы об интерьерах, о здоровье Роберта — по сравнению со здоровьем Алана, и о его одиночестве, поскольку его жена опять уехала куда-то со своей сестрой. Нелепо и неправильно. Довольно о Роберте, теперь его ждет встреча со старыми школьными друзьями. Мероприятие будет проводиться не в школе Бэнкрофта, где он учился, а по каким-то невыясненным причинам в Дорсете, в одной из отреставрированных деревянных таверн, с баром и большим банкетным залом — посреди графства Харди. Он с ужасом думал, как будет потом описывать это место, когда Розмари попросит его рассказать. Он уже боялся, он слишком привык лгать. Неужели получится? Это почти преступление.
Тем вечером они с Дафни не пошли в кафе на обед. Она приготовила обед сама.
— Что мне тебе приготовить, дорогой?
— О, что угодно, — ответил Алан. — Не имеет значения.
— Но что тебе нравится больше всего?
— Ну, то, что больше никто не делает. Стейк и почечный пирог.
Он был уверен, что она забудет. Его выбор казался не похожим ни на одно из блюд, которые она умела готовить. Естественно, она любила жареных кальмаров и ризотто — как в ресторане, который они посетили на прошлой неделе.
Она не стала надевать для него в этот вечер что-то особенное. На ней было простое платье, которым он так восхищался во время их первого — через столько лет — свидания. Он мог точно сказать, что Дафни старательно избегает какой-либо церемонии или праздничности. Когда Алан вошел, они поцеловались, затем легли на уже знакомый диван, заключив друг друга в объятия и шепча на ухо то, что когда-то давно называлось «сладкой чепухой». Они выпили довольно много хереса, и в голове у Алана всплыли знакомые строчки — из Шекспира, естественно, — об алкоголе, который вызывает желание, но сводит на нет удовлетворение. Но ему не нужен был никакой возбудитель, чтобы усилить желание. А что до прелюдий, он решил совсем не думать об этом, хотя эти мысли все равно лезли в голову…
Стейк и почечный пирог получились превосходными — как и должно было быть, — и ему стало стыдно, что он позволил себе усомниться в Дафни. Они выпили красного вина с сыром, после чего Дафни поставила что-то из Баха. Она никогда не ассоциировалась у него с Бахом и вообще с музыкой, но тихая мелодия успокоила его, на что, видимо, Дафни и рассчитывала. Ни с того ни с сего она вдруг сказала:
— Это вообще не имеет никакого значения. Помню, что мы были там… что занимались этим…
— Знаю.
Они пошли наверх, обнявшись. Она выключила свет, все — кроме прикроватной лампы. Через окно Алан мог видеть лес и зеленую лужайку, разросшийся папоротник и переплетающиеся ветви деревьев.
— Ты же психолог, — сказал Фрея. — Ты умеешь это лучше, чем я.
Ее сестра привычно закатила глаза:
— Ты хочешь переложить с больной головы на здоровую…
— Но ведь я не могу, Фен! Разве не так? Я ведь в субботу выхожу замуж, а потом на целых две недели уезжаю в Марокко. Я и в самом деле хотела бы переложить ответственность на тебя. И лучше было бы подождать с этим до моего отъезда. Выбери время, когда дедушки не будет дома. Это очень важно.
— И так ясно, — сказала Фенелла. — Для меня это трудно. Нужно, чтобы кто-нибудь посидел с детьми, их я с собой взять не могу. Ну а если она расплачется?
— Детей заберет мама. Она даже будет благодарна тебе за то, что ты избавишь ее от необходимости говорить это самой.
— Расскажи мне все снова, и поподробнее! Не хочу понять все превратно.
Розмари долгие годы придерживалась принципа: не слишком переживать по поводу того, чем занимается ее муж. Сюда относилось следующее: как он проводил время, когда работал, когда встречался с друзьями-мужчинами, — у него, конечно же, не было никаких подруг; его интересы — связанные с политикой и прочими подобными вещами, а также любые вопросы, связанные с эксплуатацией или ремонтом его машины. Вот почему она никогда не расспрашивала его о Роберте Флинне. Старания Алана получше запомнить детали дома, в котором он никогда не был, были напрасны, потому что Розмари не расспрашивала его об этом. Поэтому когда он возвратился из Дорсета — после встречи старых школьных друзей — она лишь спросила, понравилось ли ему. Она была слегка удивлена, когда он с непонятным упорством принялся рассказывать, что они ели на банкете в Большом зале и как он обрадовался, что ночевал один в забронированном для гостей номере гостиницы. Она просто сказала, что рада, раз ему так понравилось. В вечернем репортаже на Би-би-си передали о серьезной задержке поездов на Большой Западной линии в субботу днем, и Розмари беспокоилась, чтобы это не помешало Алану добраться домой. Но тот уже давно заготовил нужный ответ — о том, что задержали только поезд в Пензанс, а сам ехал в совершенно другом поезде и, слава богу, не опоздал.
Медно-красный шелковый костюм больше не висел в коридоре, у комнаты для шитья — теперь он переместился в их спальню. Словно Ахав Илии или оруэлловский Гордон — фикусу, Алан громко сказал:
— Нашел ты меня, враг мой?[18]
Но он не возражал, он теперь на все был согласен. Он был счастлив. Он знал, что такого не должно быть, что это неправильно. Вывести Розмари куда-нибудь на ужин в тот вечер было бы просто ужасно. Прелюбодеяние такими поступками не компенсируешь, но он уже спросил, и она согласилась. Она сказала, что могла бы даже надеть костюм, но все-таки удержалась. Его нужно будет впервые надеть на свадьбу Фреи. Лучше придерживаться первоначального замысла.
Он совершенно забыл о свадьбе Фреи, и на мгновение его солнечное небо закрыли тучи, когда он вспомнил, что пообещал Дафни провести субботнюю ночь вместе с нею. Он понятия не имел, как теперь все устроить. С другой стороны, у него возникла отличная идея: на свадьбе он получит шанс поговорить с сестрой Розмари и намекнуть ей, что ей и Розмари не мешало бы съездить куда-нибудь вместе отдохнуть. Например, в Швейцарию. Сам он не очень любил Швейцарию, и это стало бы серьезным поводом для Розмари — которая обожала эту живописную страну — поехать туда вместе с Элизабет. Медно-красный шелковый костюм тихо покачивался у открытого окна, демонстрируя с раздражающей очевидностью неровно простроченные отвороты.
Во время прогулки в тот же день он присел на скамейку под деревом и попробовал набрать телефон Дафни. Однако соединения так и не произошло, и мобильный телефон издавал лишь какой-то пронзительный шум. Однако вечером на балконе ему все-таки удалось тайком поговорить с нею. Оба решили, что будь что будет и что в таком случае он приедет к ней в четверг.
Видимо, он все-таки выбрал для свидания не совсем удачный момент. Проведя прекрасный день с
Дафни, забыв о собственном решении не заниматься днем любовью на диване, он мог бы, наверное, уехать от нее на час раньше. Но вместо этого в половине восьмого отправился на станцию метро на Уорик-авеню, потом на «Оксфорд-Сёркэс» пересел на поезд Центральной ветки, следующий до «Тейдон-Бойс».
По четвергам магазины Уэст-энда не закрываются долго, намного дольше обычного. Пожилая женщина с пакетами из «Селфриджа»[19] и «Зары», сидящая в дальнем углу вагона, не привлекла внимания Алана. Однако его самого Элен Бэчелор сразу же узнала, но решила не обнаруживать себя.
Вероятнее всего, она так бы все и оставила, если бы на следующий день не отправилась в Лоутон навестить своего шурина Джорджа, который поправлялся после сердечного приступа. Приступ случился не самый серьезный, но игнорировать такие вещи было никак нельзя. Оставив букет цветов и коробку шоколадных конфет «Нестле», она пожелала Джорджу скорейшего выздоровления и уехала, чтобы побродить по магазинам на Хай-роуд. Свою машину она оставила на единственном свободном месте парковки, которое отыскала с трудом. Что в полдень пятницы вовсе неудивительно. Розмари тоже вышла за покупками — правда, с единственной целью купить себе запасную пару колготок, на случай, если порвутся те, которые она наденет на свадьбу.
Раньше они встречались лишь однажды. И сейчас Розмари прошла бы мимо нее с неопределенным ощущением того, что где-то видела эту женщину, но
Элен, оказавшаяся более наблюдательной и к тому же обладавшая более острым зрением, сама с ней поздоровалась:
— Здравствуйте, Розмари, как поживаете?
Женщина сказала, что все хорошо, поблагодарила Элен, а сама подумала, что еще та собирается у нее спросить и зачем вообще люди задают все эти вопросы.
— Какое совпадение! — сказала Элен. — Я не видела ни одного из вас уже несколько лет, и тут вдруг внезапно встречаю вашего мужа, — она забыла, как его зовут, — в метро в четверг вечером, а вас — на Хай-роуд в пятницу. Я села в поезд на Бонд-стрит, а он — на Оксфорд-Сёкэс.
Розмари промолчала. Она лишь неопределенно кивнула. Женщина — кажется, ее звали Элен? — принялась рассказывать ей о Джордже, о бедняге Джордже и о его сердце, которое тот никогда не берег. Розмари извинилась, сказав, что торопится, и в некотором изумлении отправилась покупать колготки. Эта Элен, должно быть, ошиблась. Конечно, ошиблась! Она, наверное, выпила — судя по ее виду.
Алан был дома. Она взяла новую пару колготок к себе в спальню и вышла к нему на балкон. Он что-то читал. Должно быть, стихи или что-нибудь из классики. Ее мало интересовало то, что он читал, ей это всегда казалось пустой тратой времени. Он оторвался от книги, улыбнулся и произнес что-то о том, как приятно посидеть с книгой на солнце.
— А что ты делал в метро на Оксфорд-Сёкэс вчера вечером?
Вместо того чтобы покраснеть, чего с ним обычно не происходило, он побледнел. Она этого не заметила, но заметил он сам — скорее почувствовал, как кровь отхлынула от щек. Не в силах что-то сказать, он стиснул кулаки, потом все же пришел в себя. Замешательство длилось несколько секунд.
— Я поехал в клуб Роберта, и там мы расстались. На Кавендиш-сквер.
— А я думала, что Оуэн повезет тебя на выставку в Норфолк…
Зачем ему какая-то сельскохозяйственная выставка и зачем его сыну, который живет и работает в Винчестере, отвозить его туда? Это была самая ненадежная и неожиданная отговорка. Но он ее озвучил. А она — запомнила…
Глава десятая
Не имея особой одежды для подобных случаев, Алан надел на свадьбу свой лучший вечерний костюм, однако первый же мужчина, которого они увидели, был одет в костюм для утренних и дневных торжеств. День выдался отличный, очень теплый и солнечный. Он не думал, что здесь есть сад, но он при гостинице был — большой, с лужайками, множеством роз, кустарником, высокими деревьями и палисадником у самого берега реки.
Человек, облаченный в наряд йомена[20], которого Розмари назвала церемониймейстером, провожал гостей внутрь большого шатра, примыкавшего к заднему фасаду гостиницы. Заняв место в очереди гостей, Алан увидел впереди и позади себя нескольких женщин, одетых весьма элегантно по сравнению с бедняжкой Розмари. Он внезапно почувствовал к ней невероятную жалость, и ему стало стыдно. Эх, если бы кто-нибудь подошел сейчас к ним и сказал, как хорошо она выглядит, или даже поинтересовался, где она купила свой костюм… Но никто ничего подобного не сделал, и вскоре они уже обменивались рукопожатием с Дэвидом и целовали Фрею. Розмари, которая уже посетовала на то, что странно, должно быть, видеть невесту и, если уж на то пошло, жениха до начала церемонии, вспомнила пословицу:
— Благословенна невеста, на которую падает луч солнца…
Алан сомневался, что вздрогнул бы при этих словах полгода назад. А сейчас он вздрогнул. Мог ли он представить, что Фрея удостоит его таким взглядом? Она стояла в белом кружевном платье, с огромным букетом белых роз в левой руке, а ее глаза вдруг сузились, замерли на нем всего на несколько секунд и осуждающе сверкнули. Или, может быть, ему показалось? Выйдя в сад, Розмари разыскала Джудит, Фенеллу с мужем и направилась к ним. Было бы лучше подойти к незнакомым людям и представиться, но Алан знал, что Розмари так никогда не сделает. Он подумал — или, возможно, ему вновь показалось, — что и другая его внучка бросила на него взгляд, который, с одной стороны, нельзя назвать враждебным, но, с другой, в нем сквозило некое порицание, свойственное матери, недовольной своим непослушным ребенком. У Джудит на лице была ироническая улыбка, наполовину скрываемая широкими полями дамской шляпки. Он наклонил голову под шляпой, чтобы поцеловать ее, и вдруг понял: они все знают. «Моя дочь и мои внучки знают. Так же, как и Элен Бэчелор…»
Тучи над его головой сгущались. Алан почувствовал настоящий страх. Не за себя, а за Розмари — за то, что она может сделать. То, что, вероятно, он не мог предусмотреть. Он понимал, что невозможно представить, как среагирует женщина, как бы хорошо и долго он ее ни знал, когда столкнется с ситуацией, совершенно чуждой для нее, выходящей за рамки ее образа жизни и всех, кого она знает. Это могут быть слезы вперемешку с криком, громкими угрозами и — не дай бог! — озвученным намерением совершить самоубийство.
— О чем задумались? — весело приветствовала всех Розмари. К ней только что подошла какая-то женщина, которую представила Фенелла, и похвалила ее красивый костюм.
Алан промолчал. Что он мог сказать? Конечно, это неправда. Еще одно представление — на этот раз Фенелла познакомила их с мужем женщины:
Поделиться книгой: